По дороге никто больше не проехал за эти дни. Мы покинули «трассу» Инта – Халь-мерь-ю около двух часов дня, свернув в истоки ручья Хосоварка, и машин так и не увидели. На Хосоварке остановились в довольно вместительном домике, расположенном над прозрачным ручьем, обновив ведущую к нему заросшую иван-чаем тропинку и расчистив кострище подле старой скамьи. Это был спокойный день – день размышлений, который мы посвятили размеренной жизни в горной тайге. Все последние приключения были совершены ради одной только созерцательной цели – не пройти мимо массива Хасавар-из, подле которого мы теперь находились, – и мне было глубоко приятно осознавать, что тяжелый труд, приложенный для её достижения, был затрачен не в поисках выгоды и не во имя стремления к материальному обогащению. Уехать в Хальмерь-ю мы могли бы и сразу, чем значительно тогда сократили бы и расстояние, и время, и трудности, но не к тому мы стремимся в этих горах. Пожалуй, такой подход, как я уже говорил, и является наиболее точной позицией отношения человека к окружающему миру, когда ты становишься «видим с определенной стороны» и закон соответственно твоему отношению, твоей вере — воздействует на тебя, одаривает тем же: заботится, оберегает, способствует пищей или дровами. «Значит, выгода все-таки существует, – задумался я, вспомнив Ивана из сказки о Василисе, спасающего волка в лесу – своего потенциально опасного врага, т. е. действующего вопреки здравому смыслу. – Но она, как и все человеческие понятия в условиях природы, обретает характер иного рода. Не для ублажения потребностей тела, а ради совершенствования силы духа оказались мы здесь – через телесные страдания дух начинает расти, постигать свою мощь. Как хорошо освободиться от страха темноты, холода, одиночества, сделав их своими друзьями! И это только начало большого пути управления ситуациями…» И я невольно сделал практический вывод из всей этой концепции: съедать за раз любой пищи столько, сколько помещается в ладонь, и не сразу, а малыми порциями (палочками) – т. е. всегда немного недоедать; спать на жестком, не позволяя телу разнеживаться; больше двигаться, в том числе и после еды, и нигде не задерживаться надолго (путешествовать!); одеваться чуть холоднее чем по погоде, немного мерзнуть, чтобы быть всегда в тонусе и готовым к действиям; не выказывать пренебрежения Земле – относиться к ней как к живому существу, отслеживать свои поступки и мысли, перестраивать их на положительный лад; медитировать в свободное время, придавая значение ощущениям, вспоминая – постигая язык природы, информацию, генетически переданную с первородных времён; окружать себя обстановкой, располагающей к покою и гармонии – радующей сердце и глаз (покатые, стройные формы; любимая работа). Правила существуют для того, чтобы учиться их нарушать, и человек должен уметь иногда оказываться – заранее к тому подготавливаясь, выбирая средства и время – и в нежелательной обстановке, с целью вынести из неё необходимый опыт переживаний. Но в целом правила неизменны, и единственное исключение заключается в индивидуальности каждого человека, а также в качестве следования «правилам». И тут я осознал, что мы давно практикуем всё это. «Как все-таки разум запаздывает, не поспевает за нитью переживаний, сплетающих характер человека, – подумалось мне в тот момент. – Он, конечно же, делает правильные выводы, но, как оказывается на практике, уже поздно – когда время, отпущенное на ситуацию, истекло». Значит, не стоит на него особо полагаться, раз он такой непрактичный. Надёжнее доверять сердцу и чувствам, которым ведомо, где лежат не только дрова, но и путь. Конечно, не обойдется без ошибок, но однажды точность чувств обострится до такой степени торжества, что ты сумеешь связать в одно целое всё, чем по сути и является мир, и постигнешь состояние вселенской души. «Чувствовать можно научиться точно так же, как думать, считать, писать. Вопрос – станешь ли ты практиковать это или займешь своё время более «актуальными» вещами – станешь учиться водить машину или пойдёшь на курсы английского языка».

Хосовар-из представляет собой округлый массив, от центра которого распадками змеится по глубокой долине ручей. Сверху горы имеют очертания полумесяца, концы которого загнуты там, где ручей, набрав силу, вырывается из скал к одноименной с массивом реке. Вдоль ручья пробита дорога, ведущая к посёлку разработчиков, покинутому лет двадцать назад (где мы и расположились), и дальше на склоны самой Хосовар-из – к штольням, откуда некогда извлекали богатые аметистовые друзы, находя их в ледяных недрах Хозяйки-горы. Место известное: и по сей день сюда заглядывают люди, интересующиеся сиреневыми камушками, обычные туристы или другие искатели приключений. Но не аметисты интересуют нас, а увенчанный шпилями каменный город останцев на ребре полумесяца – самой вершине массива. Утром поднимаемся по старой дороге туда, сначала мимо гигантской дизельной, следуя в направлении покосившихся электрических столбов, ничуть не прогнивших, затем теряясь среди отвалов. Горных выработок множество, весь массив иссечён ими вдоль и поперёк, борозды канав угадываются со значительного расстояния – на двадцать километров и более. Экологическое равновесие нарушено, лес в окрестностях по Кожыму сильно порублен. Но только поднявшись к вершине понимаешь, какой на самом деле подвиг совершали люди, работая в этих суровых местах, неподалёку от границы Европа-Азия и горы Народы – самой высокой вершины Урала, где ветер полирует камни до блеска. Небо сегодня дарит тепло, но это не спасает руки от холода, а тело от дрожи на такой высоте. В этом весь Приполярный Урал. Ибо, как говорят туристы – «Урал южным не бывает». Сегодня это меня уже не удивляет, и только каменный город, как обычно, совсем не похожий на всё виденное нами доселе, завораживает, увлекает побродить среди покосившихся башен чуть дольше. В итоге всё равно спешим вниз и располагаемся в дизельной, возведенной на специально подготовленном, отвоеванном у склона буровзрывными работами, месте. Запах въевшейся в грунт соляры, рваный толь, излохмаченные куски резины, покорёженные лопаты, почерневшие от масла детали машин, давно снятых с производства, множество других предметов устаревших человеческих ценностей валяется кругом, из которых дрова – единственная стоящая здесь вещь. Большой костёр согревает до жара на щёках, сидим на бочках вокруг огня, как шайка капитана Флинта, бородатые, взлохмаченные, в поизносившейся одежде… С потолка свисают ошметки резиноподобного покрытия и хлопают на ветру, но я не думаю о них, о материале, из которого они состоят и почему себя так ведут. Сегодня я обращаю внимание на совершенно другие вещи – рассматриваю тени и слушаю звук, пытаюсь прочувствовать состояние вокруг. Со вчерашнего дня что-то во мне изменилось без какой-либо возможности повернуть вспять, а ночные размышления подвели этому итог. Покрытие дизельной перегнило и вскоре вечернее солнце, ринувшееся полосами меж экономично редко посаженных досок, отобразило косыми рядами чёрные тени на грубой стене. Огонь озлобился, засквозил на ветру, выказывая силу и нрав. «Совсем как мы в этих горах», – подумалось мне.

У подножия Хасавар-из простояли два дня. Из достопримечательностей больше всего мне запомнился «каменный гриб» – скальная плита пяти-шестиметрового диаметра, возлежащая, словно на ножке, на постаменте раза в три-четыре меньшем её самой, и скала в виде длинной перевернутой капли, видная с расстояния. Она черточкой так заинтриговала меня, что я решил на следующий же день отправиться по старой дороге к ней, взобраться на соседний с Хасавар-из массив, что в свою очередь обернулось целым приключением. Когда я достиг её основания, ветер уже не на шутку сбивал с ног, а тучи неслись, не разбирая дороги, мне навстречу, словно обезумевшие, гонимые страшными веяниями севера. Взгляд невольно приковывался игрой света – золотые лучи стремглав прыгали по изможденной земле, а обугливающиеся вершины гор грозно выступали из ржавой дождевой пелены. Забившись в угол средь скал, окруженный ими со всех сторон, я всё ждал, сжигая прихваченный посох, когда же наконец солнце соблаговолит заглянуть на плато и осветит останец, который я вздумал сфотографировать во что бы то ни стало. И момент удался: выскочив из укрытия, я успел несколько раз выстроить кадр и нажать на кнопку, прежде чем небо снова заволокло. От ветра с дождем руки мгновенно окоченели, пальцы перестали нормально сгибаться, а тут ко всему прочему повалил крупный снег. Не будь у меня посоха, который я догадался размочалить камнями на куски, спичек и витка бересты (не хватало кружки на поясе, где можно было бы согреть воду), я бы не смог задержаться здесь надолго и давно бы ушел. Крохотный огонь дарил мне тепло, а с ним и жизнь – вот так ничтожные вещи, не имеющие особой ценности там, бывает, спасают людей здесь. Что было бы со мной, ночуй я на Хальмерьюизе сейчас, страшно даже подумать.

На спуске с плато снег залеплял глаза, я спотыкался и падал, продолжая идти, не в состоянии согреться. Мгновенно вокруг стало белым-бело, восприятие пространства исказилось, и я стал сбиваться, по каким ложбинам мне идти, чтобы не напороться на камни. Но вот внизу показалась знакомая дорога – там не было снега, только ветер, от которого так удачно спасала шапка, найденная мною в одном из балков. В лагерь, к домику, прижатому к склону – умело припрятанному от гнездящихся здесь ветров, явился с темнотой, разгоряченный, с опухшим обветренным лицом, чтобы затем поджаться к ржавой-прержавой буржуйке и протяжно, много пить чай. Ваня не мог поверить в услышанное, что вот, недавно – еще стояло лето, жара, комары, а теперь наступила зима, и у меня в голове этот курьёз тоже никак не укладывался. «Завтра сам всё увидишь», – не выдержал я.

И правда: утром следующего дня не только на перевале, но и на столе, скамье, траве и пороге дома нас поджидал снег; воздух морозно застыл, и мы одели перчатки. Ветер убавил силы, но всё еще продолжал подталкивать в спину, проскальзывать к пояснице, выдувать последние кати моей жалости к себе, как жизнь из карликовой березки, интенсивно теряющей теперь цвет… Я вспоминал задумчивую утреннюю музыку старой, проржавевшей до дыр буржуйки, два долгоиграющих звука, будто прощальных, и в то же время приковывающих своей мелодичностью, но они, несмотря на яркое воспоминание, больше не трогали меня. Призма восприятия моей души стала кристально прозрачной, как сегодняшнее утро или холодное кварцевое стекло этих гор, и сделала меня самого безжалостным к себе и острым к вниманию, закалив сердце и взгляд. Теперь мне было не холодно и не жарко идти, а безразлично; да и не тяжело совсем, а наоборот, скорее даже легко, как будто всё уже позади. Но эта несравненная легкость, понимал я, есть ничто иное, как первый признак осени, скоротечности времени и краткости человеческого бытия.

Взойдя с дорогой на перевал, мы увидели, что снежный покров здесь составляет уже сантиметров пять-десять и все вершины, неожиданно просветлевшие, устланы белым покрывалом. Азия же оказалась совсем без снега и купалась в тёплой синеве, в то время как Европа всё еще была обуреваема резкими порывами, нагоняющими на горную границу тяжелые сгустки, то и дело погружающими истоки Хальмерь-ю в холод и сумрак, но не распространяющимися далеко – типичная погодная ситуация для этого края земли. Мы некоторое время отдыхали здесь на припёке, ловя крохи тепла, нежась в них, словно жучки после цепенящих холодов, а затем спустились в гостеприимную Азию можно сказать навсегда. Еще только раз нам предстояло покинуть её, но ненадолго, буквально на какие-нибудь часы.

Дальнейший пятнадцатикилометровый участок вдоль реки Хальмерь-ю случился по старой дороге, коими Приполярный Урал исчерчен вдоль и поперёк. Освоение этих районов было начато ещё в первой половине XX века, и некогда множество поселков существовало здесь, велись наземные и подземные работы по добыче хрусталя, используемого преимущественно в военных целях. Затем, когда хрусталь научились получать искусственным путём, все разработки постепенно были прекращены, а поселки закрыты: места снова обезлюдели. Но дороги и конные тропы сохранились надолго.

Ниже по реке лента дороги из тундровой заболоченной сменилась лесной парковой. Ни канав, ни кустов – чистая ровная полоса. По обеим сторонам колом торчит карликовая березка, вездеходка будто прорублена в ней. На крупном притоке развели костер среди камней и пищу в фольге, предназначенную для микроволновой печи, разогрели прямо в углях. Но – увы, это была последняя роскошь из щедрого подарка вертолетчиков. Впереди снова поджидали пайковые времена.

– Вкусили пищу пастухов-оленеводов и высокопоставленных лиц. Называется, почувствуйте разницу! – выдал Ваня, облизывая грязные пальцы, прежде чем утереть их розовой салфеткой. Затем принялся за кофе, лениво отмахиваясь от нежданно насевшей мошки. На каждого человека у неё, видно, есть свое «меню», потому как Ивану она выгрызает совсем другие места.

– От банальных явлений зависит умение жить в мире людей, от знания, как правильно выглядеть и говорить нужные слова, – задумался я, слушая никак не утихающий, кружащий песчинки ветер. – А здесь твоя находчивость и сила воли – вот единственные критерии, помогающие остаться в живых.

– В мире людей всё то же самое, лишь результаты находчивости исторически классифицированы, и ими может воспользоваться любой, а универсальным способом быстро достигать этого являются деньги. Вот только путь каждого человека индивидуален, переживаниям невозможно научить, и система личностных ценностей нарушается. Е|,ивилизованный мир находится во власти рекламы и людей, которые ничего духовного собой не представляют. Отсюда напрашивается вывод: чем по сути является человеческий мир?

– Ответ уже был. Результатом всеобщего человеческого несовершенства, я так думаю.

– Ответ недостаточен. Огромным пиаром! Ничем, пустотой папье-маше, куда мы напрасно вкладываем силы и время, успокаивая себя, свою рвущуюся на волю естественную мощь всем, чем только приходится, начиная со шмоток и заканчивая трудовыми книжками и идеологическими воззрениями… Заглушаем природу чувств. Учимся кривить душой – самим себе лгать. И перестаём удивляться, даже не представляя как это – удивляться, с пелёнок всасывая не действительную реальность, а уже её информационный суррогат. Отсюда скептицизм и банальность жизни… Здоровая личность такую разницу легко замечает.

– Точно. И несообразность между предназначением человека и его банальной действительностью выражается в самых элементарных вещах. Как будто оленевод трудится и думает, как сберечь стадо, меньше министра!

– Куда ни плюнь, нет счастья в жизни. Значит – не надо плеваться!

– Я уверен – хорошо именно там, где нас нет. Счастье человека не в городе, а в природе.

На отличной дороге быстро развили скорость около шести километров в час. К нужному притоку Рузя-Манюку-шор, уводящему в новые верховья, сокращали лесом, где наткнулись на разваленное зимовье. Сруб маленький, его строил, скорее всего, один человек как отдаленный стан охотничьих угодий. Рядом объемистая лиственница, на которой вырезана столь старая, расплывшаяся до неузнаваемой ширины надпись, теперь больше похожая на древнюю руну – письмо седой старины, что визуально определить её прямое значение стало невозможно. От зимовья начинается застеленная мхами тропа, угадывающаяся разве что только по свободному пространству среди деревьев – видимо раньше здесь проходила варга. Мы быстро потеряли её направление, свалились к ручью и стали пробираться между кустов по камням и воде, спугнув с лежки медведя. На водораздел с Большой Яптаяхой выходили затянувшимися тундровыми верховьями, утыканными кочками. И вот трех суток не прошло, как я снова оказался у знакомого перевала.

– Здесь ночевал, – показываю Ивану на дугообразно выжженную отметину под останцем, которая прежде чем зарастет просуществует ещё не одно десятилетие. – Повезло… Там, за перевалом, Кожым.

– Река, о которой месяц мечтали, а попрощаться забыли, – смеётся Иван, заслоняя ладонью глаза, слезящиеся от напирающего ветра. – Поспешим.

По знакомой дороге проходим километр в сторону Хальмерь-ю, затем с её ответвлением следуем на юг, в другие области Хальмерьюиза. Спустившись с пригорка, прячемся от нарастающего холода за первым же останцем.

– Не могу поверить, – воскликнул Иван. – Ветрило не на шутку! С рюкзаком не простоишь, что же будет, если сидеть, дожидаясь утра? Продувает насквозь!

– До темноты, судя по солнцу, остаётся часа два. За это время мы обязаны найти дрова.

Это была настоящая гонка. Дорога, как и её восточная сверстница, оказалась приятной для ходьбы, в худшем случае грунт – мелкие камни, а так – пыль да песок. Холод всё подгонял, не давал задерживаться на макушках сопок, и только раз мы сделали остановку понаблюдать за медведями, оживившими пустынный пейзаж открытых пространств. Километров через шесть стали погружаться в глубокую падь реки Большой Яптаяхи, где, судя по карте, пролегала другая дорога, ведущая из-за перевала крайнего отрога горы Япто-из и уводящая в поселок Свободный. Вскоре пустынные верховья сменились кедровником и лесом, а яркие вечерние проблески – незаметно подкравшимися сумерками. Искомой дороги не видно, но я носом чую, что она есть там, внизу, вьётся за шумом горной реки. На крутом склоне хлесткий кустарник, курумы, наше движение совсем замедляется, но всё же мы продолжаем упорно продвигаться к реке и успеваем спуститься к ней до наступления темноты. Я падаю перед рекой на колени, жадно впиваюсь в поток губами и пью, не в силах остановиться… Вот они, истинные покорность и почитание!.. На всём протяжении Хальмерьюиза воды не было.

Вечер полон романтики. Только что были в гостях у грозного ветра, а теперь вокруг тишь да благодать! Открытые пространства сменились густыми ельниками, тонкие ветви берез цепляют гроздьями многочисленные звезды. Теплые цвета заката давно померкли, небо подготовило мир к покою и сну, постелив холодное покрывало. Наш огонь сверкает под мерный шелест реки и отщелкивает в воду злостные угли, с рваного берега заглядывает в её черную глубину, для него вечно недоступную и таинственную… Я сижу на краю огромной глыбы и смотрю, наслаждаясь моментом, который всегда только один в мире и существует, как трепещут огонь и звезды в быстротечной реке. И это нисколько не надоедает, наоборот, хочется, чтобы так продолжалось всегда.