В конце июня мы с группой ребят договорились одновременно приехать на практику. Сборы были недолгими. Кроме сменной одежды, взял с собой фотоаппарат, винтовку, китайский фонарик, кожаные охотничьи бродни. От ружья отказался. Рано утром поездом из Североуральска приехал на станцию Лая – это перед Нижним Тагилом около 20 км.

Сам посёлок назывался Большая Лая и находился от станции в 3 км, там же располагалась контора экспедиции. Придя туда рано утром, я, естественно, обнаружил, что она закрыта. Только в 8.00 меня приняли в отделе кадров и распределили в Винновскую геологоразведочную партию (ГРП), дали место в доме приезжих и велели ждать машину из партии, которая иногда приходила на базу экспедиции за грузами и людьми. Днём вдруг появился Игорь Анохин и его тоже распределили в Винновку. Через день приехал Гена Кузнецова, очень хороший боксёр, позднее стал мастером спорта. Он остался на практику в рядом стоящей Синегорской ГРП.

Через день пришла машина, и мы погрузились туда со своим нехитрым барахлом. Из 16 км пути по хорошей дороге ехали только 5 км до старинного села Балакино на р. Тагил – остальное бездорожье, да ещё накануне прошёл сильный дождь. Машина ГАЗ-63 с двумя ведущими мостами хоть и считалась вездеходом, но преодолевала далеко не все преграды. В сырых луговинах прорезала колею и с трудом проходила. Но в отдельных местах нам пятерым, ехавшим в машине, приходилось её толкать. Наконец, часа через два въехали в Винновку. Это был типичный геологический посёлочек тех лет со всеми атрибутами "независимости" – магазином, столовой, медпунктом, электростанцией и маленькими четырёхквартирными жилыми домиками. Но чувствовалось, что пик благополучия у этой партии уже позади. Меня и Игоря поселили в трёхместной комнате общежития, с другой стороны которого размещался клуб с кинопередвижкой. Тут же во дворе валялась спортивная штанга со сменными блинами.

Принял нас начальник ГРП Гаранин Алексей Иванович, ещё крепкий мужик средних лет. Вообще, в те годы на Урале начальниками партий работали крепкие мужички-хозяйственники, которые прошли войну, высшее или среднее образование из-за этого получить не успели, а оканчивали курсы буровых мастеров и прочих ответственных руководителей. А уже потом, показав себя на производстве руководителями среднего звена, становились начальниками партий, и в подавляющем большинстве они оправдывали это доверие. Их было много и про некоторых даже ходили легенды. Но в руководство экспедиций уже в те годы они не попадали – подросло значительное количество инженеров. Гаранин рассказал о партии и для начала отправил меня и Игоря на картировочное бурение помощниками сменного мастера в разные бригады. На следующий день вместе с вахтами и старшим мастером вышли на участок картировочного бурения. До него было около 5 км – ходили только пешком.

В этом месте находилась прорубленная просека в лесу шириной около 6 м. Буровая установка состояла из станка КА-2М-300 и нефтяного приводного двигателя А-22. Станок был простейшей конструкции, односкоростной, с парой косозубых шестерён, передающих крутящий момент с горизонтального вала на вертикальный. А вот двигатель – настоящее чудо тех лет. Состоял из станины с вертикально стоящим на ней рабочим цилиндром и диаметром поршня около 400 мм. С одной из сторон на коленвалу крепился огромный массивный маховик для сглаживания пульсаций при его работе. Работал на чистой нефти, а заливные баббитовые подшипники коленвала смазывались из отдельного лубрикатора свободным изливом масла. Для запуска двигателя в костре грели несколько т. н. "шаров", потом быстро вставляли один в головку цилиндра и качанием маховика добивались вспышки нефти от раскалённого шара. Далее механизм уже сам поддерживал необходимую температуру. Правда, для охлаждения двигателя никакого радиатора не предусматривалось, всегда рядом с ним стоял бак с водой, через который и велось охлаждение. Это была к тому же и чрезвычайно опасная в обращении машина. Если вдруг засорялось сливное отверстие в картере и излишки масла не удалялись, то часто происходил процесс засасывания этого масла под рабочий поршень, и двигатель, как тогда называли, шёл "в разнос". Он очень быстро начинал набирать обороты значительно выше критических, маховик срезал шпонку, срывался с вала и крушил всё на своём пути, а двигатель быстро разрушался и разлетался на множество частей. При таких авариях бывали и человеческие жертвы.

Вся эта техника была смонтирована на деревянных санях плюс шестиметровая деревянная тренога и лёгкий навес от дождя. Бурили скважины только до коренных пород, «всухую» или с небольшим подливом воды. Никаких тракторов для перевозки на картировке не выделялось, а перетаскивала она сама себя от пенька к пеньку, зацепившись рабочим тросом и используя лебёдку станка. По-моему в ГРП и тракторов-то не было совсем. Где-то через три дня меня перевели в бригаду глубокого бурения. Это было интереснее, да и недалеко от посёлка.

Старшим буровым мастером был Володя Андриевский, высокий симпатичный парень, только в прошлом году окончивший Киевский геологоразведочный техникум. Кстати говоря, через два года я работал в Енисейске с Ю. А. Мангушевым, который хорошо знал Андриевского, – выпускник того же потока. Так уж совпало по жизни. А вообще, мир геологический даже тогда был тесен. И многие знакомые люди появлялись внезапно из разных мест.

Эта была буровая глубокого колонкового бурения, которая проходила скважины глубиной до 500 м. Станок КАМ-500, деревянная тренога высотой 15 м и электропривод, для чего на каждую точку подводили на столбах воздушку от эл. станции на посёлке. Сам по себе станок по тем временам вполне современный, но уж очень неудобный при проведении спускоподъёмных операций. Глядя сзади на сменного мастера, проводящего эту работу, можно было подумать, что он сейчас взлетит в воздух – левая рука вытянута в сторону и передвигала рычажок с холостого шкива на рабочий, правая со своей стороны работала рычагом конуса лебёдки, правая нога поднята на педаль тормоза и незанятой оставалась только левая нога, на которой мастер и стоял. Конечно, мастер должен, как минимум, обладать хорошей координацией движений, чтобы не опустить тяжёлую связку блока и элеватора на голову своему помощнику.

Задача бурения таких скважин – подсечение рудных тел на глубине. Медноколчеданные руды залегали среди очень мягких кварц-серицитовых сланцев, которые легко размывались глинистым раствором при бурении. Технологией бурения предусматривалась проходка сланцев с определённой глубины "всухую", т. е. без подачи промывочного раствора. В этом случае столбик породы – керн – поднимался полностью, но за один рейс нельзя пробурить больше одного метра, что в 4-5 раз меньше, чем можно пройти при промывке. Однако сменные мастера хитрили и бурили за рейс с промывкой 4 м, потом переходили на "сухой" метод, поднимали один метр керна и растягивали его в ящике на 3 м. Когда я заметил, что можно "промыть" таким образом руду, мне сказали, что иначе мы ничего не заработаем. Думаю, что по такой "методике" в том районе промыли не одно рудное тело, а партия позднее перешла в разряд неперспективных и была закрыта.

Однако ж такая халтура, граничащая с преступлением, в геологоразведке мне встречалась и позднее. Это приводило к неверной оценке перспектив рудоносности районов разведки, пустой трате людских и материальных ресурсов. Конечно, в те годы ещё очень слабыми были геофизические методы разведки на поверхности и каротаж скважин, которые не позволяли подтвердить или опровергнуть результаты бурения. Кроме чисто человеческого фактора, на результаты влияло и очень низкое качество приборов измерения искривлений скважин. Это привело к тому, что истинное положение стволов пробуренных тогда скважин в подземном пространстве неизвестно до сих пор. По-моему мнению, главная причина такого состояния дел – неверные методики оплаты труда буровиков, которые должны быть более гибкими. При подходе скважины к интервалам возможного нахождения руды надо было буровикам платить повремённо и хорошо. Второй причиной явилось общее падение дисциплины и нравов в стране с приходом Н. С. Хрущёва. Возникла атмосфера всепрощенчества даже за серьёзные проступки. Стали практиковаться общественные суды, на которых выносилось общественное порицание и т. д. Я далёк от мысли восхвалять сталинскую жестокую систему наказаний за малейшие проступки, но и оставлять без внимания действительно серьёзные дела всё же нельзя.

По моему мнению, сегодня необходимо вернуться к поисково-разведочным работам во многих уже опоискованных районах, даже на периферии отработанных крупных месторождений, особенно на Урале, но уже с применением новой буровой техники и новых методов в геофизике.

Однажды по делам приехал мастер Вася Н. из Синегорской ГРП, у которого работал Гена Кузнецов, передал привет и пригласил в гости. В выходной день я пошёл пешком на ст. Лая один, т. к. Игорь был на смене на другом участке. Решил испытать охотничьи сапоги. Купил их на рынке в Свердловске за 220 руб. При осмотре они очень понравились – все из чистой кожи, длинные голенища, толстая многослойная подошва, пробитая по периферии тремя рядами деревянных и металлических гвоздиков. Вид у них точно такой же, как у тургеневских охотников с картин прошлого века. Пройдя первый километр, я почувствовал большую тяжесть и жёсткость обуви, но упрямо шёл вперёд. На станцию пошёл прямо через поле. Попалась речушка, и я пошёл вброд. Через секунду почувствовал такое поступление воды в сапоги, как будто на ногах у меня, вместо кожаных сапог, сетка. Ноги гудели от усталости. Сел, снял сапоги – ноги насквозь мокрые. Выжал портянки и носки и пошёл дальше – оставалось 2 км. Видимо, при покупке этой обуви я не учёл тот момент, что барин-охотник к местам охоты шёл не пешком, как я, а подъезжал либо верхом на лошади, либо на пролётке.

На станции встретил ребят, которые предложили пойти в гости к местным девушкам. Оказывается, здесь работал кирпичный завод. Комплектовался он, в основном, приезжими молодыми женщинами из сельских районов. На такие объекты притягивало немедленное предоставление жилья – комнаты в бараках – и желание навсегда покинуть колхозы бедных регионов Поволжья, Кировской обл., Татарии. Некоторые приезжали с маленькими детьми. Труд на кирпичных заводах в те времена был очень тяжёлым, местные жители на работу туда не шли.

Ребята сказали, что надо скинуться на водку и закуску, и пошли в магазин. Нравы здесь оказались чрезвычайно простыми: "Заходи, заходи – гостем будешь! Бутылка есть – хозяином будешь!" Из магазина пришли в какую-то большую комнату и сели за стол. Пили все пришедшие и столько, сколько наливали. Потом разошлись по комнатам спать. Я осмотрелся: в небольшой комнатке стояло две кровати. На одной разместился Вася со знакомой. Я перепил лишку и никак не мог уснуть. Встал, подошёл к печке и закурил. Васина знакомая встала с кровати, подошла ко мне и спросила: "В чём дело? Почему не спишь?" Я ответил. Тогда она сказала, что мне надо перейти к ней, и сейчас она договорится с Васей. Отошла, пошептались о чём-то с Васей, вернулась и сказала, что Вася не согласен уходить от неё на другую кровать. Часа через два хмель прошёл, и я проспал до утра. А потом, ещё не отдохнув, тронулся в обратный путь в этих же сапогах-колодах. Вечером надо было выходить в ночную смену.

Через неделю скважина достигла проектной глубины и была закрыта. Предстояла перевозка и монтаж на новой точке. С этой операцией я ещё не был знаком. Предстояло полностью разобрать, перевезти и собрать буровую установку. Сначала разобрали все деревянные детали каркаса и навеса, сняли полати вышки и длинные прожилины, на которых они собираются. Станок тоже разобрали на части, из которых самая тяжёлая – станина – весила 700 кг. Грязевый поршневой насос весил 800 кг. Всё железо и дерево перевозили гужевым транспортом – на телегах, запряжённых лошадьми. Тяжёлые металлические узлы грузили по покатам вручную – никаких кранов не было и в помине. В один из дней Андриевский поручил мне с утра идти на конюшню, запрячь лошадку и подъехать на ней к буровой. Конюх показал коня, которого можно брать из стойла и запрягать. Я с опаской ходил вокруг и не знал, как надевать уздечку. Увидев мою нерешительность, конюх надел уздечку и дал мне поводья. После этого я вывел коня, завёл его в середину оглобель телеги, правильно надел хомут, перевернул его, заправил оглобли и дугу, одел вожжи. Конюх внимательно наблюдал за мной, т. к. знал, что далеко не каждый студент может управиться с упряжью лошади. Мне поправил только натяг чересседельника – я натянул его слабо, а ещё правильно перепустил одну вожжу. Самостоятельно запрягал я первый раз, но приходилось раньше наблюдать за этой операцией.

На буровой сделал пару ходок на телеге с мелочёвкой, потом Адриевский велел перевести прожилины, длинные жерди около 6-7 м длиной. На телегу их не погрузишь. Он велел телегу сбросить с передней оси и на её перекладину привязать прожилины и везти волоком до места. Так я и сделал, но через 50 м они стали выпадать из плохой связки на землю. Приходилось всё время останавливаться, подтаскивать их руками и снова вязать. А так как правильно вязать я не умел, то приходилось по очереди их таскать на руках. Вообще, я их не привёз, а фактически перенёс на руках.

Самая тяжёлая и опасная работа – растаскивание лошадьми брёвен вышки по местам и подъём копра в вертикальное положение. Брёвна очень тяжёлые и длинные – лошади просто физически надрывались, повреждая связки и получали грыжи. А подъём треноги в вертикальное положение производился лебёдкой бурового станка без всякой страховки сменного мастера, стоящего в этот момент за рычагами. При каком-то неожиданном рывке или смещении центра тяжести по другим причин вся тренога рушилась на землю, ломая всё вокруг. Однако всё у нас завершилось благополучно, и недели через три забурили новую скважину.

В свободное от работы время заниматься в посёлке было нечем – ходили в кино, когда привозили новый фильм. Один раз я на вблизи протекавшей речушке увидел стайку уток, сбегал за винтовкой и начал стрелять по ним. Но ни разу не попал – они на воде делали сложные движения в трёх плоскостях, и при этом попасть пулей – задача непростая. А больше на охоту не ходил, потому что совершенно не знал этих мест. Ещё занялся поднятием штанги. Делал это каждый день, ближе к вечеру. Иногда собирались любопытные поглазеть на это дело. Однако дней через двадцать почувствовал внизу живота какую-то непонятную боль, но продолжал её тягать и дальше.

Примерно через месяц с кафедры проверять нашу работу прибыл ассистент Юрий Иванович Вершинин, который 3-4 года назад закончил горный институт. Читал нам лекции по некоторым разделам бурения. Вообще, мужик неплохой, но года через три бросил институт и ушёл работать ст. инженером производственного отдела геологического управления, где я опять с ним встретился по совместной работе в 1966 г. На этой должности он проработал до пенсии. Вершинин побывал на буровой, посмотрел условия жизни и попросил меня сопроводить его к другому студенту-практиканту, который работал в Красноуральском районе, в 6 км. Утром вышли из посёлка. Погода была жаркая, и начало сильно парить. При заходе в лес нас окутали облака комаров, никакие репелленты типа диметилфталата не помогали. Я взял с собой винтовку и фотоаппарат. Получилось сделать несколько снимков красивых пейзажей. Вообще, природа Среднего Урала имеет более мягкие черты, чем Северного.

Однажды пришёл с работы, вытащил из-под кровати рюкзак и не нашёл в нём фотоаппарат. Отсутствовал также китайский фонарик и три пачки патронов. В общежитии техничкой была молодая девушка с дитём. Спросил у неё – она ничего не знала о краже. Правда, местные знатоки высказали предположение, что взяла не она, а её 15-летний брат – местный оболтус. Пошёл к Гаранину, а он велел идти в милицию и писать заявление. Отделение милиции, к которому приписан посёлок, находилось на руднике им. 3-го Интернационала – это рядом с г. Нижний Тагил. Пришлось собираться и идти туда пешком. Сначала пришёл в село Балакино, стоящее на р. Тагил, а потом ещё 8 км до рудника. Поразила р. Тагил. Грязная, с мутными взвесями, вода обезобразила оба берега, они были чёрными и не имели даже малейших признаков растительности.

Подошёл к посёлку, где располагался рудник. Посёлок состоял из частных домов. Посередине села находился рынок. Зашёл посмотреть. Впервые увидел натуральные ягоды крыжовника. Купил стакан и раскушал. В милиции велели написать заявление о краже. Вернуться пешком не хватило бы сил, да и было поздно. Уехал на автобусе в город и остановился в гостинице. Вечером сходил в столовую, поужинал и вернулся в номер – бывший красный уголок, куда поставили более 70 кроватей. В номере был определённый контингент. В двух местах стояли на столах два огромных таза с водой вместо пепельниц, в них плавала гора окурков. Со всех кроватей часто летели новые окурки, но не все приземлялись точно в таз. Некоторые падали на одеяла – те начинали дымиться. Хозяин окурка или одеяла с громким матом вскакивал и устранял последствия. Мне попалась койка у стены, и через меня ничего не летало. Однако заснуть до 3.00 не смог – в двух местах шумные компании пили и играли в карты. На другой день поехал на место практики вместе со следователем, который опросил всех, кого считал нужным. Через десять дней практика заканчивалась, и я должен был уезжать домой. В этот промежуток опять сходил в милицию. Следователь сказал, что дело раскрыто: взял брат технички, что его уже задержали на ст. Лая, но отдать найденное сейчас не может, т. к. это вещдоки, и позднее мне их отдадут. Я поверил и ушёл. Ничего мне так и не отдали. Знающие люди сказали, что надо было тут же выставить бутылку коньяка – и я бы всё получил назад. Мне такое и в голову не могло прийти!

Проработал я два с половиной месяца и заработал достаточно хорошие деньги, однако новый фотоаппарат покупать не стал: думал, что мне когда-нибудь отдадут старый. Напрасно думал.

Дома, на каникулах, встретил Витю Миронова. Он сильно похудел и был весьма расстроен. Выяснилось, что тот ездил на производственную практику в Башкирию, в район г. Бурибай. Стояла сильная жара, и Витя там что-то скушал или выпил с нехорошими микробами. После этого его сильно "понесло", и он даже попал в больницу. Там-то он и решил, что во всём этом виновата геология и что с ней надо заканчивать. По приезде в институт он перевёлся на другой факультет по специальности "Горная электромеханика", причём опять на уже пройденный 3 курс, да ещё и с досдачей нескольких предметов.

Позднее мы с ним редко виделись, т. к. жил он по-прежнему у дяди Феди, а отец Вити из Североуральска уехал. Но, похоже, что Витя не жалел о переводе, а по окончании распределился в г. Свердловск, на "Эльмаш".