Свободный! Как можно не побывать в посёлке с таким замечательным названием? Пускай и заброшенном.

Дорога, как и показано на карте, резко свернула от гостеприимного, располагающего для стоянок берега Большой Яптояхи и ринулась вверх. Крутой подъем сопровождался светлым лесом, полным тенистых, размашистых кедров, окроплённых светом полян, медвежьих следов и неугомонного верещанья кедровок. Но на прореженном лиственницами водоразделе на нас накатил сумрак, нежеланная сизая тучка сыпанула на зелень град и мигом забелила её. Здесь старая дорога неожиданно затерялась в стланике, чтобы затем снова найтись уже в лесу, сделать пируэт среди скал и вывести к тальниковым кущам ручья Зеленый, откуда должна была начать второй, основной подъём. На спуске мы озадачились той высотой, на какую теперь предстоит взобраться, но нисколько не задержались на Зелёном, сразу отправились по прямой вверх. Вскоре дорога покинула зону леса и незаметно переросла в прерываемый заросшими оползнями серпантин, по которому мы решили не петлять, а сокращать прямо по кручам через камни и ягодники. Перевал замаячил впереди серой птичкой-ложбинкой, чудом сохранившейся среди мрачных склонов, далеко не сразу. Только с третьего подступа я убедился, как на самом деле до него далеко. Пятьсот метров подъёма оказались не шуткой, мы останавливались через каждые пару десятков шагов, чтобы перевести дух, и только через два часа показались наверху. Ложбина оказалась ровным и лишённым какой-либо растительности, насквозь продуваемым местом. В качестве ориентира старатели лет тридцать назад вертикально установили лопату, надёжно зафиксировав её среди камней. На удивление, отдыхать на перевале не стали, усталь как рукой сняло, сразу захотелось вниз. Разбирало любопытство: посёлок должен быть чуть левее, за небольшим бугорком, перебравшись на который мы и предполагали увидеть его как на ладони. Так и случилось. «Здравствуй, Свободный! – не мог сдержать порыв я. – Не думал, что и в самом деле увижу тебя. Я же всего лишь мечтал!» Ответом был сам он, чередой светлых домиков закрасовавшийся на склоне у грозно подступившего леса. Домики, около десяти штук, выстроились двумя рядами вдоль дороги, имеющей статус, судя по вскоре обнаруженному указателю, никак не меньший, чем улица Свободная. Быстрый ручей ниже тоже обладает соответствующим общей концепции названием, его имя Свободненский. Ну скажите, какой путешественник не захочет побывать здесь?

Дома, смотрящиеся почти как новые, просторны внутри. Сохранилось много утвари, печи, кровати не тронуты. Будто бы люди ушли отсюда только вчера, а не пятнадцать лет назад, в 1991 году. Свободный – местечко, затерянное в горах. Это самый отдалённый, труднодоступный и сохранившийся в первозданном виде геологический поселок из всех остальных. Расположившись в небольшой горной ложбине, защищённый склонами со всех сторон, он находится в стороне от каких-либо туристических маршрутов и доступен только через перевалы.

В Свободном располагаемся на ночлег. Ровного места нет, домики собраны прямо на склоне. Мне не терпится произвести осмотр всего посёлка, и я начинаю ходить взад-вперёд, а затем возникает мысль побывать на соседнем гребне, полазить по многочисленным кварцевым отвалам старого рудника и обойти распадок по кругу. Так я и провожу остаток дня, спускаясь в многометровые геологические канавы, заглядывая в затопленные штольни, изучая брошенное оборудование – свидетельствуя новейшую историю и запечатлевая её на последнюю плёнку фотоаппарата. На самом верху лежит огромная цистерна для солярки, способная вместить горючего тысяч тонн этак с сотню. Чтобы такую штуку сюда завести, вертолётчик должен был хорошо постараться. Неподалёку бродит медведь, не обращая на внезапное появление человеческой фигуры совершенно никакого внимания. Некоторое время наблюдаю за ним, но начинается дождь. Медведю вода с неба ничего, видно, даже освежающе приятно, а мне становится зябко, и я собираюсь уходить вниз. Напоследок медведь замечает движение, и наши взгляды невольно встречаются. Глядим друг на друга как ни в чём не бывало, словно давние приятели, а через секунду мирно и спокойно расходимся. «Как будто могло быть иначе», – с улыбкой думаю я. Таким образом сделав полукруг, иду на спуск и любуюсь посёлком уже с другой стороны. Он и правда свободный – стоит горделиво на склоне, у самых вершин. Недаром и закрыт был самым последним из всех. Мистика, да и только!

На ужин сварили кусочки теста, заправленные тушенкой, листьями одуванчика и чесноком. Вот съедим на утро остатки гречки, и останется у нас один рис, целых полтора килограмма.

На этот раз снилась мулатка. Жеманная, ненасытно ласковая, вся такая упругая. Проснувшись, долго не находил себе места, наспех обулся и выбежал из дома, чтобы на пороге снова увидеть снег. Но холод не остановил меня от намерения охладить пыл в кипени потока горной реки. Вода, кажущаяся необычайно холодной, взбодрила, мигом привела в чувство, последние капли сна унесла прочь. Обратно возвращался бегом. Свежо, хорошо! Как быстро ты просыпаешься в природе, как рад любому проявлению ее!.. И десяти минут не прошло, а я уже собран, готов выступать в поход – какая экономия времени! И никакой тебе лени, разнеживания в постели, безобразной потери жизненных сил. Одно неистребимое, ёмкое желание двигаться, смотреть, слышать, радоваться этим простейшим вещам – жить.

– Подъем!

– Уже готов!

Завтрак проглатывается незаметно, в момент, и вот – мы уже прощаемся с горным поселком. За ручьем берет начало конная тропа и начинает тянуться на перевал, временами теряясь среди побуревших зарослей карликовой березки, но всё еще остающаяся вполне пригодной для верховой езды. Свободный и все другие поселения, которых на Приполярном Урале больше полутора десятка, основывались приблизительно в одно время, период 1936–1938 годов, когда механизированной техники в геологии еще не было, и грузы с оборудованием и провизией транспортировались на лошадях. Поэтому конные тропы по Приполярному Уралу раскиданы вдоль и поперек – некогда эти места были куда оживленнее, чем сегодня только можно представить. Пик активного функционирования поселков приходится на 50-е года XX века, когда многочисленные экспедиции вели поисковые и добычные работы как на европейской, так и на азиатской частях Урала. На Северной Народе располагался аэродром, сюда летал АН-2, в Центральной Народе стояла пилорама, в Парнуке работала пекарня. Ревели двигатели, пробивались дороги на перевалы, по горному лесу чадили дымокурами бородатые люди – горный край интенсивно осваивался, а затем, начиная с 1960-го года, жизнь стала затихать. Все летние поселки разом свернули работы в период 1960–1965 годов и были упразднены, кроме трёх функционирующих круглогодично – Свободного, Желанного и Неройки (в последнем, при населении в 360–400 человек, располагались детский сад и школа), поэтому можно сказать, что край давно пережил пик своего развития. Но до сих пор следы былой славы можно встретить здесь повсеместно, такие как дома или покореженное стихией оборудование, и в частности это конные тропы. Больше пятидесяти лет миновало, как последний наездник проезжал по ним, и всё равно, их наличие чётко угадывается до сих пор, особенно на высоте.

И вот, мы на очередном перевале. Уходить не хочется! А путь к свободе, оказывается, не менее труден, чем и прочь от неё! Решив передохнуть, любуемся на домики, оставшиеся далеко внизу. Впереди темно-зеленым покрывалом, скрадывающим сами сгорбленные вершины, расстилается долина реки Народы. От неё веет незримым могуществом и древней силой, столь же глубокой, как сами горы, их бесчисленные каменистые пади и таежные марева. Казалось, этот лес не имеет границ, что он и есть центр всего, что он первороден и являет начало всей жизни северной земли. На спуске пропадаем в кедраче. Отсюда тропа клонит к устью Свободненского ручья и водком скользит по коридорам мелкого березняка, который дождь намочить намочил, а солнце просушить забыло, выводит к броду, а затем и к берегам самой реки. Склоны Народы местами оголены, кое-где из-за чащобы проглядывают шпили останцев, но мы не обращаем внимания на эти заманчивости, упорно пробиваясь вперед, к истокам реки, внимательно исследуя все её повороты. Цель давно ясна: не затеряться в густой тайге и не пропустить начало того ручья, с помощью которого мы надеемся пересечь следующий хребет под названием Хобе-из. И вскоре из зарослей, надёжно укрывших старые развалины некогда существовавшего тут кордона, выскользнула заросшая тропа, намеченная зарубками на деревьях еще в те времена, когда её не было. Неожиданно зарубки вывели к временной стоянке оленеводов – чистовине, приветливой поляне посреди глухого таёжного несоответствия… Покрутившись на месте выяснили, что отсюда, с этой пажити, начинается санный подъем на Хобе-из одной из Саранпаульских бригад, каслающей здесь ранней весной.

– Опять перевал, – вздыхает Иван. – Сколько можно!

– Пока не «выгоришь» изнутри. Перевал – это же всего лишь аллегория, не стоит обращать на факт его существования никакого внимания, главное – чувства, что вызывает подъём на него. Помнишь известный рассказ Бунина? В жизни кругом такие перевалы, которых мы стараемся избегать. А автономное путешествие в горах вынуждает тебя принимать трудности как само собой разумеющееся, естественное от природы, и, становясь привычкой, они делают тебя только сильнее.

– Чтобы потом, возможно, и от этого отказаться, – вымученно улыбнулся он. – И так, видно, до бесконечности… Бесконечные игры для разума. В чём, спрашивается, смысл?

– Нет, это заблуждение. Когда перевал перестанет быть для тебя таковым, ты обретешь возможность почувствовать и пережить что-то совсем иное – посмотришь на мир с высоты. Как же это звучит символично! А в реалии ещё и мистично звучит. Однажды земная жизнь исчерпается до конца и, если ты не остановишься, не застынешь в метаморфозах печали и радости, прорвешься сквозь все сомнения и решения, освободив сердце от них, то увидишь другие данные человеку возможности и пути. Огонь, вода и медные трубы это только начало…

– Это означает противоречие общей концепции, что человек должен жить обычной жизнью, чтобы пережить всё так, как ты говоришь.

– Естественной жизнью, ты хочешь сказать? Но никак не обычной. Обычная жизнь у нас здесь и сейчас, а там, в городе, у телевизора, жизни вообще нет. Только лживая пропаганда ее, прививающая соответствующий стереотип.

Ответом на эти слова послужил таинственный шепот крон старого леса, под сени которого нам предстояло войти.

– Слышишь? Жизнь всегда столь же непредсказуема и прекрасна, как твой следующий шаг или шелест этих крон – голоса дорог.

– Я надеюсь, пренебрегая любой степенью усталости, когда-нибудь постичь этот древний язык образов и сравнений, которым сама природа открывает тайные двери лабиринта моей души. Потому что уже чувствую, буду переосмысливать этот поход раз за разом всю жизнь.

Лес встретил глухотой, все звуки остались где-то на высотах его. Мы перешагивали через скопившийся сумрак и с приглушённым журчанием зелёного ручья, огибая промоины, забирали всё выше и выше, пока впереди не заголубели просветы и не прорезались голоса пичужек. Вскоре древесное царство разбежалось, и оленьи тропы схлестнулись у сизых курумов в один плотный узел, давший начало варге. Нарты оленеводы волочат здесь по освобожденным от леса каменистым участкам – глыбы несут на себе отпечатки груженых саней. По выцветшим и свежим зарубкам, являющим собой прекрасный ориентир в то время, когда тайга погружена в снег, можно судить, как стар этот путь. Не одну сотню лет кочуют оленеводы с тех пор, когда впервые ступили на новые пастбища Азиатской части Урала в XVIII веке. До XVII века по восточному склону обитали только редкие ненцы и случайные манси. Ненцы образовывали доминирующий этнос под общим названием Колво-яраны («кол» – дом, «ва» – вода, «яраны» – ненцы), располагающийся по горной области вплоть до Карского моря (Лабытнанги основывался как ненецкое поселение), основным занятием которого была охота. Манси (остяки, от татарского «уштяк» – «дикий человек», раньше Ханты-Мансийск назывался Остяково-Гуйск; по-другому «вогулы») и ханты жили в долинах – одни по притокам, другие по самой Оби. С развитием торговли зыряне стали всё чаще в летнее время наведываться на восточный склон, пока совсем не обжили эти места. Являясь более сильным этносом чем все остальные народности здешних краев, они распространили свою культуру и коренным образом воздействовали на ненцев, манси, а впоследствии и хантов, обитающих ниже по Оби. Это была свободная экспансия, не побуждаемая какими-либо социальными конфликтами, но все же одна причина была. Когда зыряне окончательно перешли границу Уральского хребта, они разделились на тундровых и горных оленеводов, и последних однажды скосила сибирская язва. Вымирали целыми семьями и стадами (отсюда Уральские названия: Хобе-ю – смертное место оленей, Хальмер-ю – холерная река, Народа – в честь памяти гибели целого народа), а остатки зырян были вынуждены спуститься к подножию восточного склона и основать здесь 155 лет назад поселение Ляпин на одноименной реке, которое и послужило в дальнейшем своего рода форпостом как при царе (Сибиряковский тракт), в Гражданскую войну (Мартыновский хлеб), так и в Советское время (базировалась 118-я Геологоразведочная Экспедиция). До сих пор Саранпауль (так Ляпин теперь называется) – самый крупный поселок бассейна реки Северной Сосьвы, затерянный в предгорных густо-таёжных ландшафтах притоков Оби. Туда то мы и идём.

На открытой площади водораздела, где гуляет ветер да пара медведей, тропа вдруг рассеклась на две. Налево, ниже по хребту, хорошо просматриваются отроги горы Собаколай (оттуда и приходят оленеводы), мы же держим путь вправо – на запад. Вскоре тропа выводит к геологическим канавам и штольням, не обозначенным на картах. Брошенные вагонетки, рельсы, нависшие над сиреневатой бездной горного пространства, посверкивающие кристальными гранями кварцевые отвалы… Приблизившись к массиву Народы, подпирающему белеющими вершинами само небо, сворачиваем с ложбиной вправо и тем самым берём окончательное направление к реке Хобе-ю. Мимо проплывают очередные развалины – надо же, и здесь что-то строили!.. Затем дорога теряется. Последние километры пути до реки пришлись по ручью и мокрому кустарнику, и мы петляли как тогда на Грубе-ю. Когда склон стал более пологим, мы выбрались, наконец, из расщелины притока и ступили в чертоги замечательного хвойного леса, почти лишённого подлеска, с полянами, укрытыми распустившимся после дождя ягелем, невысокой травой или просто хвоей, а ещё украшенного подосиновиками-красноголовиками, выстроившимися вдоль нашего пути. Тропа сразу же нашлась и повела кратчайшей мерой к реке, теперь уже не стесняясь и не прижимаясь пугливо к склону, а проявляя нрав чётко и ясно – разгулявшись вовсю. Лес так заинтриговал, что мы невольно попридержали набранный было темп, осмотрелись и остались здесь ночевать, разместившись подле рухнувшего могучего кедра, взбудоражившего гигантскими ветвями негу мягкой земли. Как обычно, я дико замерз из-за того, что весь день провел в мокрых портянках. Новая привычка последних дней «ночевать в тёплом балке» уже начала брать своё, и я не сразу пригрелся у костра. До ручья Базовый остается чуть более десяти километров – завтра дойдем. Огонь поддерживали исключительно кедровыми ветками, о чем я мечтал, наверное, с самого начала похода. «Как всё это было давно», – звякнула мысль.

Хобе-ю, надо заметить, это название не только реки, но и базы геологов, некогда функционировавшей в её верхнем течении. Располагаясь в уютном березняке и включая в себя целый комплекс построек, правда ныне разрушенных, база стоит на пересечении дорог, приводящих с четырех сторон света. На юг и на север от Хобе-ю располагаются другие брошенные геологические пункты, расстояние между которыми, так было запланировано, составляет один дневной переход. Но Хобе-ю является исключением, потому что база имела статус центрального, планировочного места. Именно отсюда осуществлялся окончательный выход партий в поле, велось распределение грузов, поэтому поселок являет собой историческую ценность. Просторный, поддерживаемый семиметровыми балочными конструкциями зимний дом, предназначенный для большого числа людей, шикарная баня у ручья, землянки, конюшня и хозяйственные постройки на расчищенном и выровненном участке леса… И сам лес, точно такой же, в каком мы ночевали сегодня – вот он, рядом, ласково шепчет чуть выше, совершенно безлюдный, полный ягод, грибов и звериных следов. Всё это создает неповторимый колорит, ощущение эпохи геологического освоения севера советских времён.

Выход к Хобе-ю, можно сказать, это заключительный этап нашего пешего путешествия. Поэтому сегодняшний день для нас своего рода праздник. Первым делом растапливаем печь и варим с грибами рис. В процессе готовки разбираем рюкзаки, планируя оставить здесь все вещи, потерявшие свою актуальность, как то мотки ниток и проволоки, заплатки, медикаменты и прочее, в том числе и так усердно сэкономленный нами «Фумитокс», на нужды других. Скорее всего, эти предметы нам теперь уже не понадобятся, а кому-то, возможно, даже спасут жизнь… В процессе инвентаризации обнаружил, что половина одежды пришла в негодность. Стал стягивать с себя матроску – та вообще разошлась напополам от истёртости!.. С продуктами вроде бы полегчало: грибы и найденная в доме ржаная мука выручают. Сюда, бывает, заглядывают туристы, но сегодня для путешествий уже не сезон: лиственницы активно теряют цвет, через пару-тройку недель ляжет снег.

Интересно: только вошли в дом – начался дождь и лил до самого утра. Снова повезло! Я давно заметил: в путешествиях мне сопутствует удача, как ни в чём другом, и порой трудно сказать, от чего она зависит – от меня ли самого, или от обстоятельств. В Хобе-ю отдохнули денек и отправились путешествовать дальше. За рекой по тропе поднялись на пространства лесотундры и стали огибать подножие горы Пирамида. Кругом холмистая местность, по ровной зелени которой раскиданы глыбы приличных размеров – чем ближе к горе, тем чаще. Мы же как лилипуты маневрируем среди них, или будто сказочные герои, вознамерившиеся постичь загадочный мир одиноких камней. А камни и в самом деле кажутся необычными: их стороны украшены разводами лишайников, образующих что-то похожее на спиральный узор. Взгляд невозможно оторвать, всё засматриваешься на замысловатый рисунок, вглядываешься в него.

– Вот говорят – тундра, тундра, – вдруг вырывается у меня. – А тундра, это же так интересно! Как она цветёт! И какая разная бывает!

– Кто это тебе говорит? – хитро смотрит Иван.

На передышку останавливаемся у склонившегося, состоящего из одного только кварца останца, давно маячившего белым облаком впереди, но надолго здесь не задерживаемся. Стылый холод, начавшийся еще в «эпоху Хосоварки», продолжает и по сей день упорно гнать нас дальше на юг. На спуске к реке Маньхобе-ю тропа затерялась в заболоченном подлеске, и дальше мы двигались уже исключительно по азимуту. Хлынул дождь, зарядил как ни в чём не бывало, лес тут же вымок, а с ним и мы. И пяти минут не прошло, как холод от ног взбежал по спине, рассредоточился по лопаткам, зуб, как говорится, перестал попадать на зуб. Поплутав, выбрели наконец к реке, а перейдя на её другую сторону, я закоченел уже не на шутку – еле-еле подвёл руку под лямку рюкзака… И горы вокруг, как назло, дюже красивые, дикие!.. Мочи нет, дрожишь и любуешься.

Иван зевает. Ему в сухих сапогах хорошо. Окончательно поменялись местами: теперь впереди идёт он, а я кое-как плетусь сзади. Ориентироваться на местности он тоже стал куда лучше, чем раньше, почувствовал, так сказать, «компас» внутри себя. Идёт внимательно, смотрит под ноги – изучает следы. Но держать нос по ветру – узнавать по запахам, где низина, где озеро, где возвышенность, ещё не научился. «Как же все переменилось, – стиснул я кулаки, отжимая воду из насквозь промокших перчаток, которые ещё недавно использовал совсем для других целей – как защиту от комаров. – Каждый раз как будто в ином измерении… Декорации жизни сменяются с завидной быстротой. Ну чем, спрашивается, жизнь не мистика?» Получается, только человеческим. Сначала ты боишься – тёмного леса, зверей, а потом начинаешь смекать, что бояться-то нечего, что мир по сути прекрасен, а все страхи от непонимания, незрелости… Затем, благодаря такому откровению, выстраиваешь новое отношение к миру, отодвигая социальный стереотип на второй план, и принимаешь ответственность не только за поступки, но и за мысли. А после наступает момент, когда и эта позиция теряет свою актуальность. «И на всём протяжении этого пути злишься… Ненависть к себе – она затем, чтобы ты переосмыслил своё положение в среде и изменился… Душа не моложе этих гор, она чувствами швыряет человека по океану хаоса и неуклонно влечёт его к определённой судьбе. Вот только путь этот долог: выбор среды, образа поведения в ней, создание своего закона и воздействие на саму среду может затянуться человеком, не принимающим эти правила, надолго…. Всё те же этапы формирования личности, такие как учёба в школе, обретение профессиональных навыков, но на другом, не социальном уровне, а под покровом молчаливых таинств природы».

Я шёл за Иваном по вновь обретённой тропе и не знал, что теперь будет со мной, как я вернусь в город и смогу ли с такими знаниями и образом мыслей там жить – чувствовать себя счастливым. Впереди замаячил новый путь, ещё более трудный, и я не мог сказать, хватит ли у меня сил пройти его до конца… И тут вдруг меня осенила мысль. «Я должен сказать об этом людям, – подумалось мне. – Написать книгу. Где изложу всё, что пережил и почувствовал, без каких-либо требований к читателю, просто делясь с ним своими мыслями о природе и человеке, предлагая немного задуматься».

Замечтавшись, я и не заметил, как болотина сменилась хвойником, а хвойник березняком. Тропа, следующая краем гряды Маньянырд, отдалилась от реки и сбилась в высокой траве. Здесь мы снова взяли направление по азимуту, и стёжка вскоре нашлась. В долину Парнука спускались мрачными лесными распадками, маневрируя между косматыми ветвями елей и пихт, по отлично набитой туристами тропе, которая вывела на дорогу. Метров триста вдоль реки – и вот, на окружённых густым лесом полянах, как выросшие из-под земли, запестрели ухоженные домики Парнука.

Кто не был в Парнуке, тот не был на Приполярном Урале! Просторный дом, полный сухарей и сухих грибов, приветно встречает нас. Я посещал это место несколько лет назад, и с тех пор ничего здесь не изменилось. По-прежнему саднит ветром дырка в окне, и ручка вываливается из пилы всё так же. Вот только топор уже не соскакивает, а сломан совсем. И если у нас время замедлилось, то тут оно и вовсе застыло! Два дома – вот всё, что осталось от ещё одного поселения, овеянного геологической славой, ныне поддерживаемого исключительно силами Саранпаульских активистов. А было время – тут тоже кипела жизнь, жили люди, стояла пекарня, конюшня, содержалось около шестисот лошадей, которыми доставлялись и распределялись многочисленные грузы по горным посёлкам, над рекой поскрипывал висячий мост… И кто бы мог подумать, оглядывая сегодняшний Парнук, что всё это когда-то существовало!.. Что не пара домишек, прикрытых ветошью у порогов, была на этом месте, а целая улица их… Как же всё человеческое скоро становится неузнаваемым, как природа быстро возвращает жизнь на круги свои! Но до сих пор Парнук пользуется славой у туристов. Люди здесь бывают.

В заброшенном посёлке нашлась еда. Под ночь снова дождь, а мы сидим, нежимся у раскалённой печи. Раньше, ещё в начале своей путешественнической карьеры, я задумывался в такой вечерний момент о таинстве сумерек и шорохах за окном, о жизни в скапливающейся на глазах темноте и прислушивался к тому, что «там». Сегодня меня не заботит, что происходит «по ту сторону стекла» уже нисколько, ибо граница размылась. Теперь я знаю: кругом только одна дорога! На опыте уяснив, что в любую из сторон стелется один мир, у которого не может быть ни граней, ни стен, разделяющих его на уровни или сектора… Представления о «доме – моей крепости», «хорошем» и «плохом» существуют только в сознании человека, как и многие другие отождествляемые нами с бытиём понятия, на самом деле не имеющие такого значения в реальности… И до сих пор люди существуют в духе анимизма, оживляя явления, в конечном итоге влияющие на их жизнь – только сегодня эти явления другого рода, чем в древности. Это наши представления о «приличном» и «неприличном», «правильном» и «неправильном», «жестоком» и «милосердном», «модном», «стильном», «брендовском» и многом-многом другом – условные представления…. Парадокс на грани фантастики: так что же, что на самом деле изменилось в людях за последние хотя бы две тысячи лет? Что?

– Странническая жизнь поведала мне, что совсем ничего, – отвечает Иван. – Ведь даже такая простая казалось бы вещь, как свобода, для многих сегодня малопозволительная роскошь!.. Не каждый может подарить себе радость передвигаться в любом желаемом направлении, подолгу смотреть в небо и так бесцельно проводить время, как мы. Всё то, что наш предок имел сполна каждый день, ничего не делая для этого – просто нежась под деревцем «на песочке».

Дом. С появлением этого понятия отношение человека к миру стало меняться, и возникли новые культы, которым люди поклоняются до сих пор. Это традиции приёма пищи с переменами блюд, скорбное погребение усопших, множество предметов первой необходимости, без которых на самом деле можно спокойно обходиться… Но и сегодняшний человек всегда находится перед выбором между четырьмя стенами и далями, распахнутыми для любого. Человеческий мир учит опасаться жизни и скрываться от неё, бояться тёмной улицы, избегать больших дорог, – он очерняет сердце. А природа восхищает дорогами любого и погружает в метаморфозы сказочности, дарит полёт. Как замечательно ранним утром выйти из дома, собравшись в длительное путешествие, и даже не представлять, чем сегодняшний день может закончиться!..

– Для большинства существует только одно путешествие – поход в магазин. И только в хорошую погоду, конечно.

– Здесь, в природе, совсем по-другому. Природа требует от человека иных качеств, прививая их другим образом жизни, и взгляды меняются. Когда-то люди в противовес законам природы, сами того не осознавая, стали по-иному организовывать своё бытиё, создали уют и расслабляющий образ жизни в угоду телу – залог уверенности в завтрашнем дне, и с той поры духовное развитие отступило на задний план. Роль методов аскетизма ещё долго сохранялась, но под давлением распространения нового образа жизни она всё больше сходила «на нет», пока не превратилась в ряд рудиментарных отростков, таких как религия и явления эзотерики. И сегодняшние люди уже не только не ведают, кем были на самом деле, но даже уже и не представляют, кем могли бы стать, если бы не пошли путём наименьшего сопротивления и не стали бы слепо приспосабливаться, подстраивая мир под себя.

И мы посмотрели на лепестки огня, живо вырывающиеся из-за заслонки буржуйки, уже совершенно другими глазами. Я впервые задумался, как же это серьёзно, все наши привычки, такие как ежедневная потребность в пище, без которой мы боимся умереть, или гормон, вынуждающий поступать опрометчиво из-за боязни одиночества. Привычки и рефлексы, надёжно держащие в узде и уподобляющие человека ритуалу с переменами блюд… Уходить от тепла в слепую темноту, дождь совсем не хотелось!.. Но если бы я точно видел перед собой цель ради чего, то ещё неизвестно, чем бы обернулась эта внезапная мысль. «Ради чего я пришёл в эти горы?» – подумал я.

– Миром правит энергия, – продолжил Иван. – Мы выдыхаемся, карабкаясь на перевалы, а что получаем взамен? Не знаю, как это назвать, но настроение становится прекрасное!.. В зависимости от цели, конечно. Сколько сил, на что затрачиваешь – таков получаешь и результат. Одним словом, как аукнется, так и откликнется… И вот мир людей – пример такому явлению. Видимо, это и есть понятие «грехов предков»: за всё мы платим энергией. Порой вынужденные вкладывать её в явления бездушные – работу, карьеру, деньги… И ничего, кроме саморазрушения, взамен не получаем, потому что вне природы и в созданном без души энергии нет. Сегодня люди мучаются в негативе того, что было спроецировано сотни лет назад.

– А ведь и сотню лет назад люди восхищались красотами природы, восхищались и одновременно уничтожали их. Куда же они смотрели? О чём думали? Снова парадокс…

– Они обращали внимание куда угодно, только не внутрь себя. Тело их волновало, удобства, а не беспокойство духа – они приняли эстафетой существующие правила безоговорочно и всю жизнь следовали, подчинялись им, изо всех сил стараясь не придавать значения возникающим противоречиям и настойчивому голосу природы в себе, не выделяясь из большинства, так сказать… Следуя ещё одному представлению-предписанию, звучащему так: «я как все».

– Теперь мне становится понятна настойчивость внутренней природы подростка, её сопротивление… Мне часто приходилось слышать сочувственную фразу: «У тебя один ветер в голове». А что там должно, скажите, быть? Заборы? Кирпичи?

…Утро выпало из пелены облаков, сумрачное и дождливое. Шум тайги всё разрастался, пока не грянула непогода и не замыла серым мороком всё. Сегодня запланирован банный день и мы, как только оказываемся на ногах, сразу же устраиваем его. Раз семь закидываем в топку дрова, чтобы вода в бочке закипела, затем подтапливаем ещё немного и каменка, представляющая собой стиснутую арматурой и стальной сеткой груду береговых камней и этим напоминающая сильно выпяченную женскую грудь, раскаляется донельзя. И вот наступает долгожданный момент! Удобно засев, где повыше, плескаем из ковшика воды на голыш, венчающий каменку у трубы, чтобы затем через несколько минут, уже полуживыми от жара, выпрыгнуть нагишом на «свет божий» и сигануть с мостков в прозрачный плёс горной реки… Контраст получился до помрачения в глазах и рева взлетающих самолетов в ушах! Ну ещё бы: дышать нечем, слюна течёт, плечи горят, ногти – как кто клещами выдёргивает, а в следующий момент бултых в ледяную воду!.. Раз выполз вообще на четвереньках, назад шёл покачиваясь…

А тут ещё хвойные запахи тайги хмелят, кружат голову! В теле выступила лёгкость, а дышать стало так свежо, так глубоко, чисто… После всех процедур спрятались от непогоды в доме, стали поглощать перловку, раздумчиво дуть чай и заполнять дневники. Подсчитав километраж, я пришёл к выводу, что в общей сложности за полтора месяца путешествия мы накрутили, ни много ни мало, около семисот километров. Ваню цифра так впечатлила, что он присвистнул, вскочил с дощатых – царских полатей, стал ходить взад-вперёд по комнате, бурно выражая эмоции. «Это же расстояние от Москвы до Питера!» – выкрикнул он вдруг, и я невольно снова задумался. Надо же, семьсот километров отмахали, а как-то и не заметили… Вот и сегодняшний день тоже мелькнул, насыщенный яркими событиями, а как и не было его. Дождь лил непрерывно целые сутки, обратив день и ночь в одну монотонную полосу, казалось бы – ничего из себя не представляющую, но впечатлений хоть отбавляй! Откуда только они берутся? Прежде чем заснуть, сложили просохшие за ночь вещи. Завтра снова выступать в поход.

Обе ночи по нашим вещам бегала мышь. Один раз даже по мне проскакала! Назвал ее Жулькой, с ужина каши оставил, которую она тут же под чистую слопала. Сегодня ночью Жулька долазалась – оказалась в помойном ведре. Ну, думаю, с утра проснемся – повеселимся! Взял да и подлил водички, чтобы мышка случайно не выпрыгнула… А она утонула.

Утром солнце пролило чистый свет на умытую дождями зелень. Закурились сонные вершины елей, позолотились отроги. Лучи пронзили стылый воздух, выбелили морок и окончательно разогнали его, благодаря чему южное окно нашего дома стало больше походить на картину – такой из него открылся чудесный вид. Попытка добраться за световое время до следующего посёлка под названием Омега-шор не увенчалась успехом. У меня с позавчерашнего вечера побаливает спина, идти могу, но медленно. Когда чуть-чуть наклоняюсь в сторону, оступившись или задев ветку, то тут же чувствую острую боль в пояснице, и этот момент кажется мне последним. Поэтому на водораздел мы поднимались очень долго. Сначала петляли в поисках прохода, ведущего с Парнука на Манью, затем огибали гору Городкова по белой, вьющейся зигзагами между можжевеловых куртин тропке, словно нарочно выложенной кварцевыми камешками. Спуск был не менее скорым – уже по шикарному пихтовому лесу, между двух озер, с берега одного из которых открылся альпийский вид на горные истоки реки. По другую сторону Маньи, на пригорке подле устья Фейкошора, сереет развалинами зимовье, а выше по ручью, куда мы направились дальше, еще одно. Я вновь поражаюсь, до какой же степени были освоены эти места!.. Дороги по Манье нет, и скольких трудов стоило построить здесь дома, завезти материалы, людей, потратить силы и время… И как легко всё разрушить, перестав поддерживать порядок, просто присматривать за жильём! Но Ваня не позволяет засматриваться и рассиживаться, всё торопит меня вперед. «Скоро стемнеет», – время от времени напоминает он.

Но на следующий перевал мы всё равно не успели подняться. Ночевать встали у границы леса, в кругу старых кедров, надежно укрывших нас от возможного ветра и дождя. Зажгли хороший дикий огонь, можно сказать, что прощальный. На днях мы покинем горную тайгу, а с ней и безлюдье, но я уже не грущу. Организм надломлен, за два месяца он утомился в борьбе с жарой, холодом, сыростью, камнями, тайгой…

Устали физически, я понимаю. Но это не означает, что отчаялись думать о путешествиях – значит, еще не наступил предел сил! И все равно… Вершины, покрытые снегом, настораживают. Особенно гребень Сале-Урнехум впереди – сплошное скальное ребро, увенчанное поблескивающим свинцовыми отливами пиком.

– Что, Ваня, побродим еще? – гоню я прочь смутные мысли. Черты дня к вечеру посуровели; к закату поднялся низовой ветер, кроны загудели и с лощин потянуло прохладой. Вскоре порывы усилились, стали накатывать волнами, словно океанский прибой. Интересно: наступление настоящей волны ты видишь, а здесь слышишь её приближение… Чувства мгновенно обостряются.

– Ты к людям сначала выйди, живым доберись, – строго одергивает товарищ. Он снял с меня половину груза и взвалил себе на плечи как ни в чём не бывало. Даже сапогами обменяться настаивал, от чего я, конечно же, отказался. Он устал, ему было тяжело. – Наша сегодняшняя скорость меньше километра в час.

– Ничего, завтра будут дороги.

– Знаю я твои дороги, – зло отчеканил Иван.

Утром у меня поднялась температура, и подъем к перевалу стал сущим мучением. С водораздела картинно вырисовался прекрасный вид на исколотый гребень массива Неройки, все вершины в снегу. Я еле передвигаюсь, шагаю как в забытьи. Мне сейчас не до красот, но всё же нахожу в себе силы полюбоваться на гору Кварцитная, похожую на экспрессивно изогнутый зуб гигантского существа, ныне покоящегося в забвении и образующего огромным телом весь примыкающий к вершине хребет; на Кулик-Тулунские озера, широкой котловиной раздвинувшие тундровые пространства и будто бы даже смявшие их до камней, нежданно выступивших из земли на дальних буграх; на небо, представшее вдруг невообразимо близким, как различимый в деталях желанный берег, на который ты вот-вот впервые должен ступить… Мы словно муравьи перебираемся через этот пустынный осенний ландшафт на другой край долины, и с протравленной до овражков тропой устремляемся на очередной подъем. Я с тоскою смотрю вперёд, представляя, сколько сегодня ещё предстоит пути, балансирую на грани отчаяния… В голове прорисовывается картина безлюдья широченных горных пространств – все те контрасты, которые делают ничтожную, целеустремлённую фигурку человека великой, способной стоически выдержать всё. И вот, наступает момент, когда последний шаг сделан, из-за почерневшего края выглядывает обжитая, ветреная Европа, и мы сразу же попадаем в Омега-шор. Но поселок тоже оказывается заброшен, с единственным целым домом на окраине. Скидывая рюкзак, падаю в первом же удобном месте, скорчившись в углу. Меня бросает то в жар, то в холод, сильно знобит. Уж не воспаление ли лёгких я схлопотал? Вскоре засыпаю.

Омега-шор на Парнук совсем не похож. Проснувшись вечером, прогулялся по поселку – выбрался из дома подышать воздухом. Четыре обшарпанные стены вызывают удручающее состояние, хочется синего неба над головой, далей перед глазами, но я вскоре снова почувствовал недомогание и возвратился на мастерски справленный Иваном ужин. Из муки и яичного порошка, взятых с покосившейся полки, он напек вкуснейших оладий, которые мы тут же проглотили при свечах за чайком. Темнеть стало рано, где-то часов в восемь, световой день становится всё короче.

… Ночью сквозило из всех щелей, утром изо рта валит пар, на траве перед домом в цвете синего неба поблескивает огоньком иней. Погода обещает быть, и мне лучше. Поясницу отпустило, я уже не слежу внимательно за каждым своим движением. Болит горло, щекочет насморк, мутит, а все медикаменты оставлены в Хобе-ю, даже аспирин.

– Вот так всегда и бывает, – сегодня Иван куда более приветлив, идет, жмурится загорелым лицом от солнца, словно кот. – Омега-шор, что за название?

– «Омега» означает поворот реки на сто восемьдесят градусов, «шор» переводится как ручей. А вообще «из» это большой камень, вершина; «ю» – река; «вож» – ручей, имеющий форму истоков в виде рогатины… Все комякские наименования, не считая, наверное, Омеги. А вот Неройка – мансийское: «нер» – камень, «ойка» – мужик. Святая гора, расположенная далеко в притоках Оби, изобилующая цветными камнями. Не отсюда ли происходят сказания о Хозяйке Медной Горы?

– Откуда ты все это знаешь?

– Бывал же в этих местах.

С Омега-шор начинается дорога, которая почти сразу же упирается в болото. Специально, наверное, чтобы я, больной, в дырявых сапогах, промок как можно скорее. Зато потом, после переправы через Большой Паток, пошли по сухому. Минуем истоки реки – озеро Паток: красиво, но не фотогенично. На перевале Европа-Азия красуется нечто вроде автобусной остановки. Это продуваемая со всех мыслимых и немыслимых направлений железная конструкция, по сути бессмысленная, как и все остальные, виденные нами, зато с прочной крышей над головой. Ждать автобуса – занятие безнадежное, и мы, не задерживаясь, спускаемся в долину Щекурьи, темнеющую елочками-пирамидками, вскоре образующими одно сплошное море тайги.

– Как много леса!

– Прощайся с горами. Добро пожаловать в Азию навсегда, – шепчу я.

– И не знаешь, радоваться или грустить. Оглянуться назад, или смотреть только вперед.

Азия, как обычно, прочно укрыла от ветра, и солнца в небе стало даже больше, чем ожидали. Настолько больше, что вода, попадающая в мои дырявые сапоги, стала приятной. Из-за низкой температуры воздуха уже и забыл, когда последний раз черпал воду кружкой, чтобы попить – на Мокрой Сыне, кажется, а тут вдруг взял и зачерпнул. На обед поймали куропатку, прямо руками. Все разлетелись, а эта что-то замешкалась, и мы быстро свернули ей голову. Дичь есть, значит мало сегодня людей в этих местах. После небольших приключений снова поднялась температура, и я опять стал отставать. Пока трапезничали, погода испортилась: ветер, дождь, знакомый холод, солнца как не бывало. Со скрипом после обеда влезал в мокрые портянки и сапоги. Боже, когда же это закончится…

Неройка, крупный населенный пункт, основанный в 1927 году, показался с сопки километра за три и тут же исчез в тальниковых кущах. Я отлично помню этот момент: дома виднеются только раз перед тем, как ты ступаешь на окраину посёлка. Пересекаем Щекурью, затем немного по избитым рытвинами дорогам, которые почему-то так не смогли за столетие отвальным щебнем отсыпать, и мы ступаем на территорию скромного северного городка.

Неройка и Додо – поселок горняков чуть выше, на высоте, приближающейся к тысяче метров, являются живой историей. Всё, что можно прочесть в книгах Олега Куваева о геологическом прошлом Севера вы встретите здесь. Это и наспех сбитые заиндевевшими руками, поставленные среди курумов бараки, и добротные дома; сложенные из доступных материалов русские печи, множество свидетельств ручного труда, такие как, например, граничащие с непозволительной роскошью общественная баня или праздничного вида столовая. Жилые помещения небольшие, горницы сжаты до минимальных размеров. Стол, стул, койка – всё столь нехитрое хозяйство, существующее годами, выставлено на одной площади, буржуйка темнеет в углу. Строения похожи на отвоеванные у приполярных холодов пространства другого измерения, сохраняющие уют, соперничающий с невозможностью. Сегодня их гордые, подбоченившиеся пристройками стены осели, и покинутые жителями дома одиноко сереют в стороне. А в центральной части Неройки группкой расположились современные оранжевые вагончики, оборудованные электроникой, оснащенные интернетом, обжитые новыми людьми, исповедующими другой образ жизни и нрав.

– Здравствуйте! – улыбаемся мы.

– Здравствуйте, – встречает более чем спокойный голос. – Откуда и кто такие?

– Туристы. Идём, можно сказать, с Воркуты.

– Понятно.

И нас располагают в одном из старых домов, приглашают на ужин, выказывают гостеприимство, но я не чувствую того северного отношения, которое было здесь при других хозяевах три года назад. Помню, как человек по имени Дробот нам с ходу, высоко вскинув брови от удивления, вручил столько тушенки и хлеба, сколько мы при всем нашем желании не смогли бы съесть, и что же наблюдаем сейчас?

– Дальше собираетесь когда и куда?

– Да вот, думаем эвакуироваться.

– Ясно. Завтра машина на Саранпауль пойдет. С ней вас и отправим.

Какой незамысловатый конец! С облегчением скидываю дырявые сапоги: неужто их больше никогда не увижу??? Рабочие над моими прожженными портянками смеются, одна из них вообще разъехалась на две половины. Выбрасываю всё не глядя: маршрут позади! Но тут вдруг узнаю, что километрах в пятнадцати от Неройки в сторону Пуйвы находится пещера карстового происхождения, где жили древние люди… И вот, не проходит и пяти минут после инвентаризации путевых принадлежностей, как я принимаю решение отправиться за два перевала уже туда. Пол ночи, как обычно, не сплю, а чуть свет, заглотив очередную таблетку раздобытого аспирина и натянув реабилитированные с помойки ненавистные сапоги, собираюсь ковылять на дорогу обратно.

– Ты что, и взаправду туда собрался? – протирает мгновенно округляющиеся глаза Иван.

– Не могу упустить такой шанс. А ты компанию разве не составишь?

– В Неройке на днях пурга была, через неделю снег ляжет! Нет уж, спасибочки. Я сегодня же уезжаю!

– УРАЛ отойдет в пять, попробую к тому времени успеть.

Дурная голова ногам покоя не дает. Добрались до Неройки, и мне бы успокоиться, так нет же, снова иду на подъем. Домики Неройки сверху смотрятся как нарисованные, дорога разбегается, пересекает ручей Хрустальный и упирается в реку Кобыла-ю, где на другой её стороне прорывается сквозь глухой лес, достигает его границы и с большим уклоном выравнивает на гольцы – плато с отметкой 860 метров. Где-то здесь и располагается пещера.

Осмотрев плато, я увидел, что его поверхность и правда покрыта хаотично расположенными и разными по форме воронками – многочисленными карстовыми провалами с выходами осадочных пород. Пещера оказалась в одной из таких воронок. Одно устье в форме округлой дыры с вертикальными стенами, уводящими в неразличимую глубину – натуральный пропил; другой вход, уже наклонный и доступный любому, кто только не боится вывозиться в грязи – крутая расщелина. Спустившись по второму я увидел лаз еще дальше вниз, нырнул под перемычку, разделяющую устья и неприятно давящую в спину, и оказался на приподнятом пятачке земли под куполом белого света, льющимся по грубым стенам пропила. Запрокинув голову, я увидел, как трава по краям земли окаймляет пятно синего неба, и тут, всматриваясь в эту жерловину и пространство вокруг, начал понимать, где оказался на самом деле, невольно посмотрел на пол… Передо мной груда истлевшей золы, по углам – скопища побуревших костей, полочки выбиты по стене… Да это же естественного происхождения чум!

Любопытство мое распаляется до неимоверной силы, и я спешу дальше вниз. Здесь тоже куски оленьих черепов и рогов, пространства становится больше, временами из-за нависающих камней и не различить, что в глубине творится, а дальше ещё скаты, другие полости и ходы… Обойдя пещеру по кругу возвращаюсь к точке, с которой начал осмотр, и выбираюсь наверх, плененный головокружительной идеей.

– Ну и как путешествие? – к вечеру, после продолжительного отдыха, Иван становится сговорчивее и проявляет явную заинтересованность.

– Возникла тут одна мысль…

И вот наступает момент отъезда, а мы под недоумевающие взгляды ожидающих нас людей уходим под вечер обратно в горы. По дороге набираем дров, запасаемся водой. Ведь провести ночь в первобытных чертогах горного укрытия, отлично приспособленного для этого, у костра, напоминающего очаг чума, и здесь встретить утро, наблюдая гаснущие звезды через грубый скальный проем – разве это не есть сказочное, неповторимое переживание? Романтика!

– Чуть раньше, чуть позже завершить маршрут, – беспечно рассуждаю я. – Нет разницы. Подарим себе еще парочку удивительных дней…

– Психи, настоящие психи! – откомментировал Иван. – Продолжаю сам себе удивляться…

– Ну-ну, без истерик! – посмеиваюсь я. – Не каждый человек наделен чувством восхищения. Иного красота не подхватывает волной и не увлекает порывами в сказочные края. Потому что такой человек живет представлениями только о своем «я», а не миром вокруг. Относительно этого «я» вращаются все его мысли и чувства, как планеты вокруг солнца, формируются поступки, которые в свою очередь не оставляют никакого другого выбора, кроме как следовать по уже проложенному, кажущемуся из-за этого всё более незаменимому, пути вновь и вновь… Скучному, предсказуемому, однообразному пути. Я не хочу так жить, вот и весь разговор! И ты тоже. Иначе бы взял, да и самого начала дома остался…

– Поглядывая на пластиковые цветы и вдыхая ароматы капель духов, помещённых в них ранней весной… Да-да, теперь я понимаю, что такое запах свободы – теперь мне есть с чем сравнить! И пускай эта свобода проявится в самом малом, но она будет моя свобода! Она милее палат белокаменных, и ни одна роскошь не заменит её…

– Как говорится…

И всем сердцем я чувствовал, поднимаясь по склону вверх, как на крыльях, что иду к этой вечности с птицей, бьющейся в груди.