Рис. 27: р. Манья

Сосьвинская сельдь – совершенно особая, водящаяся только в реках Северная Сосьва и её притоке Ляпине. Небольшая рыбка до 12 см длиной, из породы лососей, очень жирная в нижнем и среднем течении Северной Сосьвы, и уже значительно "суше" в верховьях рек. Как говорили старожилы, к нам она приходила уже "наглотавшись песка". Ловили её бригады гослова и поставляли на Березовский рыбзавод. Там её солили с применением более 25 видов пряностей, фасовали в деревянные 10 литровые бочоночки и она уходила прямиком в Москву – за пять лет пребывания там мне не удалось ни разу даже попробовать эту рыбку из спецпосола. Местные жители солили её самостоятельно с применением 2-3 специй. Разброс её вкуса при этом был значительным и зависел от многих факторов, в том числе, и от давности посола. Я и сейчас считаю, что хорошо приготовленный сырок был лучше этой сельди домашнего посола.

Объектом массового лова был и щокур (пелядь). Это крупная, до 3 кг, сиговая рыба умеренной жирности. Водилась, в основном, в больших водоёмах-старицах. Ловилась ставными сетями и в больших количествах поздней осенью. Её складировали прямо на месте в специально вырытых ямах, а потом по зимникам вывозили на оленьих нартах в Саранпауль. Продавалась она по цене 50 копеек за рыбину. Зимой её кушали в виде строганины. Заносишь рыбину из чулана домой, через полчаса у неё сдираешь оттаявшую шкуру, потом опять на полчаса на мороз, потом строгаешь с неё вдоль стружку острым большим ножом. Или, если дело летом, солишь рыбину со всех сторон, заворачиваешь в сырую мешковину и на сутки в прохладное место. Потом режешь и кушаешь малосольной – всё очень вкусно.

По Северной Сосьве осенью шла знаменитая сибирская белорыбица – нельма, но нам её ловить не приходилось. В низовьях Ляпина, в районе села Ломбовож водилась стерлядь и осётр, но мы их тоже не ловили. Хотя, как стало известно позднее, через несколько лет эта рыба появилась и в Саранпауле.

Из других видов рыб, имеющих промысловое значение, были щука и окунь. Водились они в несметных количествах, но ловили их не для собственного питания, а кормления различных зверей – норок и лисиц на звероферме и домашних собак. Для себя иногда ловили язя, налима. Особая статья – это таймень. Крупный, красивый лосось-хищник был желанным объектом любительской рыбалки на спиннинг, дорожку, на "мышь". Средний вес был 5-8 кг. Отдельные экземпляры, пойманные на дорожку, достигали 20-30 кг. Лично мне и моим знакомым таких гигантов ловить не приходилось – это была добыча местных жителей. Да и мелкие особи, надо прямо сказать, ловились совсем не часто, как бы хотелось. И вообще, тайменя на спиннинг можно было поймать только в верховьях и среднем течении рек – притоков Ляпина – Ятрии, Манье, Хулге. Был таймень и в Ляпине, но его ловили только местные жители, в основном, на мышь и дорожку. Один из пойманных в то время экземпляров весил 37 кг. В верховьях горных рек и их притоках водилось много хариуса, но в промышленных масштабах его никто не ловил. А геологи-съёмщики, которые работали там летом, ловили его на "кораблик" и мушку.

Осенью 1962 года, когда закончился полевой сезон, в районе работ Няйской партии обнаружилось какое-то слабое рудопроявление с радиоактивной "засветкой" по контакту гранитного массива Мань-Хамбо со сланцевыми породами. По результатам рассмотрения было принято решение на этом месте открыть круглогодичный участок с горными работами. Если там обнаружится что-то более весомое, то участок бы превращался в круглогодичную партию. Чепкасов В.А. предложил мне поехать туда исполняющим обязанности начальника участка. Я почувствовал у него веру в то, что там что-то может быть, и, кроме этого, он предложил мне включить в свою сферу деятельности и п. Толья со всем, что там было. И я сразу согласился. Было понятно, что при обнаружении в горах чего-то серьёзного, Толья автоматически становилась базовым посёлком для дальнейшего разворота работ в этом глухом районе.

Через несколько дней вылетел в Толью. Там постоянно жила семья Васильевых, которые были оформлены у нас сторожами посёлка. Жили они в большом коттедже и взяли меня к себе в одну из комнат. Люди они были пожилые, весьма спокойные, но, видимо, с трудной судьбой. Надежда до войны работала шеф-поваром известного ресторана в г. Харьков, эвакуироваться не успела и жила и работала при немцах в оккупации. После возвращения Советской власти она попала под проверочный каток спецслужб и, в конце концов, оказалась на Севере, где и нашла своего Николая. Это был очень тихий мужичок небольшого роста. Детей у них не было. В Толье они жили уже долго. Лет через 5 они усыновили мальчика, а в 1970 году им управление выделило квартиру в Тюмени.

В августе этого же 1970-го года я и ещё двое из Североуральска прилетели в Усть-Манью в отпуск, взяли лодку и на моторе пошли сначала вниз по Северной Сосьве, а потом вверх по Волье и, поднявшись по реке на 160 км, в районе перевалбазы, встретили лодку, которая поднималась в Толью вместе с Васильевой. Встреча была очень неожиданной и тёплой. Она всё и рассказала, что им дали квартиру в Тюмени, а она едет в Толью собрать вещи на самолёт, который должен прилететь за ней через несколько дней.

Жили они все эти годы в Толье одни и обеспечивали промежуточную радиосвязь между некоторыми отрядами геологов и буровиков. Сейчас она должна была рацию демонтировать и спрятать в условном месте. Я попросил её не делать этого и оставить её нам для связи с геологами в Усть-Манье. Это, конечно, было нарушение всех и всяческих инструкций, но она пошла мне навстречу. Мы же прошли на лодке до устья р. Толья, прожили там две недели и поднялись по р. Толья до посёлка. Оттуда я связался с геологами в Усть-Манье, и они попутным вертолётом забрали нас из посёлка вместе с рыбой. Однако вернёмся в 1962 год.

Васильевы мне сказали, что на одной из баз брошен старый токарный станок – тогда это был большой дефицит. Я связался с экспедицией, и мне прислали тракториста для поездки туда. Тракторист оказался Огнев Коля – плотный рыжий малый, заядлый картёжник, которого я знал и в Саранпауле. Был это почти местный кадр из кооперации. Одно время он возглавлял участок в п. Хурумпауль по выжиганию негашёной извести из известнякового камня и довёл её себестоимость до двойной цены сахарного песка. Справедливости ради надо отметить, что это была не только его "заслуга" – зимой иногда камень приходилось возить на оленьих нартах за 150 км.

После своего приезда в Толью, вечерами он садился играть со мной в карты – делать там было абсолютно нечего. При свете керосиновой лампы мы играли в преферанс, покер, очко. Он всегда пытался выиграть, так как точно знал, что я всегда отдам проигрыш. Однако, в конце концов, он проиграл мне большую сумму, и несколько лет потом обещал отдать, но так и не отдал. Но это так, к слову.

Дня через два он подготовил один из тракторов С-100, и мы поехали с ним к станку. Был конец октября, кругом ещё стояли лужи на дороге, и было относительно тепло. Так как по дороге уже несколько лет трактора не ходили, то она подсохла, кое-где заросла, и трактор шёл неплохо. Где-то за полкилометра до цели надо было пересечь небольшой ручей. Но, не доходя метров 50 до воды, одна из гусениц пробуксовала на повороте, сорвала крепкий слой дерна, и трактор сразу огруз на правую сторону. После этого и левая гусеница начала тонуть, и машина прочно села на задний мост и картер двигателя. Место было топкое и болотистое. Видимо, трактора ходили другим путём, который мы не увидели. Если бы Коля был опытным трактористом, то он бы сразу подвязал сзади поперёк гусениц брёвна, и трактор можно было бы сразу вытащить назад – или главным двигателем, или пусковым, или крутить вручную рукоятку пускового. А он начал дёргать машину вперёд-назад, и трактор сел окончательно. Сказал, что пригоним второй и выдернем первый. Я тогда даже не представлял себе, насколько сложны подобные операции по вызволению техники из болотистых мест.

На другой день подготовили другой трактор, взяли буксирный трос и выехали к первому. Выпал первый снежок и ударил лёгкий морозец до минус 10. Подъехали и зацепили тросом застрявшую машину, запустив перед этим её двигатель. Коля сел за буксир, а я за рычаги первого. Выезжать обоим тракторам приходилось задним ходом – спереди подъезда не было. Я включил задний ход на своей машине, и Коля одновременно натянул буксир – гусеницы моего трактора свободно вращались в няше, а усилий второго трактора не хватало, чтобы подтащить мою машину к твёрдой почве. Через малое время гусеницы Колиного трактора тоже забуксовали, и перед его трактора провалился в няшу. Отцепили буксирный трос и попытались выехать назад, но не тут-то было – гусеницы свободно вращались, а трактор погружался всё глубже. На этот раз нам хватило ума не крутить больше гусеницы и оставить второй трактор почти наверху со слегка погружённым передом. Уже темнело, и надо было двигаться назад в посёлок, пешком. Перед этим посмотрели токарный станок, до которого немного не доехали. Это была совсем древняя конструкция самого начала 30-х годов, по прозвищу "Лохматка". Одет я был достаточно тепло – меховой кожаный костюм и собачьи унты. Обратная дорога пешком 7 км в таком одеянии – и к концу пути уже мне небо казалось "с овчинку" – настолько я устал и еле двигал ногами. Однако ж не это было главное. Проблему тракторов мы должны были решать сами, т.к. помощи ждать было неоткуда – кругом тайга, и медведь – хозяин. Никакого транспорта в Толье больше не было, да и не могло до зимы подойти. А тут в конце октября неожиданно ударила оттепель и пошли дожди. Такая погодка длилась около 10 дней и где-то 9 ноября сразу ударили крепкие морозы и всё схватило ледяным панцирем. Хорошо ещё, что дня через три насыпало около 10 см снега, и немного потеплело.

И тут появилась новая проблема. В очередном сеансе связи с участком старший геолог Ким Высоцкий сообщил, что на горные выработки пришла одичавшая лошадь с огромными, отросшими копытами. Это была лошадь, потерянная во время летнего полевого сезона. Летом и ранней осенью она кормилась подножным кормом, а выпал снег – пришла к людям. Высоцкий сообщил, что корма для неё на участке нет совсем, и спросил меня, можно ли кормить её рисом? А я сходу продублировал такой же вопрос в экспедицию. Через день от Чепкасова В.А. пришёл ответ, что если моя зарплата позволяет, то можно кормить и лошадь рисом. Однако меры были приняты и мне радировали, чтобы я лично обеспечил сброс прессованных тюков сена с самолёта, который привезёт его в Толью. Мы быстро договорились с Высоцким о необходимых опознавательных знаках на земле.

Кроме того, в целях безопасности людей надо было предупредить о запрете захода в зону сброса. На другой день приземлился АН-2 с сеном, и я пошёл на борт. А перед этим положил свои валенки в духовку печи сушиться, сам же надел унты. Показал на карте-полумиллионке командиру экипажа точку сброса. Он же пригласил меня для гарантии в кабину на подвесное место бортмеханика, и я должен был визуально подтвердить, что прилетели именно в то место. После этого мне нужно было спуститься в грузовую кабину, бортмеханик должен был подвязать меня верёвкой сзади, открыть и зафиксировать дверь, и потом, по звуку сирены, я должен был сталкивать тюки с сеном в эту открытую дверь. Вообще-то такой работой, как правило, должны заниматься члены экипажа, но, в данном случае, они почему-то заставили это делать меня, не без основания считая, что такое "бомбометание" могло иметь и непредсказуемые последствия. Тем более, что такая "неприятность" с человеческой жертвой уже произошла год назад и совсем недалеко от этого места, но это я опишу позднее.

Расстояние тут было небольшое – около 50 км, и мы уже через 20 минут достигли ориентиров и площадки – в начале и конце были зажжены дымовые костры. Я подтвердил командиру цель и спустился вниз, в грузовую кабину. Пока самолёт делал холостые круги, бортмеханик обвязал меня за талию крепкой верёвкой, а второй её конец закрепил за металлические кронштейны противоположного борта и открыл дверь. Сам он тоже привязался перед этим. Из открытой двери хлынул мощный поток морозного воздуха, и открытое лицо стало мгновенно замерзать. Пилоты снизили машину, легли на "боевой" курс, и тут прозвучала сирена. Я успел столкнуть 2 тюка, как снова зазвучала сирена – больше не бросать, а самолёт пошёл на разворот. В это время я подтащил к двери новые тюки и спрятал лицо от ветра. Через мгновение опять сирена – я успел уже сбросить 3 тюка. На третьем витке сбросил остальные – было хорошо видно, что ложатся они в строго назначенное место. Тут же закрыли дверь, и бортмеханик начал мне оттирать щёки – всё-таки их успело прихватить, и они побелели. Быстро вернулись назад в Толью, и я побежал греться в дом. Там стоял какой-то запах палёного барана. Я не мог сначала понять, в чём дело. Потом зашёл Васильев и повинился, что пока я летал, он разжёг печь, не посмотрев в духовку. В результате мои валенки сгорели и пришли в полную негодность, что в общем-то сильно понизило мою манёвренность в горах на участке.

Так как никакого транспорта у нас в Толье и на участке не было, то ещё осенью было принято решение нанять 3 оленьи упряжки. Для чего в п. Няксимволь летал наш представитель, где он заключил договор с семьёй Анямова на транспортное обслуживание. Как только болота в ноябре замёрзли, они прибыли к нам своим ходом в Толью, преодолев расстояние в 160 км. Это была семья – отец и сын Илья и Мартин Анямовы. Они пригнали 3 упряжки оленей. Илья был в очень преклонном возрасте – ему было 80 лет, высокого роста, что совсем не характерно для народности манси, но двигался ещё очень шустро. Впрочем, и такое долгожительство совсем не характерно для этой народности. Русский язык он не понимал совсем. Кстати говоря, когда в 1970 году мы прилетали в отпуск в эти края, то Илья был ещё жив и неплохо себя чувствовал.