Стоим на вершине массива, отделяющего Погурей от Кокпелы. Вокруг те самые останцы, что я приметил вчера на исходе дня. Растительность под ногами напоминает альпийские луга, но всё-таки она, хоть и лишённая кустарника и камней, является тундровой, иссечённой разнонаправленными оленьими тропами, тянущимися больше по крутым местам. Каровый массив как на ладони, алеет циклопическими скалами и мрачными обрывами, усыпавшими вздыбленные древними взрывами склоны; вчера на закате он был совсем красный, словно отлитый из меди. Он выделяется из остальных гор не только многочисленными карами, цветом пород и размерами, при близком изучении пугающими, но и общей трапециевидной формой простирания до высоты в тысячу метров, которая резко обрывается на севере. Интересно было бы отдельно исследовать этот совершенно безжизненный массив, но увы, сейчас он остаётся по ту сторону Погурея.

Дело к вечеру, а от места ночевки мы отдалились всего километров на пять. Кинув рюкзаки, бросились сразу в сопку к останцам, и вот, больше трёх часов прошло, как мы здесь находимся. Чего только не увидели! Башни, арки, медведи и тигры, застывшие в прыжке, каменные ладьи и алтари – кому что удастся разглядеть! Обнаружили водопад, крошечный и шумный. Нагулявшись вдоволь, часам к шести вечера спустились с горы, присели на отдых в тенистом лесочке у идеально плоской, будто тёсаной, каменной плиты. До Кокпелы, чувствую, сегодня не дойти… «Нужно хотя бы попытаться», – настраивается Иван. И мы пытаемся: на устье ручья Короткий упираемся в кустарниковый чащарник, полный комаров, мух и мошки. Минут двадцать ковыряемся там, перекрикиваясь друг с другом, одним словом, ведя себя, как одичавшие подмосковные грибники, пока неожиданно не выскакиваем на тропу, клонящуюся в сторону Короткого. Дальше идём по ней. Я вспомнил, что сверху заметил ещё одну группку останцев на опушке леса небольшой сопки, которую так исправно огибал ручей, и решил заглянуть туда. Метров двести вверх по склону и из-за редеющего леса выплыли тёмные изваяния, давно потерявшие облик, будто проклятые, но сохранившие своё величие. Мы подошли к ним вплотную, и я почувствовал, что вот ещё немного, и эти гротескные существа оживут. Солнце зашло в уплотнившиеся облака, тени налегли, и чувство угрозы усилилось, обострённое до крайности среди окруживших нас безлюдных, медвежьих мест. Поэтому мы недолго пробыли наверху и поспешили покинуть открытые пространства, где, как нам показалось, имеются свои глаза и уши. Спускаясь, наткнулись в лесу ещё на два довольно странных башнеобразных останца. Один на две трети разрушен, другой цел, оба – на расстоянии пятидесяти метров друг от друга и состоят из идентичных интрузивных пород. Как такое возможно в практически равных геологических и климатических условиях неясно. К тому времени, когда вышли обратно к рюкзакам, ручей окончательно погрузился в сумрак, потонул в глубочайшей тени и даже шелест его перекатов стих. Мы быстро зашагали вперёд. Вскоре лес поредел, скалы закончились, ручей остался в стороне, и начался подъём по узкому притоку вровень с недавней цепочкой медвежьей следов. Эти следы, обогнув крылоподобный снежник, и вывели нас к перевалу.

Подъём на перевал незначительный и пологий, сам водораздел тоже небольшой, но виды открывающиеся с него уже манят окунуться в путешествие с головой. С облегчением убеждаюсь, что Кокпела, цель сегодняшнего дня, теперь не за горами – быстро дойдём. А через сотню метров оказалось, что ещё и по нежданно подвернувшейся дороге! Приятная находка, значительно облегчившая дальнейший путь. Леса в том месте, где мы спустились в долину, почти нет, а то, что мы увидели вместо него, больше похоже на следы рубок – редкие группки деревьев испуганно жмутся к каменистым склонам, уступая место внушительным пространствам заболоченного кустарника. Последние сотни метров до реки дорога прорубается сквозь стены ольховника и ивняка, за которыми уже не видать ничего… Если бы не вездеходка, пришлось бы обходить.

На Кокпелу со стороны Европы пробит отличный тракт. Последний раз кто-то проезжал в период дождей, то есть в июне. Е[ели посетителей столь отдалённых мест ясны: это рыба, изымаемая из реки браконьерскими способами. О том же говорят и вытоптанные стоянки у плёсов. На ночь располагаемся на одной из таких стоянок чуть выше реки, на освобожденном от растительности самой природой каменистом припёке. Палатку ставим в прорези оврага рядом, стараемся скрыть её от солнца. К ночи становится прохладно и сыро, завтрашний день тоже обещает быть погожим, но к утру слышу гром, и эта очередная уверенность лопается, будто мыльный пузырь. Выглянув из палатки, вижу удрученное небо, стиснутое мертвенной пеленой. Погурей поливает вовсю, столь же непроглядна из-за дождевой завесы и граница Уральского хребта, тучи медленно тянутся к нам. Молнии секут вершины, гром сотрясает окрестности… Боже! Куда подевалось все горное величие, исполненное непревзойденной гордости? Один мрак скопился кругом!

Прячемся от дождя, рубанувшего крупной дробью, в палатку. Как все-таки интересно быть именно человеком! Я же могу выскочить наружу под дождь, побежать окунуться в холодную реку, ставшую сейчас как парное молоко, действовать, вооружившись Мюнхгаузеновской нахочивостью, вопреки обстоятельствам. Главное – не бояться промокнуть, озябнуть, заболеть; не мыслить предсказуемо, известными категориями, и тогда твоя жизнь будет украшена столь невыразимыми событиями, о которых ты будешь вспоминать долго и долго!.. И мы бежим, ныряем с каменистого берега в завихрённый поток. Какой толк скучно сидеть в палатке и прислушиваться к беспокойному миру за окном, вздрагивая от каждого постороннего звука, когда рядом, в двух шагах от тебя, происходит столько всего… Живому невозможно оставаться безучастным! Не по душе это нам. Мы сами и есть беспокойство.

Вот выглядывает солнце, и мрак мгновенно рассеивается. Только что он бугрился лезвиеподобными контурами, и вдруг чернота начала таять, а вскоре от нее не осталось и следа, даже пятен! Небо умыто, земля обновлена, мы рады солнцу. Только сейчас я замечаю, как много новых растений вокруг, в долине Кокпелы. Валериана, борщевик и множество других, запестревших бусинками воды, составляющих сочное высокотравье. Золотого корня в изобилии – да, теперь я вижу, что мы гораздо южнее.

Мокрые и почему-то счастливые зажигаем большой огонь. Хочется как в детстве бежать по лужам неизвестно куда… Что с нами сделала гроза? С таким чувством, наверное, в недавнем пасторальном прошлом люди встречали весну. Не слякотную, неприятную, серую городскую, а наступающую робкими проталинами, шумными ручьями, краткими звуками, молодыми побегами! Жизнь, неразрывная с природой, представлялась праздничной… И даже в последний путь, как описывает Мельников-Печёрский, провожали с песнями и фанфарами!.. Люди, празднующие Масленицу или Купалу умели радоваться, а сегодняшние радости людей лишены должного колорита и приземлены. И невозможно ни одним законом охарактеризовать то чувство прихода весны!.. Да и надо ли? Разве вздумается это делать здесь, в природе, где всё хочется оставить таким, какое оно уже есть – естественным, без изменений, чтобы можно было просто им восхищаться…

После чая пробую рыбачить, но рыбы нет. Я обвиняю в безрыбье сухой год, но позже выяснилось, что он здесь ни при чём. Постоянная популяция хариуса в верхнем течении Кокпелы вследствие распространившегося браконьерства отсутствует уже порядка десяти лет.

– Эх-х… – горюет Иван.

– Что ж делать? Затянем ремни потуже, – расстраиваюсь и я, не ожидая такого неблагополучного исхода, в некоторой степени рассчитывая на постоянное пополнение наших желудков рыбными запасами. На обед варим не уху, как планировалось, а щи из борщевика, листьев одуванчика, щавеля, лука и горсти макарон, сдобрив все это хозяйство приправой для борща. И всё равно, получилось очень и очень! Во второй половине дня «потянуло», и я отправился вниз по Кокпельскому тракту изучать окрестности. Леса, если не брать во внимание густой ракитник по берегам, попадается мало, всё больше тундра. На обратном пути я не удержался и заглянул на скальный массив неподалёку от лагеря, взобрался на самую ладонь горного камня. Десять метров подъёма, а видок о-го-го! Внизу озерцо, похожее на брошенную серебряную монету, блеснувшую в момент кручения, за ним котловина – сизое и жёлтое марево, вьющиеся, окученные кустарником ручьи, светлыми полосами пересекающиеся в витиеватом узоре, а дальше – чёрные фигурки деревьев, подступающие к мареву армией леса, и синеватые горы в пространственной глубине. По другую сторону шелестит перекатами красавица Кокпела. Вершина массива – это что-то вроде смятого пентагондодекаедра, лежащего на узком основании и обладающего антропоморфными чертами. Рассматривать можно долго.

…Перебираясь через расщелину, поторопился и поскользнулся на осыпи, съехал с клубами пыли к ручью. У жерла ледника, вздыбившегося неровными слоями, черпанул ладонями воды и наконец-то попил. В течение пяти километров тяжёлого подъёма по проплёшинам в кустарнике, застелившем подступы к водоразделу, воды не было, а солнце палило нещадно. Студёная влага мгновенно смыла кровь с рук, пот и пыль с лица. На краю расщелины показался Иван и медленно пополз вниз. Зашумела скалистая осыпь, камни покатились в ручей. Но Иван спускался по склону неторопливо, и поэтому не упал, шум воды нисколько не оглушил его. А я не могу так, как он. Меня увлекает первое же прекрасное мгновение и не дает времени опомниться. Иван приближается, лицо его искажено гримасой усталости, сейчас он рухнет рядом со мной и замрет, выложившийся сполна и до последней капли, а мне уже не терпится идти дальше. Не потому что я отдохнул, совсем нет! Это горы всё тянут и тянут меня к себе, зовут в полёт наслаждаться прелестью красок природы. Но я понимаю товарища, поэтому не «гоню лошадей», а встаю и начинаю просто ходить взад-вперёд ожидая, когда он будет готов.

– Разве ты не устал? – поднимает голову Иван.

– Устал. Но здесь, повыше, замечательный вид, – докладываю я ему уже сверху. – Не беспокойся, отдыхай сколько считаешь нужным. Это мне не сидится на месте.

– Я тоже бы не сидел, но усталость… Она сильнее меня, – и Иван тут же полез под рюкзак. Последний, надо сказать, снова полегчал: сегодня впервые его закинул на плечи с руки.

Самая трудная часть подъема позади. Чем выше, тем положе становится. Цель – вытянутая горка с отметкой 829 метров, украшенная скалами – вертикальными штрихами на небесном фоне – все больше выступает из плоскости неба, пока не становится различимой во всей рельефной красе до укутанного снегом подножья. Слева ласкает глаз утопающий в горной стране мягкий зеленоватый ландшафт долины Игядейегарта. Так и хочется уйти туда, но этого нам как раз делать нельзя. Стараясь не терять высоты, обходим краем эти истоки и устремляемся еще выше. Смело полосующие убогую каменистую почву ручьи, снова утончённые голоса чирков-свистунов, предвечерний звон мошкары – горная тундра встречает обилием кратких звуков, чуждых её преисполненной покоя широте, и я вдруг понимаю, что столь суровым контрастом она слышит, помнит, живет. Зелень и снег, камни и вода, стиснувшие сиреневые лужицы мхи, трепещущие рваными краями ковры пушицы, солнце и холодное дуновение с закинутой в поднебесье высоты – все это здесь и сейчас слилось в одно целое, немыслимое музыкальное очарование, сплоченное единым духом поздней весны. И вот, словно бездонная пропасть приоткрывается долина Тумболовы. Она ярко зелена, окружена многочисленными обрывами и в целом напоминает горы Киргизии. Вздыбленные, будто изрубленные склоны её залиты солнечным светом, исчерчены серебрящейся паутиной потоков. Под ногами уже не болотистые ручьи, а сплошной цветущий ковер из трав. Да это же настоящие альпийские луга! Редкое для Полярного Урала явление.

В долину решаем спускаться не прямо, а левее, по небольшому безымянному притоку, где меньше всего заполненных курумами склонов и скал. На притоке встречается теряющаяся в траве узкая тропа, и мы несколько километров весело шагаем по ней, пока она окончательно не спутывается с грубыми медвежьими стежками и не исчезает в лесу. И вот наступает момент, когда вдруг мы оказываемся посреди густого, непроглядного таежного безмолвия, в окружении мрачной роскоши, до неразличимости заполнившей собою сумеречное пространство… Пути не видно, еловые лапы напрочь разметали его, а стволы выдавили в небо то, что ещё оставалось, приподняв островерхими кронами, оттенив до гротеска – тусклого, синеватого, расплывчатого куска… Но это нас не смогло ни испугать, ни даже потревожить. Наоборот, мы были рады видеть перед собой коряги и корни, брести по настоящему лесу, встреченному здесь, на Урале, можно сказать что впервые!.. По сравнению с ним Пятиречье – робкий, мелодраматичный набросок… Лесное гнездовье Тумболовы, уплотнившее горные подножья, представляется жесткой иерархией всего живого, где нет времени на раздумья, где пространство и время научились сжиматься, заключив между собой союз заполнить мир до краев… Можно сказать, в этом лесу одновременно теряешь и находишь, насилу идешь, когда все будто заклято стоять на месте, и ощущения обостряются до предела. Лиственницы огромны, утонувшие в бледной траве черные водяные ямы глубоки, а соцветия аконита имеют ядовитый синюшный оттенок, будто бы украденный у небосвода, а затем измененный злой волей себе под стать… Ни дорог, ни троп, кроме хаотичных медвежьих, то и дело упирающихся в корчины, здесь нет, а та, что приводит сюда, больше похожа на недоразумение, чем на путеводную нить. Потому что не может быть никаких путей у такой черноты.

Пропетляв в заросших протоках ручья, расширившегося только к устью, отличаем, когда это становится возможным, его борта и, выбравшись из высокотравья, окончательно спускаемся к Тумболове. Что же видим? Лес разбегается в сторонки и высвобождает пространство для плотно устеленной низким ягодником поляны, напоминающей темно-зеленое футбольное поле. Край его – высокий берег Тумболовы с видом на реку в обе стороны, горы впереди. Костер раскуриваем как можно ближе к реке, не решаясь посягнуть на нетронутые узоры ковра, за дровами ходим босиком, предоставив полный отдых ногам. Как-то все это необычно выглядит после холодных камней, льда и мрачного леса. Вид на запад галантно заслоняет расписная лиственница, будто собранная из отдельных частей. Её ветки, грациозно разнесённые в стороны, больше похожи на самостоятельные элементы, чем на естественные отростки. Удобно устроившись на краю обрыва, наблюдаю сквозь них, как вода золотится в огнистом игрище заката. Горы завтрашнего перехода мерещатся рваными дырами, снегом, грозят непреодолимой высотой. Я уверен, новый день будет снова не таким, как всегда. Очередной день из вереницы других, ничуть между собой не похожих, если не сказать больше. Как эта вереница разнится с городскими рабочими буднями, обезличивающими значение цели, слитыми в одну серую полосу мглы, застилающую горизонт, не имеющую ничего общего с представлениями о путешествиях. А здесь каждый день – это отдельная, начатая и завершенная маленькая жизнь, подобная сказанию или саге. Вокруг дичь, полное отсутствие цивилизации, а я в восхищении, смотрю без страха и упрёка – рад, что живу. Мое существование возвышенно, как горные пространства вокруг, и полно божественного предначертания… Величественная тишина, сумерки, наступившие сегодня впервые, огонь на самом краю земли, у реки, видный далеко – все эти моменты никогда не повторяются и будто бы я сам состою из них. Нет, чувства никогда не обманывают, просто они рассказывают совсем о другом… Живущему в городе бесцельные брожения по тайге представляются абсурдным и иррациональным предприятием, а здесь одним взмахом невидимой руки это представление смывается, как последние признаки лютой зимы. Ты стоишь, и всего-то, что делаешь – смотришь в даль – нет ни торопливости, ни занятости, а выглядит это так, что жизнь оказывается полна движения и целей. И, что самое важное, чувствуется внутренний покой, которого нам обычно так не хватает!..

Перед тем, как отойти ко сну, долго сидим у большого костра, сосредоточенно молчим, вслушиваемся в мир. Огонь мерно трепещет, и от долгого взгляда на него кажется, что края всполохов начинают чернеть. С наступлением ночного времени шум реки отдаляется, в нем все чаще проскальзывают стеклянные нотки. Этот тонкий звук завлекает, так и хочется проследовать за ним в никуда. Пугающая неизвестность, это же так интересно!