Рыба не помогла. Необратимо худею, пояс перестегнул на пятую дырку. Вчера на реке Труба-ю рюкзак на плечи впервые закинул с ноги, до этого дня приходилось его поднимать, вставая на четвереньки, то есть с земли. К солнцу окончательно привыкли. Просыпаясь, я больше не смотрю первым делом в небо, не жду внезапной перемены погоды. Как всё-таки быстро человек адаптируется к новым условиям и легко меняет укоренившиеся взгляды, убеждаюсь я. Он привыкает к умеренности в пище в той же степени, с какой и к безразмерности своего желудка. От привычек только теоретически невозможно избавиться, достаточно попасть в иную среду, как изменения нагрянут сами собой, а ты этого и не заметишь. Ведь из школьного курса географии мы имеем полное представление о севере, о его свойствах, но вот – всего десять дней миновало с тех пор, как мы появились здесь впервые, и жара уже не удивляет. Да и долго ли удивляла она? Дня два-три. Ещё за столь короткое время мы научились лежать прямо у костра, отдыхать на земле и есть с неё. В ином месте и в другое время я бы воскликнул: «Как можно?!», но не здесь и теперь. Природа нам дарит чистую воду и воздух, листья багульника в чай, ухоженные мягким ягелем поляны и пёстрые цветы, и думать по-другому здесь было бы постыдно. Мыло до вчерашнего дня валялось в рюкзаке неизвестно где, мы не испытывали нужды в нём! Это в городе руки обязательно моют с мылом, здесь не возникает подобной необходимости – их пачкает разве что только зола, но и она быстро стирается… Вы скажете: такого не может быть! И раньше бы я тоже подумал так, но не теперь. Необходимости нет, потому что картины природы, что мы ежеминутно созерцаем, лишены непримиримых со здоровой человеческой душой явлений. Поэтому мы не боимся испачкаться, не замечаем грязи под ногами – этих понятий в природе просто не существует, ибо запятнанная штанина сама стирается в первом же крупном ручье, а крошки со стола бесследно исчезают в траве… И если в городе свалка не вызывает особых эмоций, то здесь и небольшая кучка мусора, на которую мы натолкнулись подходя к Пятиречью, режет взгляд. Это дало нам понять, что природа незаметно лечит нас, как и любого другого человека, закаляет организм и успокаивает взгляд. Мир дикой природы всегда свеж и чист, он первозданен и поэтому не может быть запятнан ничем. Он может только тихо умирать, как незаметно вянет сорванный цветок или гаснет помещённый в банку светляк, сливаясь с чёрной землей. Из природы приходит человеческая душа, туда она и уходит, поэтому все глубинные свойства нашей психики являются отражениями природных картин, поверх которых накладывается всё остальное, по определению являющееся наносным… Неудивительно, что красоты природы столь близки человеку – существу, появившемуся много позже!.. В них содержится духовная пища, с помощью которой мы эволюционируем. Смысл жизни, сказочность, любовь – всё это фрагменты её повествования, без которых, любой согласится, жизнь как без воздуха невозможна… Посмотрите, во что превращается человек, лишённый такого миропонимания! В голое «я», не имеющее корней, пустующее, не находящее себе места, словно блуждающий дух. Будничность, бессмысленность существования, неспособность на сильные поступки – вот атрибуты человека, лишённого живой почвы под ногами. Живущему в городе настоящие, сильные чувства редко даются. Там всё льстишь, улыбаешься… и начинаешь из-за этого себя ненавидеть, слабеть. А здесь – мрачен, задумчив с виду, а как на душе светло! В природе человек, унявший глупые страхи и наслаждающийся моментами одиночества, становится стократ сильнее, чем в тесном окружении себе подобных. Воистину уверуешь в реальную силу красот природы, в её незримую энергию, способную проникать вглубь нас и учить быть счастливыми, пробуждающую находить нужные для этого точки соприкосновения со средой. Именно это и происходило со мной и Иваном тогда. Поэтому так хотелось идти в самую неизвестную даль, раскрыть себя навстречу всем ветрам и стихиям, спешить… «Жизнь коротка, – говорит красота, – тебе нужно так многое успеть». И я верю ей, не скрывая слёз.

Самое лучшее лекарство от всех болезней – это неисчерпаемая любовь к миру. Но она не возникает сама собой, а прививается и воспитывается точно так же, как навыки чтения и письма; её необходимо изучать как науку, её нужно как женщины добиваться. И путь к этому очень прост: созерцать природные красоты и быть честным, открытым перед собой… Общих понятий добра и зла не существует, я уверен. Есть только личная Правда и Кривда.

Чем дольше ты находишься в условиях природы, чем меньше «вещей-напоминаний» из человеческого мира несёшь с собой и чем дальше от него путешествуешь, тем эффективней её влияние на тебя. Удивляет, как человеческий организм начинает умело управлять собой, когда это ему становится хоть сколько-нибудь жизненно необходимо! Если продолжить мысль, то можно предположить, что и в критических ситуациях, таких как голод, например, он тоже способен находить виды обеспечения своей безопасности, используя так называемые «скрытые знания тела», одному ему известные методы. И однажды наступает момент, когда все чувства, словно металл от шлака высвобождаются, становятся истинными, и сливаются в один уверенный поток – начинают служить предназначению человека, активно участвовать в построении психического процесса развития личности, инициатором которого являются картины природы. Как правило, процесс не бывает бурным. Ты начинаешь больше задумываться и прислушиваться, чем спешить или говорить, взгляд обращается в глубину. В итоге, даже то в человеке, что раньше кромсало его жизнь на куски, в новых условиях начинает служить только пользе. Появляется ясность.

Это происходило и с нами. Постоянная смена обстановки, отсутствие людей, неизвестность вымывали из нас всё лишнее и лишали происходящее реалистичности. На смену тревогам пришла чёткость мысли, какая-то ясность сознания; появилась внутренняя сосредоточенность, как будто осознаешь себя на грани озарения, когда истина вот-вот откроется для тебя. Кожым, до которого кто знает сколько и как нам ещё предстоит идти, представлялся самим Иорданом, рекой больших надежд. «Наверное, когда я ступлю на его берег, то поверю, что невозможное возможно, что не только обычные мечты способны материализоваться, но и самое немыслимое, самое сокровенное… Интересно, к чему подобный опыт может привести человека? Чему сослужить? Каким может сделать его?» И я опять подумал о древних. Об их сознательной жизни всегда начинающейся как с листа белой бумаги. Ни научных представлений о мире вокруг, которые клеймят мир в заранее известную форму, никакого тебе беспокойства об образовании, ни забот о карьере, отсутствие суеты, существование под звуками барабанов в спокойном ритме смены дня и ночи… Какой тогда может становиться жизнь человека? Какой будет его открытость, его любовь? Конечно, в какой-то степени жизнь будет тяжёлой, но уж не тяжелее сегодняшней, я уверен. Сегодня люди не умирают от чумы, но они зависят от нескончаемого числа мелких, эрозионно разрушающих их жизнь явлений, от обязательной цепочки событий, интенсивное следование которой становится с каждым десятилетием всё более необходимо. Чтобы достойно выжить, сегодняшний человек обязан много знать и постоянно совершенствовать свои знания, быть на уровне современности, активно заявлять о себе и обладать рядом «пробивных» качеств, стрессоустойчивостью. Согласитесь, выжить в лесу, приспособившись, поддерживать постоянный огонь в очаге и охотиться гораздо проще, чем научиться всему этому, да и времени свободного будет гораздо больше. Парадоксально, да? Затраты на жизнь современного человека неоправданны, Генри Дэвид Торо[5] прав. И даже больше, чем следовало бы ожидать: древний человек был счастливее нас. Его жизнь была недалека от самого прекрасного состояния, какое только возможно. Протекая в окружении богатого природного наследия и таинственности, она и в самом деле больше походила на сказку, чем выстроенная в линию, лишённая романтики и притупляющая эмоции, механизированная жизнь человека сегодняшнего. Только представьте себе: море, любовь – всё то, что сегодня большинство из нас видит только на рекламных картинках. Какая ирония! Древним можно смело завидовать.

Да, сегодня до Урала легко добраться на поезде, но в жизни человека, видимо, мало чего изменилось не только с прошлого века, но и за последние тысячи лет. Разве что только его психика… И ещё неизвестно, в какую сторону. Мы не можем и представить, каким был человек древности – у нас нет на этот счёт соответствующего опыта переживаний. Ясно одно: психика его была здоровой. И, логично предполагать, сам человек обладал паранормальными способностями ещё тогда, когда об «эпохе разума» ещё не звучало и слова.

– Ваня, ты веришь, что человек древности обладал парапсихологическими способностями? – спросил я товарища, нарушая ночной покой, когда мы покинули берега Лагорта-ю и двинулись вдоль вытянутой на юг крутой сопки к очередному водоразделу, за которым нас поджидала следующая река, могучая Большая Лагорта, до поры сокрытая от взора обширными пространствами тундры. Путь наш и здесь на счастье пролегал по дороге, временами совсем ровной и твёрдой, особенно в одном месте, где покрытая луговыми цветами тундра стала больше напоминать степь. Справа чернела каменистая сопка, слева ломаной линией заболоченных озер белели обрисованные вербами туманные истоки Лагорта-ю.

– Не знаю, Дима. В городе я бы посчитал всё, что мы обсуждаем здесь, бредом полным. Сегодня же я вопреки разуму верю, что всё возможно… Иначе людям было не выжить в природе. И откуда тогда шаманские техники, получившие мировое распространение? Жаль, что это научно плохо доказуемо. Как наверняка можно сказать? Но мне хочется верить: мир был другим. Ведь всё меняется, в малом и глобально. Кто бы мог подумать лет триста назад, что некогда папоротники достигали многометровой высоты, размах крыл стрекоз превышал метр, а на Шпицбергене[6] цвели лотосы? А ведь это не фантастика, так было. Всё это нам не говорит ничего конкретного, но даёт повод убедиться: мир таинственен, изменчив и всегда являлся таковым.

Обычно мы идём с грузом молча, а тут разговорились. Рюкзаки однозначно полегчали.

– Мои взгляды на мир напоминают мне картинку, чёрно-белую изначально, – снова пустился в размышления я. – Своим отношением к нему и поступками я раскрашиваю её во всевозможные цвета и тем самым задаю некие параметры, по которым мир координирует моё положение в целях изменить, привести меня в нужное состояние, которое станет новой точкой отсчёта и послужит выстраиванию новой композиции. Интересная мысль, правда? В упрощённом варианте она звучит так: во что ты начинаешь верить, то и является. Вот мы, например, верим, что до Кожыма дойдём, правда? И это случится! С иным миропониманием мы бы в жизни и не отправились в такое путешествие, отчаялись бы сделать подобное, и шага не ступили бы. Или другой вариант: живёт человек в квартире как в крепости, боится выйти из дома, а когда оказывается на улице, то в силу уже известных ему представлений ведёт себя так, что сам провоцирует опасность, притягивает вниманием определённые линии судьбы. И убеждённость может довести человека до такой крайности, отстраненности, когда он, по сути, подведёт себя к гибели! Правильное к жизни отношение это безграничная вера в силы неведомого, в природу как защитника, в космос как покровителя. Результат, опять же, зависит от степени убеждённости. Теоретически человеку открыты безграничные возможности, он может как суживать круг своего бытия до точки, так и раскручивать его до бесконечности. И поверить можно во что угодно, всё в руках человеческого воображения… Недаром вере в древности придавалось такое большое значение! С помощью воображения человек сам по себе меняет бытие до неузнаваемости, поэтому можно смело утверждать, что древний человек, обладающий той же способностью творить, тоже каким-то коренным образом, как мы сегодня, воздействовал на бытие, и предполагать, что на фоне природы чувства людей того времени обострялись невероятно… Что приводило к самым немыслимым результатам.

– Где же она сейчас, эта магия?

– Согласен, есть над чем задуматься… Как для отдельного человека, так и для всего человечества, видимо, существует своя картинка-раскраска. С эволюцией и пропагандой материальной культуры восприятие мира человеком изменилось, и как одно из следствий – человек стал использовать «магию» против самой природы, уже не по необходимости, а превышая, так сказать, полномочия, и некий закон жизни, система саморегулирующаяся, пресёк эту возможность. На эту тему есть один миф, особенно распространённый среди народов севера. Сюжет его таков: одно время на священный праздник к людям приходила пара оленей или, в другом варианте, медведей, и по правилу одного из животных люди должны были брать на заклание и убивать, а однажды взяли и съели сразу двух. С тех пор животные больше не приходили, на них приходилось охотиться.

– Да, жизнь – это закон. Если переводить на современный язык, она сродни сложной компьютерной программе. То есть… закон живой.

Мы переглянулись, посмотрели вокруг, в застывшее небо. Как-то странно было воспринимать себя в такой интерпретации здесь, среди ночного безмолвия дикой природы. Эти новые мысли отвлекли нас от внутренней сосредоточенности, как будто тысячи невидимых глаз в мгновение ока обратили внимание на двух путников, бредущих по старой дороге.

– Где же создатель программы? – чуть слышно произнёс Ваня, смотря под ноги. – И почему он всегда молчит?

– Он здесь, в нас, во всём неисчерпаемом многообразии, – вырвалось у меня. – За всё, как известно, приходится рано или поздно расплачиваться, и в особенности за вещи несовершенные… Он посвятил себя миру, нам, заплатив за любовь самим своим существованием, задал ускорение развитию всего живого… Благодаря его дыханию, слову и жертве всё материальное и существует.

– Пуруша[7] тысячеглавый. Луна рождена из духа его, из глаз – солнце, от дыхания поднялся ветер. Из пупа распустилось воздушное пространство, из головы всколыхнулось небо, из ног простёрлась земля, а стороны света раскинулись из уха. Таково его величие… Четверть его – все существа, три четверти – бессмертие на небе. – Переложил Ваня известный гимн из Ригведы. – Так самозабвенно слагали древние, повторяя слова самой песни жизни, которой одержим мир.

Нам казалось, что мы прикасаемся к чему-то столь величественному и сокровенному, что невозможно выразить никакими словами. Это можно только чувствовать, разум не способен охватить в одночасье все связи и мгновенно постичь их единство. Я понял тогда, что чувство – это иной способ восприятия, где сердцу и в самом деле не прикажешь… В голове зазвучали мысли: «Мир трепещет его дыханием – энергией жизни… Его слово сотворило реальность». «Значит, он жив?» «Да, только спит». «Чем же он заплатил? Сознанием?» «Это была добровольная смерть. Он разрушил свою индивидуальность ради замысла. И однажды она вновь восстановится… Благодаря пути замысла». «Получается, закон – это сила, приводящая колесо замысла в действие. А жизнь человека – спица этого колеса… Выражая его волю, сокрытую в твоей душе, ты приближаешь свершение замысла. Только личность имеет значение, сильная и развитая. Только она может принести пользу закону». «Но почему закон не уничтожает разрушающих замысел?» «Замысел и так свершится, это же он задает параметры пространства и времени, всегда опережая сам событийный процесс… Поэтому в уничтожении человека нет необходимости: тот своим отношением уничтожает себя сам».

У меня кружилась голова, руки дрожали. Внезапно нахлынувший поток мыслей лишил воли, сил. Как будто я подслушал чей-то давний разговор сквозь пространство и время… «Вот что означает вырваться из круга сансары, и закон кармы, передающийся из поколения в поколение, – и есть последовательное приближение замысла!» – пронеслось у меня в голове, и теперь это были мои мысли. Ваня смотрел на меня вопросительно.

– Всё хорошо, идём, – заверил я товарища. И мы сразу же отправились дальше, но я ещё долго оставался под впечатлением, по дороге делясь с Иваном странными мыслями… «Боже, – думалось мне. – Вот почему в древности так почитали жертву, особенно добровольную! Пуруша сказал слово — это был магический акт, заклинание, которое материализовало его замысел, привело к созданию Мира. А дыхание Пуруши породило энергию (одухотворение) и привело бытие в движение, благодаря чему и свершился процесс эволюции – с точки зрения теории вероятности явление просто невозможное… В целом и получается жертва… А теперь каждый человек повторяет этот же путь от рождения до смерти (слово Пуруши – это воплощение его мечты)…» Через пол километра мне пришлось возвращаться, потому как задумавшись, я оставил карту и компас в придорожной траве.

Большая Лагорта выглянула из-за водораздела длинной серебристой лентой, опоясывающей громады горных вершин. Местами реку обступали пёстрые клочки леса, но сам он, отстранившись подальше от заболоченных берегов, вплотную прижался к горам – нахлынув на них тёмно-зелёной волной… Но, как обычно, берег непосредственно у реки, в отличие от подступов к нему, оказался сух и обрывист. Здесь мы сошли с дороги, переваливающей через рыжеватые холмы и уводящей куда-то дальше вниз по течению Лагорты, и решили остановиться на короткий обед, распалить костерок на голых камнях и сождать до зари, прежде чем переходить крупный поток. Действовали чётко и слаженно: пока я ходил за водой на подрезистый берег и выискивал подходящее место для брода, Ваня набрал плавника. Но огонь не очень-то согрел нас.

– Прохладно здесь.

– Зря встали у реки.

Но дело было, как вскоре выяснилось, не в реке. Форсировав Большую Лагорту мы увидели тундровые мхи, обычно ярко-зелёные, теперь напоминающие белоснежные кораллы с берегов Красного моря, и все два километра пути до притока Изшора слышали, как земля хрустит под ногами! Ночью снова был заморозок, и довольно крупный на этот раз, вот почему к утру похолодало, а тундру красиво застило белым матом. И до тех пор, пока солнце не согрело, комаров не было ни одного! И я подумал, как же оно коротко, это северное лето, как быстро, словно крылья бабочки, мелькают летние деньки в здешних краях и вообще сама жизнь! Единственная, бесценная, прекрасная жизнь… Весна только наступила, а её уже бьёт морозцем, желтоватые цветы морошки болезненно сморщились, мелкие лужицы обледенели… Приток Изшора, заключённый в двойную полосу ровного кустарника, встретил нас мерными переливами и обжигающей холодом глубиной. А дальше, из-за щетинящего спину бугра, навстречу странникам выступили две красавицы-лиственницы, уже чуть обронившие свой наряд… Вокруг ручья вьются стёжки оленей, идём по намеченной ими тропинке, минуем пару крутых снежников. Громада горы Изшор нарастает, до неё целых десять километров, а кажется что всего лишь два или три… Тропинка перескакивает через очередную бугрину и упирается в озеро, затерявшееся в молчаливом окружении горных дум будто вскрик. Олени почему-то приходят на водопой именно сюда. От озера следуем уже без тропы с трудом продвигаясь по тяжёлым, крытым краеугольными камнями и забитым кустарником подступам горы Изшор, маневрируя между чёрными водными провалами и хаотичными потоками, наша скорость с грузом мучительно мала. То и дело вздрагиваешь от мысли, что кто-нибудь из нас сейчас свернёт себе шею… С глубокой печалью отмечаю, что дороги окончательно закончились, как вдруг впереди взгляд мой упирается в обрывки светлой полосы! Приближаясь, различаю вездеходку. Надо же, и здесь побывали геологи! Отличная дорога, рассекая суровые пространства горной тундры, уводит в нужном нам направлении – к Малой Лагорте. Перед ручьём Изшор происходит её разветвление: основное направление она берёт вниз по ручью, второстепенное – через него. В месте брода Изшор не течёт, а сочится среди камней, занимая приличную площадь, и больше походит на трепещущее синевой покрывало, чем на поток. Голова начинает кружиться, когда идёшь по этому полному шума, сияния и ряби «оживающему на глазах» небесному полотну.

Выше брода огарками чернеют останцы, решаю сходить к ним, как только оказываемся на другой стороне ручья. Я, конечно, устал, с неба уже давит жара, но по-прежнему не желаю упускать ни единой открывающейся в повороте дороги возможности… Горная тундра встречает сиреневыми звёздочками шикши, голубыми незабудками, цветами белых гвоздик и единственной на всё обозримое пространство полутораметровой высоты лиственницей, озабоченно приткнувшейся у подножия камня. Не дерево, а торчащая голая палка, нет даже коры – всё ободрано недавней стужей. Зелёные веточки, всего две, прячутся внизу, и только по ним можно определить, живо дерево ещё или уже нет. Как сурово… Но к нам сегодня тундра мягка и приветлива, идти по ней хорошо, после Изшора можно даже и босиком! Иван, оставшийся «сторожить» рюкзаки, превратился в чёрную закорючку, а потом и вовсе потерялся из виду на фоне гор, стал совсем неотличим от камней. Останцы оказались восхитительны. Это настоящий Стоунхендж, украшенный двенадцатью вершинами по двум радиусам. Интересно, что шесть выходов пород по малой окружности и шесть по болыцой располагаются более-менее радиально. Центр в виде разбитой, иззеленившейся мхами плиты приподнят, будто надгробие! К нему ведёт «вход» с восточной стороны. С этого форпоста Полярный Урал открывается во всей красе… Это необозримые нежно-зелёные и зелено-голубые тундровые просторы, являющиеся неотъемлемой частью личин гор, тысячелетиями спадающие с них и застывающие тенистыми складками у подножий, оголяя потрескавшиеся вершины. Дорога будоражит эти пространства, порывается со всем упорством сквозь них только прямо, и вскоре теряется в голубоватой дымке, растворяется в ней… Мистика, да и только!

И эта мистика сегодня – реальность, которую мы, сохраняя бесстрастность, выдумываем для себя сами! Вот они, горизонты, открытые взору – стали как на ладони! Ты свободен, иди куда вздумается, мало заботясь о завтрашнем, всегда рождающемся, неизвестном дне… Вдохновения столько, что мне его никогда не унять. Только что чувствовал усталость, а теперь – где она? Сгинула в один миг! Взглянув на открывающиеся с останца красоты, я мгновенно почувствовал вдохновение, прилив сил, и взгляд на действительность уже изменился… Возвратившись на дорогу, продолжаем теряться в голубоватых пространствах вместе с ней, и я счастлив брести по горной стране без особой цели, просто так, ради одного только созерцания её… Что этот мир без красот? Как можно жить в этом мире и не любить его? Как можно негодовать и испытывать неприязнь? Любовь к миру, жизни и природе – это самое естественное желание, которое только может быть… Не любить мир означает не признавать себя частью его самого! К сожалению, условия цивилизации учат именно пренебрежению к миру, прогресс подобен дуновению смердящего ветра, он гасит зарождение жизни не только в окружающем пространстве, но и в сердце человека. Древние, несомненно, умели любить лучше, чем мы, они жили другими понятиями – их восприятие действительности в большой степени, чем наше, состояло из созерцания гармоничных и красивых явлений… Как встречи с дикими животными, например – мимолетными знакомствами с чужой жизнью, иным, чего сегодня большинство из нас панически боится. Ия ещё раз убедился, что любви, как и всему остальному, нужно учиться – самому открывать мир для себя.

На ручье Кершор мы обнаружили следы жизнедеятельности геологов, затерянные во времени. Один туалет сохранился, вытянутым прямоугольником нелепо сереет на фоне открытых пространств. Отсюда дорога ведёт под уклон, Малая Лагорта уже видна. Но что это белеет в стороне? Приблизившись, различаем большие куски льда, выглядывающие из-за поворота ручья. Я, в предвкушении очередного грандиозного события, тут же сбрасываю ненавистный рюкзак. На этот раз Ваня тоже решается отправиться посмотреть, и в следующий момент мы уже пробираемся по камням к ручью. За поворотом разворачивается грандиозная панорама: на тёмных камнях возлежат, как тюлени, глыбы снега, оплавленные солнцем – будто облизанные, некоторые достигают размера пяти метров и более… А вдоль скального борта ручья протянулся, нависая обрывистой кровлей, глетчер высотой с пятиэтажный дом! Чего только не находим здесь, среди музея ледяных изваяний под открытым небом: животных и птиц, антропоморфные фигуры, самые изящные и непредсказуемые формы, вытравленные солнцем, выжженные им. Поток завлекает нас в ледяной сказочный город всё дальше, где высятся колонны, сияют арки, поднимаются ступени и пандусы! Кровля одной из таких арок просвечивает, лучи солнца застыли волшебными пятнами разной интенсивности свечения… Всё нами увиденное было, конечно же, замечательно! Ни один Уолт Дисней не сравнится. Сразу вспоминаются знаменитые слова Чехова: «А ещё жизнь прекрасна тем, что можно путешествовать». Даже о комарах успели позабыть…

По «городу» лазали часа три, прошли весь ледяной каньон – почти до самой Малой Лагорты. Потом, как только это стало возможно, вскарабкались на борт ручья, чтобы уже по верху возвращаться обратно. И тут я опять не верю своим глазам. Ещё ниже по Кершору стоит обитый толем дом! Дорога приводит именно к нему.

Наша радость не знала земных границ! Усталости снова как не бывало. Бежим вверх по дороге за рюкзаками, затем возвращаемся обратно. Дом приближается, вот, уже поблескивают синевою окошки! Рядом, на сплошной каменистой почве, оазисами группируются лиственницы, торчат можжевеловые кустики… Кершор после снежного каньона превратился в сильный поток, с рёвом прорывающийся к сжатой обширными галечными участками Малой Лагорте. Пересекаем его, зайдя чуть вверх по ручью – и всё, можно сказать, что мы дома! Откидываем приржавевшую к скобе дверную петлю и попадаем в прохладное помещение, одичавшие, соскучившиеся по уюту. В доме нас поджидают оленьи шкуры, на которых отдыхать так удобно, добротная железная печь и большой стол с керосиновой лампой на нём, много посуды и всякого скарба, на стене в качестве вешалки красуются рога. Даже небольшой запас продуктов нашёлся, и в нём кофе и три банки тушёнки!.. Можно себе представить, как мы были всему этому рады, получив приют и гостинцы от людей! Особенно, конечно, тушёнке, её у нас с самого начала не было, одно соевое мясо, которое мы по горсточке иногда добавляем в котелок, в большинстве случаев предпочитая экономить… Оглядевшись, выяснили, что люди не посещали жильё с февраля. Как таковых проезжих дорог сюда нет, а та, что приводит, местами даже фрагментарна. Значит, прилетает вертолёт. Кто-то наведывается в этот горный угол зимой, забираясь подальше о любопытных глаз, пострелять зверя и попить водки. Всё, это значит, что мы достигли самого отдалённого участка южной части Полярного Урала, преодолев наиболее легкий отрезок пути. Что будет дальше? Но не этот вопрос нас сегодня уже волнует.

Чтобы сварить обед, выбираем кастрюльку литров на семь и заполняем её на две трети макаронами. Я понимаю, что всего не съесть, но глаза заверяют в обратном. Как всё-таки дух человека слаб перед телом, вновь наглядно убеждаюсь я! Потребности организма диктуют нам определённые условия, и мы, как правило, безоговорочно подчиняемся им – ставим во главу угла значение обстановки, а не цели, и в результате не сдвигаемся с мертвой точки. Почему-то забываем столь броскую очевидность, что тело – это всего лишь физическая оболочка, что оно не вечно, что не сегодня-завтра оно умрёт. Можно подумать, будто весь человеческий мир и существует только затем, чтобы развивать только материальное представление о жизни! Ведь всё вещи в нём играют роль поддержания в первую очередь нужд именно телесных, хотя куда как интереснее жить для души – непредсказуемо, с приключениями, когда каждый новый день становится не похож на вчерашний. Приспосабливаться умеет и амёба, и я не приму мысли, что человеческая жизнь подобна ей! Человек способен именно на нестандартные поступки, противоречащие порядку вещей и порой – здравому смыслу: он не зверь, целиком зависящий от лесных угодий, не кедровка, раз и навсегда облюбовавшая место кормёжки, и не полярная крачка, совершающая ежегодные миграции по двадцать тысяч километров в одну сторону; он – исключение из правил. Да, человеку не принадлежит мир оленьих или чьих-либо других троп. Но он может обходиться без них. И в этом его несравненный талант.

Странно, правда? Значение человеческой ограниченности сразу предстаёт в новом свете. Да, человек чужд миру природы, но в глубине своей души он способен на нечто трансцендентное по отношению к ней. В том числе и тело его, столь ранимое и хрупкое, может быть полезным, перестанет быть обузой и начнёт помогать закалять человеческий дух, делать его сильнее. Вы скажете: «Нет уж, они совсем не нужны, эти мучения! И без них в жизни проблем хватает. Незачем придумывать себе дополнительные трудности». Но мне кажется, что такова и должна быть жизнь. Настоящая жизнь! Полная естественного восторга, пассажей изящества, жажды, подобной состоянию влюблённого… Чтобы каждый новый день нёс только радость, и лишь в крайнем случае грусть! Сомневаться здесь не в чем, потому что никакая другая жизнь не заменит вам таковой… Я бы оговорился – жизни «путешественнической».

Конечно, эти мысли не испортили мне аппетит, даже наоборот – все макароны, приправленные двумя банками прошлогодней тушёнки, мы умяли за обе щёки! И это были самые вкусные макароны с тушёнкой в моей жизни. После обеда умиротворённо залегли на лежанках прохладного дома. В желудке приятно отяжелело, двигаться больше не хотелось. «Однако, а недостаток пищи даёт о себе знать», – подумал я. И это когда до Кожыма остаётся ещё больше половины пути, а позади самая лёгкая его «дорожная» часть… Тут же меня снова охватывают сомнения, но я мгновенно пресекаю их. Сегодня мы не обездолены пищей и кровом, а что будет завтра – тогда и посмотрим! Мы взяли из дома столько провизии, сколько были в силах унести – сделали, что смогли, в остальном решив положиться на судьбу. Она же любит таких бродяг, как мы!

Жаркий день сходит «на нет», когда мы протираем глаза. Здесь, в природе, мне почему-то всегда легче просыпаться, чем в уютной домашней обстановке, в четырех стенах квартиры. Понежиться никогда не хочется, пробудился – и сразу вскочил, побежал к весёлому ручью. Так происходит, наверное, потому, что знаешь: спешить никуда не надо, проблемы не беспокоят, этот день будет принадлежать тебе и только тебе, и ты сможешь вдоволь подумать о жизни и обо всём, что тебя окружает, без каких-либо ограничений – насладишься им без остатка… Просыпаешься рано и без будильника – сам, идя навстречу прекрасному дню, которому ты всегда рад; пробуждаешься с желанием жить, а не с нежеланием идти на работу изо дня в день следуя по одному и тому же тёмному пути… Поэтому-то так приятно становится совершать даже самые мелкие действа, например, разводить костёр и справлять ужин, или бродить, собирая ветки и просто так изучая окрестности, разглядывая узорчатые письмена лишайников на камнях, насекомых, цветы и всё то, что обычно не замечаешь под ногами, чему не придаешь никакого значения… Видимо, биологический ритм человека не совпадает с ритмами прогресса, организм не успевает, да и не способен бесконечно себя перестраивать, и это нормально. Куда ненормальнее бежать сломя голову на работу и не принадлежать своим чувствам и мыслям. Вынуждаясь так делать, человек медленно убивает себя, тем временем как жизнь без излишеств – она всегда оказывается богаче и ярче! К чему человек привыкает в цивилизованном мире, подобием чего он становится? Страшно даже представить! Не принадлежать себе, что может быть хуже? Как будто из тебя вынимают душу и преподносят её на золотом блюде тому, что даже не оценит этого, потому что само не имеет души.

Спускаюсь к Лагорте за рыбой. Дорога есть, она еле заметна в невысокой траве берега реки, уводит вверх, нам же предстоит путь вдоль реки вниз. С сожалением принимаю, что дороги в нашу сторону нет. Это пугает. Решили остаться в доме на ночь и последующий день, только послезавтра идти. На открытом берегу, усыпанном круглыми валунами, встречаю ещё один оазис – группку лиственниц на зелёном клочке земли. Здесь старое кострище и… остов шезлонга. Как будто кто-то устраивал пикничок. Река закручивается в тихую заводь у обледеневших скал, нависших над её зеленоватой поверхностью и готовых вот-вот рухнуть. Особенно вдохновила синеватая, в прожилках, циклопическая глыбища льда с отрицательным уклоном. Если она съедет, будет настоящее землетрясение и «цунами» в придачу! Но рыбы в этой замечательной заводи совсем не оказалось, как я ни старался её найти. Возвратился ни с чем.

Пока я отсутствовал, Ваня наконец-то выкроил свободное время для основательной починки сапога. Вместо голенища от камеры, приделанного кое-как, взялся пришивать настоящее, нюхом обнаруженное им в куче мусора у домика на подходе к реке Труба-ю. Теперь он не просто шил, а всё что-то молча вырезал, кустарно выделывал и скотчем совершенно не интересовался. Я оставил его наедине с этим занятием и отправился на прогулку встречать солнце, теперь уже в другую сторону – прочь от реки, за Кершор. Там, повыше, что-то чернело и белело, и мне, конечно же, было интересно, что. На притоке Кершора наткнулся на глетчер[8], на этот раз без глыб льда, зато с аркой пятиметровой высоты. Потом поднялся к горам осмотреть долину Лагорты. Красивая река! Истоки её закинуты на высоту, и там, облюбованный белыми мазками, чернеет, вздымаясь, основной Уральский хребет, а здесь, у самых ног, на пригорке, синеют звёздочками незабудки, будто не решающиеся повернуться к опасному холоду, тянущемуся с горных вершин, который может оказаться смертельным для них. Суровая красота.

Поздним утром небо неожиданно сгустила дымка, и накрапал дождь. Совсем немного, но мы были сильно удивлены. Вода с неба показалась событием невиданным! Правда забыли об этом тоже быстро, ибо погода тут же наладилась. Переспали жару и часа в два ночи вышли вниз по Лагорте, покинув дом, так скоро ставший родным. Я чувствовал всё чётче, что жизнь моя набрала большие темпы, что каждый день глубок по содержанию, как отдельный сюжет выдуманного от начала до конца нового мира. «Но я же ничего не делаю, – удивился я. – Спокойно иду себе, никуда не спешу, не пытаюсь делать десять дел сразу, а просто созерцаю… Откуда такое моральное удовлетворение?»

Дом скрылся за поворотом через сотню шагов, как не бывало. Вокруг снова одни горы. Дороги закончились. Выбираем путь ровнее, лишённый кустарника и валунов. На переходе через Лагорту сшибаю шестом очередную крачку. Впереди редеет просветами лиственничник; его деревья, все как одно, лишь вполовину своей нормальной высоты. Вскоре выясняем, в чём дело. Почва – не земля вовсе, а утрамбованный камень – галька, странно, что здесь вообще что-либо может расти, кроме редких пучков травы. Через пять километров сворачиваем от реки вправо, начинаем подниматься по её притоку с необычным названием Лагортоегарт, и раскинувшийся было по сопкам, украшенный желтоватыми прогалинами мшистый лес быстро выродился и вскоре обернулся жалкими кустиками, припавшими к мёрзлой земле, а дальше и вовсе освободил пространство для голых камней. На границе леса, где ещё встречались дрова, пообедали сбитой крачкой. Ближе к утру погода начала портиться, окрестности заволокло сероватой дымкой. Или это испарения многочисленных снежников, показавшихся на пути? Поток прижимается к скалистой стене; наверху, в тумане призраком маячит одинокое дерево, чудом укоренившееся среди развороченных глыб… За поворотом склоны сдвигаются ещё плотнее, образуют узкий проход – русло ручья, и передвигаться становится всё сложнее. Спасают снежники – по ним идти легче, но вскоре и их толщины перестаёт хватать для покрытия камней, необратимо возрастающих, всё больше загромождающих выходами коренных пород и без того узкий проход среди скал. Движение наше совсем замедляется, а тут ещё путь преграждает озеро, украшенное ледяными изваяниями по берегам, с согбенными кварцитовыми фигурами, приподнявшимися над его чёрной, омертвевшей поверхностью и снежным гротом в северной оконечности… Эту картину дополняет приглушённая акустика, из-за чего звучание Лагортоегарта становится поистине потусторонним. Кошмарное место, как будто природа обезумела здесь и заклеймила его навеки печатью проклятия, превратив в месиво камня и льда, заставив поток реветь, кружиться на одном месте в поисках выхода. Кое-как обходим озеро, но в результате всё равно, оттеснённые ущельем, начинаем карабкаться по склону вверх, хватаясь за озябшие камни. Край борта медленно приближается, ещё немного, и я заглядываю за него. О чудо – наверху ярко-зелёный тундровый ландшафт, простирающийся на многие километры вперёд, и полосы играющего солнца на нём! Лагортоегарт остаётся греметь по чёрным стенкам внизу, в низком желобообразном каньоне, подобном затянувшейся по краям полосной ране. Как-то не верится уже, что двадцать минут назад мы блуждали там в поисках выхода. А тут ещё на радость далеко идущим, встретилась охапка пиленых поленьев, припасенных невесть кем и когда, которых с лихвой хватит на приличный костёр, и помутневший от времени кусок оргстекла, запрятанный в щель между ними. Так быстро меняются наши представления, что даже не успеваешь привыкать! То, что миг назад считалось безысходным, как этот туманный карьер там, внизу, в следующий момент словно тает, обесценивается, перестаёт существовать вообще, как только ты находишь в себе силы ступить за край… Как взгляд способен убеждать, и как он порой бывает обманчив! Логично предположить, что иная привычка формулируется неотступным желанием изменяться, когда внешние причины тебя начинают заботить всё меньше, даже наоборот, подталкивают не скрываться от трудностей, а идти навстречу неизвестности, ради одной только цели преодолевать всё. Ведь подумать только, вчера – как давно это было! Будто не десятки часов разделяют «вчера» и «сегодня», а целая вечность. Или что этих понятий вообще нет, что они, как и всё, условны. Страхи забыты, сомнения прошли – бездорожье, например, уже не пугает так, как ещё утром. Странно…

Устраиваемся на пятиминутный отдых у дров – щедрого проявления чьей-то доброты. Я парю в состоянии эйфории. Вот она, сильная сторона материального! Достаточно увидеть жизнь, чтобы увериться навсегда. Наглядно убедиться в красоте мира – это магия, по воздействию несравнимая ни с чем. Материя будоражит и запечатлевает дух до крайних степеней любви и жестокости, поэтому мы не должны бояться идти только вперёд, чтобы пережить всё, к чему так головокружительно тянет… Переживания улягутся на дно и навсегда застынут там в виде формы, образующей и характер стихии, и её береговую линию. Да, глубина переживаний, а не поверхностное жужжание жизни заслуживает первостепенного внимания! Потому как «кристаллизирует» нас именно она. Чем может стать человек, раскрывший себя ветрам всех направлений? Сначала из него выдувается всё до отблеска огней горизонта в глазах, а потом наступает время заполнения, и сам мир касается его души.

– Представляешь, – вдруг сказал Иван, задумчиво изучая контуры гор, – когда-то люди указывали перстом на объект и в восхищении перед красотами мира, с дрожью в голосе выговаривали новые имена, а сегодня указывать пальцем означает проявлять невоспитанность, красоты мало кого удивляют до такой степени, чтобы человек сломя голову бросался к ним. Как люди изменились! Кем же мы были прежде, до того как возникла необходимость в словах и дорогах? Истинным чувствам слова не нужны… Поэтому я не верю в древних людей, внезапно обретших величие осознания своего «я»!.. И по сей день ребёнок, брошенный в лесу, обречён на погибель. Что уж говорить об обезьяне, внезапно провозгласившей себя личностью и тем самым в момент озарения противопоставившей себя миру вокруг? Инфаркт миокарда ей был бы обеспечен! Эволюция подобного рода просто невозможна… И если вести разговор о современном развитом человеке, существа более дикого быть не может! Так что эволюция, конечно, существует, но в какую сторону… Да и что она вообще за явление?

– Наиболее правдоподобное из всех придуманных объяснений. Люди задают параметры реальности, придают человеческие свойства явлениям, придумывают названия предметам, классифицируют и упорядочивают – таково свойство нашего сознания. Задайся вопросом: «дерево» – это не вещь, не явление и не предмет. Это нечто, существующее рядом с нами. Люди, отмерив по себе, объяснили для удобства дерево как «корни» (ноги), «ствол» (тело), «кора» (кожа). Но сути, что за существо перед нами, чем оно живет, мы не понимаем и по сей день. То же происходит и с целым миром: мы выдумываем с помощью веры, или математически, на основе собственного опыта. Доходит до абсурда: когда исчерпываются известные средства, появляются инопланетяне, «летающие тарелки». Ибо всё, что выходит за грани объяснимого, мы хоть как-то пытаемся объяснить – только бы пришпилить бабочку на полотно. Поэтому любая существующая концепция, понятие, даже слова – являются только интерпретацией сложившихся событий, – с расстановкой сказал я. – Одним из возможных взглядов на мир. Даже в точных науках.

Ветер, согнавший туман, засвистел в щелях между старыми дровами, которым кто знает, сколько уж лет. Солнце проглядывало из пепельных облаков всё шире, в небе всё чаще стали проскальзывать лазуритовые полосы. Я сидел и гадал, каким чудом стопка дров оказалась здесь, и какая роль ей уготована.

– Ответ один. Мир был другим, пока люди не изменили его, заклеймив, иссушив словами… Запутав себя. Хм… А заклинания, получается, на человека ещё действуют.

Весь этот день, ставший одной длинной дорогой к верховьям Лагортоегарта, мы посвятили любованию сочными красками тундры. Урывками встречали оленеводческую тропу, потемневшую от времени, практически стертую с лица этой земли, еле приметную. К обеду от лямок рюкзака онемели плечи. Позади – двадцать пять, впереди, со всеми накрутками по ручьям, ожидается ещё пятнадцать километров. Ноги устали от тундрового бездорожья, нескончаемых ямин, жары, низкорослой упругой берёзки и неприметных камней… Через каждые шестьсот метров останавливаемся отдыхать, а конца пути в верховья ещё даже не видно!

– Всё, – выдавливает из себя на очередной передышке Иван. – Хватит! Идти дальше могу, но о-очень медленно.

Я понимаю его. Но перспектива бивуачить на открытом пространстве, где нет и признака наличия дров, что-то не прельщает… В то же время я представляю, как до Погурея ещё далеко. Впереди три перевала.

– Ладно, уговорил. Встанем вон у той косой горы, перед поворотом на основной подъём.

Но даже до этого поворота измерять расстояние ногами было уже нелегко. Последним штрихом к усталости стали камни, выросшие на пути ближе к обострённым тенями полуденного света вершинам. Слева замаячило озеро, от него серебристой лентой взвился ручей, слишком резкий для пресытившегося взгляда и шумный для слуха, привыкшего к тишине, и я бы так и прошёл мимо него, стремясь уйти как можно дальше сегодня, если бы не то, что я увидел средь чёрных камней.

– Ваня, дрова!

– Не может быть!

Дровами двадцатисантиметровое полешко конечно, назвать было нельзя, но здесь и это большая ценность, сегодня определяющая саму судьбу. Поэтому в следующий момент я возвращаюсь на место находки и, пока Ваня возится с установкой палатки, исследую его как можно тщательнее в поисках новых дров. Но, увы! Это не даёт положительных результатов. Что ж, ладно, будем, как обычно, обходиться тем, что есть. Накалываю полешко на щепы, затем набираю несколько пучков пересохших из-за затянувшейся жары тонюсеньких веточек карликовой берёзки, сажусь со всем этим добром у недоступной для ветра заминки, приспосабливаю на шесте котелки, зажигаю кусками припасённой бересты крохотный огонёк и начинаю «подкармливать» его. Результат превосходит все ожидания! Горячей водой мы залили по паре горстей быстрорастворимой лапши с покрошенными в неё сухим молоком и бульонными кубиками, а в кипятке зачернили чай, и «ужин» получился отменный. Как только вода закипела, дрова закончились.

И снова обычные макароны с сухарями уплетали как самую изысканную ресторанную пищу! «Надо же, как мало человеку надо», – подумалось мне. Никаких десертов и перемен блюд. Достаточно немного приправить свежестью воздуха, картинами безлюдных пространств, и аппетит разыгрывается не на шутку. Свобода – самая большая ценность, которая у человека ещё осталась… Мы ели медленно, смакуя каждый глоток.

– Смотреть красивую жизнь по ТВ, зная о существовании таких вот красот, – Иван обвёл рукой окрестности, – издевательски ужасно. Почему человек не может жить в согласии с природой? Почему не стремится?

– Почему же, может. Каким его принуждает быть социальный мир, который не признаёт ничего ценнее себя, таким человек и становится. Потому без зазрения совести снимает кожу с деревьев, подводит чужие жизни под черту производительности, продаёт сердца на килограммы. Тому негласно учит соответствующая идеология, прославляющая эпоху утилитаризма… И чем современнее человек, тем он более жесток и более дик. Сегодня это – машина без чувств.

– Такая красота вокруг, а человек вынужден поступать так жестоко по отношению к другим и себе! Топтать траву, рубить деревья, отнимать жизни… Что за парадокс? Уж лучше бы нам и вовсе было недоступно понятие красоты! Ибо зачем оно нам, если мы не в силах ничего изменить?

– А не в этом ли соль? Закон, приводящий колесо замысла в действие, как минимум на порядок выше человеческих представлений, для него нет проявления дуализма, он как бы «знает» всё наперёд. Здесь нам остаётся только учиться, и прежде всего – не делать выводов. Особенно вслух.

– Учиться в природе?

– Отчасти – да. Природа настраивает человека на нужный лад. Взгляни, появилась многозначительность, а с чего бы? Вокруг нет того информационного изобилия и никого, способного поддержать разговор. Мечты о невозможном готовы осуществиться, верится только в прекрасное… Мы с радостью встречаем каждый новый день! Откуда берутся силы на это, и какова природа этих сил? Частота работы нашего мозга не справляется с тем объёмом информации, которая дала бы полноценный ответ на этот и многие другие вопросы. Требуется другой уровень восприятия… Поэтому ты можешь только наблюдать, как условия меняют тебя. Читать мир как раскрытую книгу… Воспринимать информацию на уровне переживаний.

– С другой стороны, весь поход мне кажется просто бессмысленной тратой времени! – немного погодя огорчённо восклицает Иван.

– Ну уж не глупее многих других человеческих поступков, согласись, – подмигнул я. – Тем более, мы давно заметили, что сегодня для нас имеет значение одно, а завтра уже другое. То есть степень восприимчивости меняется… Кто-то поранит палец и даже и не заметит, а для другого это станет трагедией дня.

– И если нет дуализма… На что же тогда опирается путь замысла?

– На человека конечно. Ведь каждого человека есть выбор, чему следовать. В древности, должно быть, пытались предотвратить «неправильные» шаги, считая их абсолютно ошибочными, но поняли: без выбора не бывает экспрессии, а, значит, и самого высвобождения энергии. Ещё одна причина, почему магический опыт выродился и не сохранился до наших дней: хранители-жрецы были столь высоко организованы, что пустили всё, как говорится, «на самотёк».

– Ты хочешь сказать, что образование мира людей это всё же естественный процесс?

– В пределах человеческого несовершенства, конечно. Сначала устроили очаг и прекратили употреблять сырое мясо, затем, чтобы не обжигаться, выдумали тарелки, а чтобы не пачкаться – ложки. Но, не взирая на необходимость используемых предметов и лаконичности людских объяснений миропорядка, вопрос первостепенности самих основ не изменился и не изменится для нас никогда. Природа для всего живого остается первоисточником – каждый в силах сам открывать мир для себя, сказочный или трагичный, и находить тот или иной путь.

– Я понимаю. Этот мир очень грустный.

– Увы.

Спали долго, остаток дня и всю ночь. Снился Кожым, всё манил, звал ступить в свои чудные владения, насладиться очарованием зелёных берегов, а мы никак не могли отыскать путь среди скал вниз к нему. Новые сутки принесли новые веяния. Ветер трепал тент с моей стороны так, словно пытался сдёрнуть его. Из-за этого несколько раз просыпался, выглядывал наружу и смотрел в небо, но в целом отдохнул очень хорошо. Со стороны Вани комары настойчиво долбились в палатку, стараясь сквозь полог хоботками дотянуться до её обитателей, и к утру их собралось великое множество. Правда достаточно было тряхнуть ткань, чтобы ветер мгновенно сдул всех.

– Конец хорошей погоде, – накинул куртяху Иван, прежде чем выбраться из палатки.

– Ещё нет. Облачность высокая, ветер всё тот же, западный. Только усиление, – отвечаю я, надеясь, что погода, если и будет меняться, то, как это свойственно нынешнему сезону, незначительно. Обычно здесь бывает наоборот, дожди и солнце сменяют друг друга по нескольку раз на дню.

На улице прохладно, но как замечательно! По-прежнему в сознании ясность, хочется прыгнуть и дотянуться до неба, хоть это и невозможно… Просто я знаю, что наступающий день будет принадлежать мне, что я не буду в тесноте городского транспорта добираться до работы, вися на подножке и дыша кому-то в лысый затылок, не буду глохнуть от шума и суеты… А перевалы, разве они сложны? Свобода перекрывает всё!

Хочется кофе, и мы не отказываем себе в этом маленьком удовольствии. Я опять хожу по тундре и собираю ломкие веточки. Выпиваем, смакуя, по целой кружке. Дома такую опрокидываешь одним махом и даже не чувствуешь вкуса, а здесь… На горячий топлива не хватило, обошлись тёплым с конфетами, и это был весь завтрак, но всё равно… Чудесно! Божественно! Лучше не бывает!

– И как необычно… Ценишь момент – учишься принимать подарки от жизни, какими бы они ни были, и весь мир воспринимается в радужном свете… А в городе всё воротишь нос: мол это – противно, то неприлично, такое не свойственно нормальным людям… А здесь – что есть норма? В природе она иная…

Посидели ещё маленько и стали складывать вещи. Этот процесс уже отработан до автоматизма. И вообще мы с Ваней, хотим того или нет, а делим всё, включая терпение, на двоих. Роли негласно распределили: я развожу костёр, он ставит палатку, готовы подсобить то я ему, то он мне по мере надобности… Природа решила за нас всё и продолжает это делать, поэтому свернуть лагерь много времени не занимает, минут двадцать от силы (на работу, живя в городе, собираешься в три раза дольше, сделали вывод мы). На пустынном ландшафте, зелёным сукном раскинувшемся от озера до самых истоков Лагортоегарта нет ничего кроме коротких кустиков полярной ивы, более похожей на розетки сложноцветных, чем на кустарник, снующих по своим полярным делам леммингов и всё возрастающих габаритами камней, но и этого уже кажется много… Вчера, под конец ходового времени мне так хотелось послать всё куда подальше, а сегодня ноги сами несут к перевалу, теснится отзывчивое сердце – горы беззвучно манят! И вот появляется перевал, больше похожий на высокий холм, чем на труднопреодолимую гряду. За ним, довольно таки невзрачным, распахивается умопомрачительный вид на истоки старой доброй Малой Лагорты, на сто восемьдесят градусов отвернувшиеся от направления основного течения реки, где мы путешествовали вчера. Суровая долина как в миниатюре; Лагорта опоясана озерами, ограничена горными стенами, но в целом её картина полна такой широты, что мгновенно умиляет самый скептичный взгляд. Горы кажутся игрушечными пирамидками, истоки – оброненными нитями, озёра – чудными блёстками. Рядом что-то зеленеет невинными пятнами, и ты не сразу понимаешь, что это лес, наверняка непроходимый и злой при близком знакомстве с ним… Небо накрывает всю эту картину единым столпом света, придавливает реальность к земле до величия абсолютного торжества, и ты, созерцая этот контраст, невольно запрокидываешь голову всё выше и выше, чувствуя всё большую телесную лёгкость, пока не начинаешь слепнуть от солнца… Слов нет… Они тоже растаяли, как время и все остальные человеческие понятия здесь, перед одним лишь моментом природы, ради одного которого жизнь представляется столь бесценной.

Отдыхаем долго, нам не хочется прощаться с этим местом, но линия течения бытия снова выгибает своё. Так прекрасно находить нежданные радости; они есть лучшее, что только может у нас быть. Но увы, все эти радости непродолжительны, а то и вовсе мимолётны – самые сильные чувства с лёгкостью изживают себя… Да, это грустный мир.

Переходим с края на седло перевала, огибаем обледенелое по краям озеро с вмерзшими в лёд гранитными блоками. Отсюда нам предстоит путь ещё выше… Но истоков Лагорты уже не видно, они навсегда остались «за поворотом». И мне, как обычно, этого жаль… Второй перевал, отличный от предыдущего только высотой, преодолеваем долго. Он разделяет Европу и Азию. Наверху нас встретили светлые курумы с узкими проплешинами чего-то плохо различимого зелёного между ними, а на самом пике взору открылись верховья Паги. Подкрепившись орешками, шагаем туда, в её котловину, и снова следуем на подъём. Третий перевал маячит впереди скалистой стеной с перекинувшейся через неё куртиной ослепительно-белого снежника, казалось, сокрывшего от постороннего взгляда саму чёрную суть. Там явно придётся прыгать по камням, но снежник, я надеюсь, облегчит эту задачу. Так и случается: на ребро перевала влезаем взмокшие, но уже оправившиеся от начального этапа подъёма. Перевал – это узкий проход между двумя вершинами, усыпанными каменными глыбами словно гигантскими кубиками; спуск с него каменист, путь преграждают рваные трещины, запечатанные камнями и прослойками льда. Сразу на спуске подле вершин зеленеет озеро, берега его не менее труднопроходимы. Озерная чаша является началом ручья и кажется на фоне взметнувшейся гряды совсем плоской. Первая растительность – низкая травка – появляется на южной оконечности озера. Здесь ручей почти сразу же входит в сыпучий каньон с понижением примерно сто метров на километр. Неудивительно, что русло ручья оказывается подобным глубокому росчерку на мягкой бумаге. Благо, по большей части поток закрыт наледью, идти по которой не составляет большого труда. Но там, где наледи нет, передвигаться просто мучительно: под ногами скользкие камни, по бортам сыпуха, местами приходиться облезать скалы поверху или по пояс в бурлящей воде. Первый кустик, весьма жалкого вида, показывается за километр перед впадением ручья в Погурей. Здесь же, на ручье, впервые за всё путешествие нам повстречалась родиола розовая, или золотой корень – растение, мясистые корешки которого так приятно заваривать в чай, благодаря чему напиток приобретает дополнительные тонизирующие свойства и становится золотистым. В небе солнце, и нам опять повезло, что трудный участок пути по верховьям в обход Карового массива мы преодолели в такую замечательную погоду.

Неожиданно теснина ручья размыкается, открывается светлая долина Погурея. Первое, что бросается в глаза, прямо по ходу движения – группы останцев, похожие на застывшие безликие головы, затем взгляд взбегает по противолежащему горному массиву, упирается в многочисленные красноватые скалы и снежники между ними. Чем дальше мы продвигаемся на юг, тем суровее становятся горы. У останцев делаем остановку, решаем осмотреть их. Первый массив сложен светло-коричневыми осадочными породами, с гигантским трещиноватым «саркофагом» во главе. Промежутки обильно устланы мхами пепельного цвета, придающими всей композиции вид египетских усыпальниц. Второй массив – одиночный останец-скала, которому воображение придаёт самые разные живые формы, а третий состоит из топорщащихся раздавленным пирогом плит синеватого отлива, выделяющихся фиолетовыми иглами, стремящимися проколоть небо.

Чудно видеть такое. Будь останцы творением рук человеческих, я бы не удивлялся. Но законченность форм и законное нарушение симметрии, выдержанность по тону, единство многообразия – все эти явления нечеловеческого происхождения поражали воображение, стоило мне хоть немного об этом задуматься. Сидеть или бродить вокруг останцев можно часами, наблюдая игру света, размышляя, и это становится занятием бесконечно интересным, ибо самому зрению приятно такое времяпровождение. Человеческий глаз, вглядываясь в картины природы, способен отыскивать в них смысловые моменты, относящиеся больше не к этапу формирования – причинам возникновения картин, а к некому всеобщему их единству, диктующему параметры времени и пространства, вечно колеблющемуся, будто морская поверхность, но не меняющемуся по сути. Для этого нужно всего лишь попытаться понять, что в сюжете радует взгляд или отталкивает его, имеет схожие черты. Интересно, право, логически мыслить на таком уровне, когда ты перестаешь замечать, как оценки, которыми ты визуализируешь бытие, начинают звучать символично. Идти по заброшенной дороге, изучая характер её поворотов; рассматривать, как смыкаются и размыкаются сотрясаемые порывами кроны; провожать солнце, сидя у реки подле костра; наблюдать, как облачные ландшафты меняют свои очертания и тают в каплях дождей осенние краски, а также прислушиваться ко всему происходящему – есть неповторимое удовольствие, выраженное в человеческом существе данностью, на первый взгляд малозначительной, но глубочайшей по содержанию, способной враз приобщать его к окружающему миру и вмиг изменять настроение… Странная данность, столь бесполезная и даже мешающая, во многом инфантильная, но чем-то всегда убеждающая, вынуждающая терять драгоценное время на пустяки… Вот и сейчас, уставший, но околдованный ею, я продолжал обходить останцы по кругу, с каждым делением румба открывая в их нарочито ассиметричных формах для себя что-то новое.

Наверное, мы бродили так около часа. Затем вернулись к вещам и стали окончательно спускаться, срезая расстояние к Погурею по диагонали – сразу клонясь в нужную сторону, вниз по течению реки. Сокращать пришлось через небольшие моренные холмы, и мы не пожалели, что пошли именно ими. Ландшафт замечательный, его не с чем сравнить. Среди рыжих горообразных развалов камней, схожих с «египетскими» останцами, в глубоких провалах, местами недоступных, притаились цвета индиго, поджимаемые выдержанными до слепящей белизны снежниками озерца, заключённые ими будто в оправы, все чем-то схожие и в целом подобные взгляду многоглазого существа. Кое-где по буграм торчат щетиною, будто культивируемые, «бонсай» можжевельника, высятся характерные камни – их можно фотографировать отдельно, как горы в миниатюре. Хаос земного нагромождения, творящийся вокруг, непонятным образом уживается с небесными красотами и строгими картинами минимализма, и мой разум снова отчаивается понять линию, которую прочерчивает бытиё, выстраивая всю эту грацию, парадоксально исполненную, как обычно, знаками многозначительности… Перевалив через хребтины, сползаем по пыльным осыпям на берег Погурея.

Река невелика. Порой она разбивается на рукава и образует межстрочные поймы, обычно приподнятые, украшенные сиреневыми соцветиями дикого лука и пучками сочного щавеля (последний встречаем за всё путешествие впервые). Идти по этим поймам, как по насыпным дамбам, очень легко. Берегом вьётся тропа, еле приметная, но мы не следуем ею, за пару дней уже привыкшие, рассматривая местность впереди, выбирать дорогу самостоятельно. Я вспомнил, как пожалел об отсутствии дороги на подходе к Изшору, и как стал равнодушен к этому сейчас. Снова коренные изменения…

Ходить без дорог оказалось даже интереснее, чем по ним. Мысли твои постоянно заняты поиском лучшего пути прохождения, это увлекает, возникает желание научиться действовать как можно точнее, и ты становишься всё более внимательным и чутким к обстановке, всему. Тренируется и интуиция. Нацеленный на определённый лад, ты вдруг начинаешь чувствовать, вопреки разуму и логике, стоит рисковать или нет, потому как где-то в глубине себя знаешь – ошибки здесь непростительны и могут обернуться большой ценой… Возведённый в привычку, такой способ ориентирования на местности даёт, как показало в дальнейшем, высокие результаты, и ничего сверхъестественного в этом нет. Вот так прирождённые таёжные охотники, видимо, и чувствуют приближение погодных изменений. Их органы чувств улавливают малейшие изменения в привычном окружающем пространстве в связи с накопившимся в подсознании опытом, отсюда и возникает предчувствие.

От места, где мы ступили на берег Погурея, до первых виднеющихся деревьев оставалось два километра. Мы быстро преодолели это расстояние и остановились на ночёвку рядом с парочкой лиственниц, облюбовавших край высокого берега, с видом на Погурей, в пятидесяти метрах от ручья Каровый. В ложбине чернеет старое кострище, под деревьями валяются дрова. Кто-то ночевал здесь, хоронясь от непогоды, но это происходило давно. У камня быстро организовали костёр, на шесте аккуратно подвесили котелок с водой, бережно расправили портянки на ветвях. Солнце стало клониться к западу, и я подумал, что надо же, случись капля непогоды, и мы больше не делаем ночные переходы. Или это наши биологические часы ушли на пол суток вперёд, и совершился круг? Решаем, пока есть время, сбегать до гряды останцев, что я приметил заранее, до них отсюда не более двух километров. Для этого переходим Каровый, в устье разбитый на десяток крупных потоков, вдоль которых то тут, то там выстроились рядками лиственницы и можжевеловые кусты, и поднимаемся в сопку до распадка следующего ручья. Сразу за ним торчат искомые скалы стального оттенка, выстроенные в одну линию и тем похожие на полуразрушенную челюсть гигантского существа, выступившую из земли, или на великанов, покорно склонивших свои венценосные головы перед громадами настоящих вершин. По геологическому строению эта гряда – дайка, обнажённая процессами денудации. На этой деснице встречаются ровные зелёные площадки и великолепные виды, а с вершин-зубьев за пределом горной страны угадывается сама тайга!.. Гряда переваливает через отрог и простирается дальше до следующего, потом по нему; точно такие же гряды я вижу и на противолежащей стороне долины Погурея. Красиво, и я уже подумываю завтра заглянуть и туда!

Следую вдоль гряды, осматриваю зубья. Вот у одного сверху выбита сердцевина, края будто оплавлены, другой в виде оборонительной башни, разорванной изнутри, третий – гигантский конический шлем, слегка помятый… На обратном пути натыкаюсь на копылья – поперечные боковины саней. И здесь побывали оленеводы!

В лагерь возвращались измученные и голодные. Пришли и сожрали котелок супа, затем такой же макарон с сахаром и сухим молоком. И я понял, что сегодня мне больше ничего уже не нужно для счастья.

Погода второй половины дня была изумительная, одно солнце.