Мария достала из кармана передника ключ и заперла дверь на замок. Ещё немного постояв и убедившись, что внутри всё тихо и нормально, девицы бегом понеслись к домам. Йара выдохнула и хотела открыть дверь, выбраться уже отсюда, чтобы продолжить путь, но дверь не поддалась. Это, конечно, огорчило Йару, но не показалось большой проблемой. Значит, проведет здесь ночь, а утром придут бабы обмолачивать зерно и откроют.

Она вновь завбалась в телегу на мягкую свежую солому и удобно устроилась. Зато силы сбережёт.

Йара лежала, думая о тех местах и домах, которые она прошла за последнее время; думала о том, где сейчас может быть Чернобог, далеко ещё или уде совсем близко. А за печью, оброненная Стёпушкой, медленно тлела лучина. Йара провалилась в полудрему, когда услышала крики и визги. Рига полыхала. Пламя съело уже две стены и крышу, перекинулось по траве на соседние строения.

Йара не боялась пламени, оно не причиняло ей боли, вообще её не касалось. Поэтому она подеялась с телеги и свободно вышла на холм.

Вокруг была толпа народа, скорее всего сюда выбежала вся деревня. Мужики и бабы таскали ведра, пытаясь заливать огненные языки. Ребятигки, кто постарше, кидали землю и песок, кто лопатой, кто пригоршнями. Совсем малые сидели поодаль и ревели. Васька хромой, отец Марии, блажил на чём свет стоял, что это дочь, зараза такая, так угли в печи намешала, что высыпала на пол. Мария слёзно ревела, что это не так и дверцу печи она кочергой надежно припирала. Васька требовал принести ему вицу, чтоб выпороть негодяйку. Кто-то кричал ему, что после выпорет, а сейчас хлеб спасать надо.

На всю эту суету и вышла Йара прямо из самого пламени. Люди как увидали, что происходит, так все и замерли с разинутыми ртами. Бабы, побросав вёдра, ухнули на колени, крестясь и отвешивая в самую землю поклоны. Мужики, кто оторопел, кто попятился от такого виденья.

– Неуж -то проклятье кто наслал… – зашептались в толпе.

– Господи, помилуй нас грешных, – завыл кто-то.

– Чур меня…

Йара твердой походкой подошла к Василию и наклонилась над ним:

– Не трогай дочь, не виноватая она.

Василий закивал, не в силах ничего произнести в ответ. Такая невидаль у кого угодно речь отобьет.

Потом Йара повернулась к горящим ригам и подняла руки над головой, наложив их друг на друга:

– Вечно свободное пламя и благодатное, неутомимое и многострадальное, заклинаю тебя. Прерви буйство своё, не время и не место для твоего веселого танца, оставь людям труды их. Угомонись, огонь.

Йара взревела диким голосом:

– Угомонись, огонь.

Люди отпрянули ещё дальше от нее.

– Угомонись, огонь.

Через мгновение всё стихло, пожара как не бывало. Повреждено было три помещения. Но ни дылма, ни черноты, ни углей не было.

Округу окутала темнота.

Приходя в себя, жители Подригино начинали медленно уходить по домам, сначала недоверчиво оглядываясь, будто удостоверивались, а не приснилось ли им это всё; а потом быстро направляясь к своей избе. Василий помычал тоскливо, поползал по сгоревшей своей риге, прикидывая, когда и как он это всё отстроит, и тоже пошёл прочь. Дочь больше не тронул.

Йара стояла одна, ветер раздувал её волосы. Мария, единственная, кто подошел к ней. Не решаясь близко, она на расстоянии сказала:

– Спасибо.

Йара посмотрела на нее, ничего не ответила. И Мария ушла, довольно сегодня было с неё мистики и страха. День завершился, подступала ночь. Йаре пора было двигаться дальше.

Она спустилась на тропку, идущую вдоль дороги и леса, намереваясь по ней идти. И в случае, если увидит Чернобога, то можно будет спрятаться в лесу. Но не успело сзади скрыться из виду Подригино, как путь ей пересёк медведь. Йара не испугалась, лесные звери, чувствуя, кто она, не могли ей причинить вреда. Обычно они тут же отступали назад и скрывались в чаще. Но этот медведь, вопреки ожиданиям, шёл прямо на Йару, да еще и, оказавшись рядом, встал на задние лапы, передние сложив на грудь, словно в приветствии. Йара такому чуду была немало удивлена.

Медведь постоял немного, осматривая её и произнёс:

– Спасибо тебе, что деревню спасла.

Голос у него был мягкий, но жуткий, идущий будто из живота. Йаре это показалось неприятным, но больше ничего отпугивающего или нехорошего в образе медведя не было.

– Многие люди могли бы остаться без пропитания на всю зиму. Ты, значит, огонь можешь усмирять?

Йара скромно пожала плечами, не находя в этом умении ничего особенного.

– Слушай, девица, что я тебе скажу, слушай и запоминай, – медведь сделал шаг ближе к ней и продолжал, – когда надо будет идти в направлении, которого не знаешь, иди туда, где кукушка кукует…

– Дак зима близится, – развела руками Йара, намекая на то, что в этих краях кукушек в такую пору нет.

Но медведь не придал значения ее замечанию, говорил:

– Иди туда, где кукушка кукует. Мерзлую землю ладонями отогревай, но не суйся туда, куда снег не ложится. И ещё, – подумав, добавил он, – с нежитью в схватки не вступай, иди своей дорогой.

– Да где она здесь, – продолжала изумляться Йара его словам, – здесь люди селятся, вон строятся, нет здесь ничего плохого. Да и некогда мне силы на схватки тратить.

– Смотри, девка, я один раз говорю: не влезай в чужие судьбы своей помощью, не разобравшись. Поняла меня?

Йара молчала. Медведь ещё постоял малость, убеждаясь, что всё передал ей, что нужно было, и неторопливо направился обратно в лес.

Йара пошла своей дорогой. И только лишь через несколько верст её как кольнуло – это же был тот самый Потатыч в образе медведя, о котором шептались девчушки в риге, и которого так упорно разыскивал юрмычский воевода. Видимо, действительно, старик после отхода из этого мира переродился.

Йара за подобными размышлениями к рассвету вышла на перекресток. Дорога бежала вперёд по прямой и уходила влево, петляя между сосен. Йара решила, что нужно свернуть, вероятнее всего Чернобог должен промчаться прямо, вряд ли он поедет по едва приметной тропе.

На востоке, разбивая ночной туман, уже забрезжили тоненькие полоски невзрачного рассвета. Наступал новый день.

Глава 6. Чертовщина в Качёсова.

Йара прошла вперед по грязной замерзшей дороге, почти как по лесу – так близко наступали вокруг сосны. И не успело ещё солнце в полную полуденную силу закрутиться на небосводе, как перед ней раскинулась маленькая речка Черновка. Через неё был сделан хлюпенькой мостик и дальше начиналась деревня Качёсова.

Это было удивительное и таинственное место. Подходя к мостику Йара не обратила особого внимания, что рядом стоял столб с отметкой тринадцать верст. Так обозначили расстояние от Подригина до речушки. Вроде бы, казалось, ерунда, мало ли по свету верстовых столбов, однако, это была первая чертовщина, встречающая путников на этой дороге. Почему-то именно на этом участке пути могли без причины рвануть лошади, опрокинуться телега, бывало даже человек, отлично знающий куда идти, мог вдруг сбиться с пути. Разное бывало здесь. Это поселение старались проехать побыстрее, даже дорогу в обход как-то прокладывали, но по каким-то причинам не прижилась она, и ездить продолжали по тутошному пути.

В окрестностях самой же деревушки, это знали все, обитала огромная черная собака с белым выступом на лбу. Пряталась она то в лесах, то за надворными постройками, то в зарослях ивняка у речки. Появлялась неожиданно, когда чуяла одинокого путника или замешкавшегося на улице жителя деревушки в темное время. Разрывала несчастного и уносила в лес. Много народа так сгинуло, столкнувшись с Качёсой.

Вокруг поселения, как забором, были воткнуты ивовые вицы, считалось, что они могут отпугнуть колдовство, но и это не помогало – непонятная чертовщина творилась здесь постоянно.

По каким причинам и зачем на этом месте поселение возвели пришедшие сюда люди – неизвестно. Либо посчитали себя сильнее и решили противостоять негожим силам, либо просто по незнанию, а потом уж неохота стало съезжать с насиженного гнезда. Но как бы не было, а тепереча здесь жили в страхе. И даже протекающую при подъезде к поселению речушку прозвали Чёрной, местные иногда величали её Черновкрй. И это не оттого, что вода была грязной или темной, нет. У реки на краю деревни жила черная ведьмица – девка, наводившая порчу и считавшая себя хозяйкой лесов в округе. Местные и не совались в лес в летнюю пору ни за грибами, ни за ягодами. А зимами ведьмица сидела у себя в избушке, и даже дыма никогда видно не было; все дивились – не топит жилье или не мерзнет. А подступы к избушке заметали высоченные сугробы, и никогда тропки рядом не бывало. Только следы Качёса вокруг виднелись.

Йара прошла по мостику и направилась к домам. Она надеялась немного посидеть и попросить чая; неизвестно ведь сколько впереди вёрст ещё шагать, вдруг никакое поселение не встретится долгое время. Она подошла к самому первому в улице из домов и с крыльца постучала. Тишина, даже скрипов половиц и шагов изнутри не слыхать. Наверное никого нет, решила Йара и перешла к следующему дому с множеством и наваленных горами, и раскиданных, и аккуратно сложенных колодок разного размера. Наверное, здесь живет семейство, которое катает и продаёт пимы, мелькнула мысль. Постучала. В ответ вновь оглушила тишина. Йара вздохнула, и уже развернулась, чтобы спуститься с крыльца, как заметила движение у соседнего дома. Йара остановилась, всматриваясь, что там происходит. Старуха в телогрейке выбегала с ведром из-за дома, видимо, выплескивала помои; и очень быстро, с молодецкой резвостью вбежала обратно в избу, с силой захлопнув за собой дверь. Йара сошла с крыльца и направилась туда.

Крыльцо было низенькое и шаткое. Йара ступила осторожно по трём ступенькам и постучала. Не открыли. Ещё постучала. Не открыли. Она постучала потом сильнее и сильнее. За дверью послышался тихий неразборчивый шёпот.

– Я тебе говорил, не высовывайся, – ворчал впалым ртом дед Онушко, свирепо тряся сухонькие кулачки перед лицом Евдокии. Она же, будучи еще в теле, грузная и большая, заперев дверь тяжелым запором, стояла и тряслась, как осиновый лист.

– Дак эть, как… – попыталась оправдаться она, но дед Онушко занес кулак, грозясь ударить и Евдокия забилась в угол у двери.

Йара продолжала стучать.

К родителям, крадучись, чтоб ненароком ничем не брякнуть, подошли два мужика в рубахах, очень похожие друг на друга.

Дед Онушко цыкнул на них, чтоб шли ещё тише.

Один, тот что был помоложе, удивлённо зашептал отцу почти что в ухо:

– Дак ведь день еще, пошто нечисть выползла, тятко?

– Сегодня день такой, первое полузимье, груздень начался. Дверь вообще отпирать нельзя и соваться на улицу. У, старуха, – заворчал он опять на жену, – попёрлась, вот нечисть-то и заскоблилась у нашего крыльца.

И все, сжавшись, замерли у двери, прислушиваясь. Йара постучала.

– Дунька, тащи икону, – зашипел дед Онушко.

Евдокия бросилась в горницу за иконой, сыновья навалились на дверь, в случае чего припереть её плечами. Йара продолжала стучать.

Евдокия, тяжело ступая, принесла большую икону Богородицы, встала, с трудом удерживая её.

– Малец, подсоби, – кивнул дед Онушка младшему; тот опустился на колени, подставив спину. Евдокия опустила икону, продолжая удерживать ее по сторонам.

Отец со старшим сыном кинулись на пол перед иконой, крестясь и шепотом бормоча:

– Отче наш, иже еси на небеси…

Йара отпрянула от двери, едва не оступившись и не упав с крыльца. Вздохнула.

В деревенской тишине раздался скрип, четко слышимый из-за отсутствия всех других звуков в округе. Это открылась дверь в избенку бабки Фёдорки.

Дед Онушко, отвлекся от молитвы, и, сдвинув брови, проворчал:

– А эта старая-то карга куда пошлепала! Ой, дуры… Сказано ведь, нонча сидеть по домам, дуры…

Он помотал головой и вновь, отвесив поклон перед иконой, продолжал:

– Заступница, матушка, спаси и помилуй..

Бабка Фёдорка жила, можно сказать, одна, в почти разваливающейся избёнке. Дверь у неё, когда открывалась, скрипела так, что слышала вся округа. Поэтому, когда Федорка зашла, когда вышла – знали все. Пятеро ее дочерей были выданы замуж в разные поселения, почти не наведывались. А дед уж давно сгинул. Старшая, ставшая уж единовластной хозяйкой в доме, приезжала за ней, да Федорка решила попозже, пока здесь. Так и жила она, чем могла.

Йара, услыхав и увидев, как старуха с небольшим корытом идёт к мирно лежащей в конуре собаке, направилась на встречу к ней.

– Ишь че удумали, – говорила сама с собой Фёдорка, переливая похлёбку из корыта собаке, – кажный год одно и тоже. Нечисть гуляй, а я что ж псину голодом морить должна…

Йара подошла, молча наблюдая, как она кормит собаку. Та поднялась, радостно завиляла хвостом, завидев свою кормилицу. Лишь немного оскалилась на Йару и накинулась на еду.

Федорка обстучала корыто о полено, сбрасывая с него остатки пищи и исподлобья взглянула на незваню гостью:

– Пойдем что ль, хлеб свежий испечён.

– Вы не боитесь меня пустить к себе? – Уточнила недоверчиво Йара.

– А чего пужаться? – Удивилась та, – я уж почитай девять раз по десяту живу, повидала всего. Идём-ка.

И Йара пошла за Федоркой.

– Это они, глупые, – махнула она рукой на соседние избы,– позапирались, сидят, всё страшатся. А я уж всё пережила.

Фёдорка скрипнула дверью, и они с Йарой зашли внутрь; сеней не было, попали сразу в горницу. Изба была совсем бедненькая, почти половина занята русской печью, на печи простенькая хозяйственная утварь. Возле печи лавка и стол, больше ничего. Но внутри избы тепло и приятный запах свежего хлеба.

Старуха повозилась около печи и протянула Йаре краюху:

– На, пожамкай. И можешь на лавке ложиться, аль сидеть. Я на печь.

И Фёдорка взобралась на верх.

Йара присела на лавку, едва надкусив угощение. Тихо и тепло, она провалилась в полудрёму.