– Чего надоть? – Выкрикнул Степка, утирая рукавом сопли, – чего орете, заполошные.

Бабка Надька, полагаясь на свой возраст, зная, что супротив старости они не посмеют выступать, ответила бойко:

– Мы к воеводе. Дела есть. Новости.

– Опять сплетни ходишь побираешь, – насупился на нее Иван, пытаясь быть грозным.

– Какие сплетни? – Театрально закрестилась бабка, – вот те крест, сущую правду воеводе несу…

Степка и Иван переглянулись, как-то туго верилось в правдивость этой бабки. Но шума не хотелось, и Иван пошёл в избу вызывать воеводу.

Бабы притихли в ожидании.

Вскоре вышел воевода Юрмыга, юрмычский, как его кликали в народе. Это был старик лет сорока, хитрый и подозрительный. Верил он во всё, во что только можно было, и в колдовство, и в Бога, и в чертову силу, и в лесных ведьм. А ещё у него был страшное пристрастие к поиску древних кладов, воевода буквально бредил этим, копая везде, где ему мерещилось, что могут быть сокровища.

Как только он появился, бабы затараторили на перебой. Юрмыга сморщился, как от прокисшей медовухи и гаркнул:

– Цыц, дуры. Одна кто говори.

Бабка Надька конечно же выступила вперёд:

– Кузьма Горох, что вон у въезда живёт, он супружницу свою утопил. Молодую девку привел в дом, а сам гулять поехал…

– Ещо одну искать, – выкрикнул кто-то из толпы.

Бабка Надька аж подпрыгнула от восторга от такой версии:

– Слышь, милок, ещо одну ищет. Тоже привезет. А Гашку то утопил…

– Где? – Выпучился воевода.

Бабка Надька растерялась, но только на маленькую дольку секунды и тут же ляпнула:

– Дык в колодце.

Толпа ахнула.

– А я утром оттуль воду таскала, – выдохнула Василинка, молодая краснощекая баба.

– Переболем все, – завыла Марфа, – то поросята то мои и запоносили.

– И мы холеру подцепим, – завыли остальные.

– Ох, вымрем все…

– Беда ведь…

– Деток-то жалко…

– Уезжать отсель надо…

– Тихо, – ошалело закричал Юрмыга, – тихо, бабы. Степка, – обернулся он к своим помощникам, – собирай мужиков и колодец чистить отправляйтесь. Батюшку Матвея с собой кликай, пусть потом воду осветит. Иван, бери Тимошку и Федора, пойдем с вами к Кузьме, про хулиганства его справиться надо. Бабы, а вы детишек разберите, нечё сироток остуавлять.

Воевода распорядился, собрались все и направились к избе Кузьмы.

Сам же Кузьма, ещё вчера уехавший с женой Гашей на дальние поля за сеном, к этому времени уже вернулся домой, и еще в ус не дул, что он убийца и гуляка. Гаша советовала ему потерпеть до первого снега и тогда уже ехать, но Кузьма был очень нетерпеливым человеком, он всё делал суетливо, молниеносно. И, как-то утречком решив, что надо сено с дальних покосов свозить, запряг лошаденку и двинулся реализовывать. Гаша, повздыхав на дурость мужа, поехала с ним, оставив детей на хозяйстве. И вот они вернулись, отцепив телегу с сеном за огородами. Кузьма стал распрягать лошадь, а Гаша направилась хлопотать по хозяйству, да ещё дети сюрприз преподнесли – страннюю приютили. Родители сперва в крик и гнев, а потом поутихли – что поделать, ведь странников и убогих велено привечать.

И вот к их избе подошла целая процессия во главе с воеводой. Кузьма оставил лошадь, глядя во все глаза на подошедших, сердце забилось в непонятной тревоге- Иван, Тимофей, вяжите подлого, – скомандовал Юрмыга, и мужики накинулись на бедолагу. Тот только рот разинул от удивления и неожиданности. Гаша высунулась из дома на крыльцо, заслышав голоса, не успев даже накинуть платок.

Бабы, увидав её, начали креститься и чураться.

– Дух Гашкин ходит, – завопила одна из толпы.

– Ой, сгубленная душа…

Пока разобрались что к чему, пока расспросили Кузьму, где да как был, пока поверили, что Гаша – это Гаша, а не ее дух, так и вечер наступил.

Воевода на баб наорал, а Надьку, сплетницу, приказал десятью плетьми тут же наградить. Она упала на колени, завопив:

– Старуху-то уж пожалей.

Но он был непреклонен и кивнул Ивану. Тот, наломав виц, врезал несколько раз бабке Надьке по спине, не особо усердствуя.

Гаше и Кузьме же приказал привести гостью. Йара вышла, до этого наблюдавшая всё действо через щелку приоткрытых дверей из избы. Воеводе она не понравилась, бледная, раскосая, понурая. Ещё и непонятно, кто такая. На вопросы откуда, кто она и зачем идёт, толком ответить не могла. Воевода решил забрать ее с собой.

– В чулан пока запру, – шепнул он своим сослуживым, – может чья-то она, за выкуп отдадим.

И, разогнав всех собравшихся по домам, а бабке Надьке за смуту погрозив кулачищем, направился восвояси. За ним послушно пошла Йара, сопровождаемая Тимофеем и Иваном.

А бабка Надька, поохав и посидев отдохнув, вдруг увидала, как Мишка, Федоркин сын, крадучись, бежит огородами. Вся боль от плетей мтгом Надьку покинула, и она засеменила туда, вызнать, что это такое Мишка задумал.

А Йару завели в избу к воеводе. Надо было через длинные сени и мимо нескольких горниц пройдя, попасть как раз в чулан. Воевода махнул Ивану увести странницу и всем потом на ужин собираться. Вошёл, сел на лавку по-привычке осенив себя крестом и подняв глаза на несколько больших хороших икон в углу. Он так и замер, не докрестившись. Такого воевода ещё не видывал за свою жизнь. Иконы поменяли цвет, став серыми. Невзрачными, с исчезнувшей позолотой.

Воевода Юрмыга в страхе вскочил. Когда икона может поменять цвет? Да, когда рядом находится непростой человек.

– Странница… – прошептал он, поняв, что привел в дом необычного человека.

Взгляд опять упал в угол, где стояли иконы. Сейчас уже они были прежними: с позолотой и яркими красками.

– Почудилось что ли… – растерялся Юрмыга, усаживаясь вновь на лавку и крестясь. Но тревога не покинула его: то ли померещилось, то ли правда. Надо разбираться с этим, выяснять, кто эта непонятная девка.

Глава 9. Ключ.

Воевода Юрмыга подкрепился, перекрестился и сел думу думать. Надо было решить, что делать со странной гостьей и кто она такая. А если действительно силой какой обладает, то как на общее благо её можно использовать.

А к чулану, где Йара сидела приставил своих сослужителей, запретив им спать и глаз с двери не сводить. А Йаре распорядился принести еды самой вкусной, какая имелась, на всякий случай. Сам же всю ночь промучился Юрмыга в догадках и предположениях. Под утро вспомнил, что есть в деревне женщина Фёкла, считающая себя знахаркой. Лечит она болезни и предсказывает будущее с помощью своей рыжей курицы. Говорит, что курице этой уже больше двух десятков. Мало, конечно, кто этому верил, но ходили к Фекле почти все деревенские и даже из соседних поселений бывало наведаются.

Вот Юрмыга и отправил одноглазого Степана к Фёкле, чтобы явилась она в избу воеводы со своей курицей и про странницу всё рассказала. Но знахарка была бабка вредная и делом своим волшебным дорожила. Поэтому со Степаном не пошла, да ещё пригрозила, коль настаивать будет, то нашлет на него порчу и второй глаз у него вывалится. Степан, естественно, испугался, чего доброго и правда бабка учудит, и воротился к воеводе ни м чем. Тот немного покричал, но делать нечего – стал сам собираться.

А перед этим к Йаре в чулан зашёл, глянуть, как гостья поневоле там себя чувствует. Чулан освещала тоненькая лучина, которую периодически заходил менять Иван. Света от нее почти не было, только тусклое свечение. Йара сидела, сжавшись, на покрытом половиком большом сундуке. Косы ее расплелись, русые волосы окутали спину и плечи как шалью. Кажется, она дремала. Приход воеводы заставил её вздрогнуть, поднять голову.

Сам же Юрмыга смотрел на неё немного с опаской, понимал, что иконы так просто не меняют своего цвета; это явное предупреждение о нечистых в доме.

– Из каких земель идешь? – Спросил он, стоя у двери и не подходя ближе.

Йара не задумываясь отвечала:

– Издалека…

– Для чего и куда направлялась? Как в доме Кузьки оказалась? – Продолжал любопытствовать воевода.

– Странствую…

– Чьих родителей? Какого рода?

– Слезы многострадальной и Сварога…

– …ммм....да.... – неопределенно промычал Юрмыга, и уже толкнув дверь, собираясь выходить, добавил, – я отлучусь по делам, потом тебя покормят…

– Я пленница? – Вскрикнула Йара, глядя ему в глаза.

Юрмыга сначала немного растерялся, но быстро ответил:

– Нееет, гостья…

И он поспешил скорее выйти, странное и непонятное чувство испытывал он стоя рядом с ней, чувство какой-то тревоги и глубинной пустоты, это давило.

Направился воевода к Фёкле в сопровождении Степана, которому очень не хотелось возвращаться в тёмную, пропахшую полынью избу знахарки. Но и противиться воеводе было нельзя.

Пошли. Фекла жила в середине села; её низенькая избушка была зажата между избой Петьки Дроворуба и сараями Филиппа Мрачного, который в этих сараях свиней держал, и соответствующий запах тяжело разливался по округе и в избушке Фёклы. Отчего она полы и устилала ветками полыни.

Воевода шагал размашисто, быстро, Степан едва поспевал за ним. Так же он и к знахарке зашёл чуть ли не с разбега, заорал вместо приветствия:

– Фекла.

Старуха сидела у печи на березовой чурке и на другой чурке, стоящей рядом, толкла в ступке белые куриные перья. Юрмыга хмыкнул, дивясь такому необычному и бесполезному занятию.

– Чего надо? – Фекла встретила совсем не дружелюбно.

– Ну-ка, покумекай, – сказал Юрмыга, – что за странница в наше село забрела и чего от нее ждать.

Фекла молчала и усердно толкла в ступке перья. Юрмыга стойко молчал и ждал, но вскоре это ему надоело и он вломил кулаком по стене. Изба ответила гулким эхо, звякнула посуда на полке у печи.

– Чего бушуешь, воевода, – совсем не испугавшись, или просто сделав вид, ответила Фекла и встала.

– А ты не видишь, к тебе сам воевода пришел, – рявкнул Юрмыга и хотел дальше ещё повозмущаться, но знахарка прервала его, кивнув на лавку:

– Садись. Обожди.

Она тяжело поднялась, спрятала ступку под печь и открыла стоящий в углу ящик. Сразу же послышалось весёлое клокотанье, и знахарка достала рыжую курицу.

– Вот она, моя предсказательница, ведуница.

Курица вытянула голову и затрепыхалась, пытаясь высвободиться. Фёкла посадила её уже на заранее разложенный на столе черный платок. К удивлению, курица не пыталась сбежать, послушно села в центре и уставилась на воеводу своими маленькими невзрачными куриными глазками. Тому даже стало не по себе от этого, он крякнул и передернул плечами.

Неожиданно Фёкла, стоящая с боку от воеводы, метнула в стол маленький нож. От неожиданности и испуга тот подскочил на лавке, беззвучно хватая ртом воздух. Нож угодил прямо рядом с курицей и пригвоздил платок к деревянному столу.

– Ведай мне, – заорала Фекла, неестественно выпучивая глаза.

Курица кудахкнула, но с места не сдвинулась и, повернув голову, стала смотреть в другую сторону. Фекла опять завопила и вскинула второй нож. Он воткнулся почти рядом с первым. У воеводы пересохло в горле, он чуть приподнялся, собираясь попросить воды, но Фекла его прервала, третий раз прокричав:

– Ведай мне.

И третий нож воткнулся рядом с курицей. Та встрепенулась, начала бить крыльями, кудахтать.

Фекла наклонилась к ней внимательно прислушиваясь, будто понимая, о чем та кудахчет. Потом сгребла курицу в охапку, поцеловала:

– Умница, справна ведунья моя.

И посадила ее обратно в ящик. Одним махом вытащила ножи, завернула в черный платок и убрала на приступок печи. Воевода сидел окаменев от увиденного.

Фёкла уместилась рядом с ним на лавку и протянула руку:

– Теперь давай на корм курочке…

– Чего? – Не понял он.

– Денежку давай, чтоб корм курице купить. А я передам тебе, что она на кудахтала.

Воевода почему-то, наверное не отойдя от невероятного действа, которое только что было, не стал спорить и, развязав имеющийся на поясе мешочек достал и выложил на стол несколько серебряных монет.

Фекла тут же их спрятала себе куда-то в складки юбки.

– Ну, – вопросительно протянул воевода.

– Непростая девка в твоём доме есть, – заговорила Фёкла, – очень непростая, с огнем в ладах. Осторожничай с ней.

Юрмыга поморщился, все, связанное с огнем, его страшило, эта стихия великая и мощная. А в душе он боялся всего очень большого. Огонь может унести всё.

– Нельзя оставлять её в деревне, беда будет, – продолжала старуха нагонять страху, – выгонять её надо, пусть идёт своей дорогой…

– Что она умеет? – Серьезно спросил воевода.

Фекла пожала плечами:

– Вроде умеет кое-что… дальше людского видеть…

– В будущее?

– И в будущее, и под землю…

У воеводы кровь хлынула к лицу:

– Под землю?!

Воевода поднялся, даже попытался изобразить что-то подобие поклона:

– Благодарствую.

И вышел. Степан к этому времени уже смылся, как только полетел первый из ножей, он размыслил так, что глаз у него остался один и его надо беречь. Воевода всё равно его не выбьет, иначе как же без глаза он служить будет. А вот от старухи всего можно ожидать, ей то что.

А Юрмыга даже и обрадовался, что один пошёл. Можно было хорошенько подумать. После слов Феклы, что странная гостья способна видеть под землю, у него мысли понеслись буйной рекой, натыкаясь друг на друга. Большой любитель был воевода поисков старинных кладов. И существовала в этих краях одна легенда, о том, как в бытность царствования Золотой Орды, а её северо-западные границы проходили как раз по этим территориям, жил здесь хан. Был он помощником большого хана. И был настолько злой, что даже имя его боялись произносить, только и говорили Уу. Много людей разных сгубил он, много домов разорил, и много золота собрал. И вот, когда он уже был баснословно богатым и старым человеком, когда многие земли принадлежали ему и золота имелось так много, что некуда было его класть, случилась с ним такая история. Ехал хан по лесу в сопровождении своих слуг и повстречалась ему женщина, худая, высокая, с большим мясистым носом и черными волосами разной длинны. Поприветствовали они друг друга и разойтись бы им, но заметил хан на руке её перстень большой красоты. Женщина подняла руку, демонстрируя хану своё сокровище и внимательно, с ухмылкой смотрела на него, ожидая, что поддастся он чарам перстня и застынет. Своя выгода была у этой лесной незнакомки – вытянуть потом из людей этих силу и умения их. Уже сжала она кулак, готовясь наматывать волны… Но не очаровался хан видом сокровища, много он повидал подобного в жизни и вид драгоценностей уже не застилал ему взор. Вместо этого хан, изловчившись, протянул руки и сдёрнул перстень. Женщина дернулась, закричала, и перстень скатился в траву. Она, как подкошенная, бросилась за ним, но найти в высокой траве не могла. Хан же перстень заметил за деревом и схватил.