Возвратившись в Неройку, подсаживаемся на следующий попутный транспорт до Саранпауля – в вахтовку с рабочими. Езды предстоит девяносто километров по широкой гравийно-грунтовой насыпной полосе, после Усть-Пуйвы постепенно переходящей в асфальт. Дорога можно сказать отличная, встречаются строения, люди, даже указатели рек и километража есть. Мелькнуло пару японских джипов, заранее предупреждающих о своем появлении гигантскими клубами пыли и громогласными раскатами шизоидной музыки… Повеяло благами цивилизации.

– Ну вот, Иван, тайга и отступила от тебя на пятнадцать метров по обе стороны от дороги.

Иван как-то странно посмотрел сначала на меня, а затем на запыленные кусты карликовой березки, топорщащиеся по обочинам, но ничего не сказал.

На устье Щекурьи брод, здесь работает паром. Автобус заезжает на платформу задом, тягач отходит, пока гребет – разворачивается, на переправу уходит минут семь, не больше. Вскоре за Щекурьёй показался и долгожданный брод через Ляпин, где открылась совершенно другая картина. Машина погрузилась в мелководье «по пояс» и стала медленно пересекать обширное водяное пространство.

– Впервые в жизни еду в автобусе по воде, – говорит Иван. – И чего только мы не испытали за эти два месяца впервые в жизни по нескольку раз на дню.

По одну сторону Ляпина, на устье Щекурьи, расположена мансийского происхождения деревня Щекурья. Она старее Саранпауля, здесь все дома деревянные. Один интернат красным кирпичом навязчиво выделяется из серой массы построек, спроектированный для 13-ти детей. По другую сторону Ляпина, вдоль реки, несколькими вытянутыми вдоль неё улицами, горделиво высится посёлок Саранпауль («саран» – зыряне, «паун» – поселение), больше похожий на городок. Рабочие, неделю пробывшие на смене, с интересом вглядываются в лица прохожих. «О, смотрите, Вампир! – кричит один, выглядывая из окна. – Эй, улыбнись, Вампир!» И «вампир» улыбается, предоставляя на всеобщее обозрение заскучавшим после долгой езды пассажирам рот, полностью лишённый зубов. «А вон Гонимый! Гони-имый!» В Саранпауле, видно, у всех людей свои клички. Вахтовка начинает развозить мужиков по домам, и это дает нам возможность бегло осмотреть посёлок. Асфальта, конечно, здесь нет, пыль тянется вдоль домов и застилает резные оконца тонкой пеленой. С ней борется поливочная машина, раз или два в день курсирующая по центральным дорогам. Тротуары деревянные (мы застали посёлок в период замены деревянных тротуаров бетонными), по ним нередко прогуливаются люди в яркой национальной одежде. Много собак, которых, видно, не меньше, чем самих жителей, и ведущих себя как настоящие люди. Московские собаки валяются в переходах, отдыхают в вагонах метро, положив заспанные морды на сосиски, страдают от безделья, а Саранпаульские всё наворачивают круги, горделиво посматривают на прохожих, в зрачках их искрит живой блеск.

Наша остановка у «Перекрёстка». «Цивилизация! – радуется Иван и увлекает меня в первый же магазин, где начинает глазеть на полки. – Ой, смотри, сыр!» Я спешу узнать, где живет Елена Попова – старый друг, с кем мне посчастливилось познакомиться в одно из предыдущих посещений Урала. Продавец объясняет, куда нам пройти: в Саранпауле три тысячи жителей, здесь все друг друга знают.

Три минуты ходьбы от магазина, и мы стоим у калитки. Но дом пуст, света не наблюдается. Решаем заглянуть к соседям и вскоре выясняем, что Лена с супругом гостит в Берёзовое до вторника. Как обидно… И тут сосед Анатолий Истомин, оказавшийся ближайшим Лениным родственником, говорит: «Ну что ж с вами делать, идите, ночуйте…» И с этими словами скидывает замок с двери закрытого дома, окончательно приглашая нас в гости, а затем приносит местный деликатес – копчёного сырка, который мы за обе щеки пополам с жареной картошкой в миг уплетаем. Время позднее, свет бы зажечь, но мы сидим в темноте по привычке, пока Анатолий, ещё раз навестивший нас, не щелкнул выключателем, напомнив, что электричество ещё существует. «И сахар не экономьте, – вдруг сказал он, и опрокинул мне в кружку прямо из сахарницы. – Одичали совсем». И в самом деле, въехав в полосу мгновенно окруживших меня домов я весь как-то внутренне сжался, за время путешествия успев отвыкнуть от заборно-клетчатой жизни. Помню, как в окне автобуса мелькнули перечёркивающие синее небо провода, и мне стало вообще не по себе, как резанули они по сердцу… Да, я сильно изменился, и Иван тоже. Сидя за обеденным столом настоящего дома мы импровизировали, представляя, что все дома, по сути, – это балки, только одни получше, а другие похуже… Да и вселенная, видимо, имеет балкообразную форму. Солнце – это же раскочегаренная буржуйка, например!.. Но потом обвыклись, и это состояние прошло.

На следующий день Ваня уехал попутным речным транспортом вниз, а я остался погостить в Саранпауле ещё на несколько деньков, пообщаться с людьми, дождаться Лены. До самого вечера просидел на берегу Ляпина, привыкнув не чувствовать времени совсем, наблюдая за погрузкой-разгрузкой судна, с которым Ване предстояло отправиться в путешествие до Игрима. Кран уверенно таскал какие-то баллоны, бочки, изоляторы, уголки, тюки, а мы всё пребывали в ожидании, когда же что-нибудь ненароком рухнет, но так ничего и не упало. КАМАЗ, с помощью которого осуществлялся подвоз и вывоз груза, за краткий миг своего пребывания на берегу успел оставить после себя ворох газет, полиэтилен, сигаретную пачку и лужу солярки. Я сразу вспомнил себя в Парнуке, разложившего отсыревшие вещи посреди нар пустынного дома, удивляющегося тому, какой бардак во мгновение ока может создать всего один человек, как много и сколько всего лишнего он имеет и как до неузнаваемости способен менять облик самого бытия… «Мой путь всегда только начинается, – подумалось мне тогда. – Надеюсь, когда-нибудь научусь обходится минимумом вещей, компенсировав весь их запас рядом выработанных свойств, с помощью одного из которых я отыскал тогда на Чигим-Харуте дрова». И момент с Чигим-Харутой мне показался уже фантастичным по сравнению с тем, что я видел и наблюдал перед собою теперь.

Часам к шести вечера капитан пригласил Ивана занимать апартаменты в трюме, и мы попрощались. Пассажиры поспешили на судно, как воины на взятие крепости. Ещё миг и швартовые были сброшены, баржа понеслась вниз по течению и минут через десять навсегда скрылась за поворотом. Я остался на берегу один, стал с грустью наблюдать за яркой жизнью реки, в частности за рыбаками, рассекающими её просторы на горнячках – деревянных вытянутых лодках, просмолённых до черноты, гордо перескакивающих задранными килями через закатные волны. И сегодня на таком нехитром транспорте сплавляют по реке стога сена, заготовляемого на дальних концах поймы (так нагружают, что борта судёнышка становятся еле видны), а в былое время горнячки представляли собой единственный способ доставлять грузы до горных посёлков, поднимаемые с помощью шестов вверх на сотню и более километров – до Кедрасью. «Освоение области и последующее её снабжение было весьма тяжелым, – рассказывает местный житель, путешественник, мастер спорта Иван Николаевич В оку ев, – это были настоящие подвиги людей, и что мы наблюдаем сейчас? Саранпаульская Геологоразведочная Экспедиция, некогда славившаяся по всему Уралу, только формально и существует, теперь не сотни людей задействованы в ней, а всего пару десятков человек. И уникальный музей минералов – собранный с разных концов Приполярного Урала, наполовину иностранцам распродан. Вот тебе и героический труд…» Но Иван Николаевич не унывает. Ему за шестьдесят, а до сих пор бегает с рюкзаком по горам, водит группы детей (правда почему-то без связи, ибо на рацию для детей у администрации денег нет – с интернатом в Щекурье как-то не вяжется). «Природа меняет человека, сильно меняет, продолжает объяснять он. – Так радует сердце восторг в глазах ребятишек, когда они видят горные пики впервые! Я знаю, им это запомнится, как мне, на всю жизнь… Многое исчезнет из памяти, потеряет свой блеск, расплывется, но этот момент не забудется никогда и ещё сыграет свою положительную роль. А ещё природа дарит здоровье». Последнее я как нельзя лучше почувствовал на себе: за два с половиной часа разговора в положении стоя моя поясница снова заныла, а Ивану Николаевичу ничего. Но в общем тонусе я, конечно же, чувствовал себя отлично!

Мнение путешественника, встреченного случайно на берегу, оказалось далеко не единственным. Чуть позже я заглянул к старожиле семидесяти девяти лет, Николаю Гермогеновичу Семяшкину (или по-простому, Гермогенычу), знающему об истории края, как выяснилось, куда больше, чем все работники краеведческого музея вместе взятые. Этот человек, всем своим видом внушающий уважение и силу, и вовсе большую половину жизни провёл в тайге. Охотник, рыболов, а в военном прошлом лётчик с двадцатью семью боевыми вылетами, Гермогеныч до сих пор почти каждый день ходит на реку и в лес одиночкой, где по мере сил проверяет капканы, ставит сети, таскает лодочные моторы весом по пятьдесят килограмм. На мой вопрос, как ему удаётся поддерживать себя в таком боевом тонусе, Николай Гермогенович ответил:

– Да очень просто! Не пойду день в тайгу, буду лежать, думать начну о плохом, заболею и не встану совсем.

– Зачем же о плохом думать? – напрашиваюсь на разговор я.

– От правды куда денешься? Ты мне скажи: ради чего я воевал, ранение получил? – вдруг заговаривает собеседник. – Чтобы теперь зубы от горечи, да кулаки сжимать??? С буржуями насмерть дрался, а теперь вон, – погрозил Гермогеныч пальцем в окно, – зависим от них… И как зависим… Продукты да шмотьё ихнее на последние деньги без портков бежим покупать, как будто сами ни к чему не способны! И молоко дороже алкогольных… Тьфу!!!

Я не знал что на эти правдивые слова ответить. А Николай Гермогенович тем временем продолжал распаляться:

– Эти иностранцы проклятые совсем обнаглели – на вертолётах летают! Я всю жизнь работал, только раз отсюда выезжал – и себе летать по курортам позволить не могу!.. Почему, спрашивается, я себя чувствую хуже их на своей же земле??? А Вокуеву знаешь что они предложили? Нет? Ну, так я тебе скажу!.. А ты слушай, да понимай!.. Носильщиком в горы их сопровождать, вот что! Где это видано: мастеру спорта продаваться гидом-носильщиком чертям за деньги!!! Хозяйничают как хотят на русской земле! А простому рабочему человеку, который всю жизнь вот этими руками в земле ковырялся, от этого что? Даже пенсию получить проблема! Справку-подтверждение мол в сельсовет о ранении принеси, чтобы денег прибавили – да где ж я найду её, эту справку, через пятьдесят-то лет? Разве что на заднем дворе!

Гермогеныч падок на красное словцо.

– Вот я им и сказал: «Идите сами её и ищите… Нет надбавки, значит жить нечем. Пойду на рынок медалями торговать». Только тогда пристыдились, назначили… А теперь вот скажи: что лучше? Войны наелись, аж отрыгнулась она. Но тогда цели были чётки и ясны, знали, ради чего на смерть шли. А сейчас войны нет, но чувствуешь себя подавленно хуже, чем на войне. Только лес от мыслей дурных и спасает. Вот тебе и вся философия!

Тут уж заговорили обо всем на свете. Потом часа полтора, пока три женщины всё что-то убирались в доме, шуршали обоями, я слушал рассказ Гермогеныча, задумчиво расположившегося в кресле с цигаркой, об истории края, вызнанной в своё время у «старых людей», коих Николай специально расспрашивал на данную тему, намеренно интересуясь этим вопросом. «Не поздно ещё?» – говорю. «Нет, – уверенно отвечает, – видишь, мои работники ещё работают». Но чувства патриотизма и любви к

Родине этому человеку не занимать.

– Какой патриотизм? Ты что, не знаешь – Семяшкин браконьер! Он ходит в лес, бьёт зверя, ставит сети в реке. Мотор хотели отобрать под предлогом, подкараулили, арестовывать явились – те сопляки, которые на моем веку под стол ходили!.. Советской власти, говорю, на вас нет! И не стыдно к старику приставать! Как будто я, лесникуя всю жизнь, не знаю, как надо себя в тайге вести! Черти, ей-богу черти!.. Молчат, в глаза не глядят, но за ружьем всё равно не раз приходилось в Сельсовет ходить.

Сельсовет для Гермогеныча и других жителей Саранпауля еще существует.

Несколько дней пребывания в Саранпауле обратились множеством незабываемых впечатлений о жизни маленького городка, затерянного в самых истоках великой северной реки, ещё неделю назад воспринимаемого нами окончательным шагом, точкой над «и» всего путешествия, а сегодня уже являющимся всего лишь маленьким окном в большой мир. Стоя на взлётной полосе легкодоступного аэродрома, где не существует такого понятия как «угроза терроризма» и в иной раз пасутся коровы, я вплотную познакомился с «аннушкой», посетил музей самоцветов (где по мнению смотрителя Владимира Васильевича, не выразившего никакого энтузиазма по поводу моего появления, «всё за деньги»), краеведческий музей. Со мной даже начали здороваться неизвестные мне люди!.. Мне понравилось, что здесь никуда никто не торопится, соседи встречаются на улице и стоят, разговаривают по полчаса. Две минуты ходьбы «до всего», воду свободно пьют из реки – в магазинах она не продается (зато продают обычные, пресные сухари «для рыбаков и охотников»). Берег Ляпина – центральное место культуры и отдыха. Тут мужики собираются выпить, покопаться в моторах, рыбачат подростки. Наловить ведро красноперки с ладошку проще пареной репы. Как говорится, берёт «дурью», но жители Саранпауля подобную рыбу в пищу не употребляют, считают ее «чёрной» и скармливают собакам, которых я уже научился узнавать в «лицо». На берегу грязно: неблагоустроенность, мусор. Сказывается время больших паводков. И снова в глаза бросаются покачивающиеся рядами горнячки, будто соревнующиеся в длине и узости, грациозности форм – ниже по течению Ляпина таких лодок уже не встречается. Разговорившись, я узнал, что горнячка поднимает груз раз в пять больше «прогресса» или «казанки», идёт ровнее, расход горючего на неё меньше. Обтекаемость формы и соотношение глубины и длины позволяет горнячкам достигать высоких пиру этических результатов, что собственно и требуется на перекатах в горах, откуда лодки и ведут своё прямое происхождение. Пока рыбачил, вижу – подходит буксировочный. Я к нему, поговорил – берут: «Завтра к семи утра приходи».

К хорошему, говорят, быстро привыкаешь. Вечером я остро почувствовал, что совершенно не хочу расставаться с обстановкой, окружающей меня сейчас. Скрип половиц деревянного дома, звон рукомойника, окно с видом на дорогу, куда всякий раз невольно начинаешь смотреть, гордо раскинувшаяся, касающаяся наличников зелень сада… Мысль, о том, что завтра мне предстоит уйти, покинуть всё это, угнетала и терзала меня. Нет, меня по-прежнему влекла дорога, но как неизбежное наказание я чувствовал, что однажды течение реки занесет меня в мир цивилизованный, который ни под каким предлогом не принимало мое нутро, душа, и я плохо спал в эту ночь.

Утром Анатолий вышел проводить на крыльцо.

– Жаль, не дождался Лены, – пожал я на прощание руку этому располагающему к себе, душевному человеку, участливо предоставившему незнакомым людям пищу и кров – поверившему им «на слово». Лена задерживалась на несколько дней, и я никак не мог её больше ждать.

– Будет повод снова приехать.

– Вы тоже, как окажетесь у нас – сразу заходите! Приезжайте, одним словом, в Москву, – сказал я, отказываясь верить, что сам в итоге еду туда. Возвращаться не было ни малейшего желания.

– Прощай.

Мужики уже разрезали лодкой ровную водную гладь, когда я показался на желтой дороге из-за бугра, чтобы ранним августовским днем, в то время, когда природа уже вовсю теряет цвет, неожиданно снова тронуться в путь по единственному существующему в этих краях тракту и покинуть широкий гостеприимный берег Саранпауля. Пяти минут не проходит, как посёлок навсегда скрывается за поворотом реки.

– Через сотню километров мансийские названия закончатся, пойдут заковыристые хантыйские, – поясняет капитан судна, оказавшийся братом Ивана Вокуева Ефимом. – Отдыхай, набирайся сил. Идти будем медленно, а значит – долго. От Саранпауля до устья Ляпина сто пятьдесят километров, затем ещё по Северной Сосьве почитай сотня…

Ого! Я в который раз подивился, как же и правда широка и необъятна наша страна! Что даже с воздуха взглядом её взглядом не окинуть… Но старенький ПС-15, толкающий огромную баржу с трубой и экскаватором, как мне показалось, быстро набрал ход, бойко загудел по просторам реки. Обосновавшись подле капитанской рубки на крыше двигательного отсека и почувствовав исходящее из стальных недр тепло, я вскоре закимарил и провалился в сон. Помню, виделся лес, звал и манил под сени свои ласковым говором ветерка… Открыв глаза и увидев крутые яры, покачивающиеся сосны на них, я вспомнил сон и подумал, как все-таки быстро заскучал без настоянного на сумраке запаха тайги, большого костра. Я еду в мир, где живописные картины до лысин истоптаны, превращены в места праздного отдыха. Где кирпич, бетон и проволока соревнуются между собой в возможности дотянуться до облаков под аккомпанемент непристойных по сравнению с настроениями природы запахов и звуков, а стеклянные витрины навязчиво искажают небесный чертог. «Зачем, почему всё складывается у людей именно так? – думал я и снова не находил ответа. – Человеческая жизнь столь коротка, а мы ещё и напридумали препятствий для постижения сути её, сами себя обратили в рабство, непрерывную зависимость от желудка, предрассудков, стереотипов, систем… Разве недостаточно жить просто, двигаться вот так по реке, навстречу неизвестности нового дня, с которой как с чистого листа начинает тогда представляться жизнь в каждом дне, повороте судьбы? Любому до восторга известно, что с природой душа отдыхает. Так почему же не жить единственно для души? Стремясь к этому, добиваясь именно такого состояния, ставив предваряющие к тому цели во главу смысла всей жизни?»

И я понимал, что мне нравится такая жизнь, бродячая и непредсказуемая, что я не хочу с нею «завязывать». Чем дольше я изучал её, такую упругую и нежную, тем больше мне становилось страшно, что в какой-то миг она может исчезнуть с лица планеты моей души точно так же, как выветривается запах костра из одежды, как редеет близ больших городов тайга. И тогда от моей личности не останется ничего, совсем ничего.

Эти мысли явились чем-то большим, чем обычное понимание. Это был назревший протест. Я отказываюсь верить, что человеческая жизнь – это пакет из-под чипсов, который через пять минут после покупки оказывается на помойке. Мне претит ничтожное чувство толпы, и я каждого призываю к такому представлению. Я верю в иное решение общих проблем, поэтому всегда буду возвращаться сюда.