Хмурый день пророчит недоброе. Солнце скачет по небу, словно обезумевшее, воспламеняет контуры облаков и мгновенно гасит их – обращает в пепел. Свет то и дело вырывается на свободу и обугливает огромные камни до такой черноты, когда кажется, что не тени от них падают вовсе, а огромные провалы ведут в тайные глубины суровой земли.

Перед перевалом ручей обреченно, чуть слышно бьется в камнях. Наледь, дарующая ему жизнь, сильно подтаяла и обнажила зеленые кругляшки и проплешины мхов, каким-то чудом живущие годами под снегом не видя яркого солнечного света, а также обломок оленеводческой лыжи кто знает каких времен. Год-то был очень теплый.

А на пороге красуется осень. Вот еще недавно золотился листочками зверобой, алела валериана по проталинам вдоль ледяных ручьев, а теперь это радостное настроение схлынуло вмиг, пропало, оставив странные, навивающие образ легенды, желтоватые следы на поникшей траве по берегам и воспоминания, теплом отзывающиеся за пазухой. Нет, солнце еще светит, нежно ласкает землю, но всё прохладнее и пустыннее становится без него. Пушица сжала соцветия до бурых сморщенных пятен, а кончики дикого лука свернулись и поблекли, опаленные странным огнем. Что же творится там, позади, на Полярном Урале? Первый снег?

Седловина перевала постанывает от ветра; ветер гневно кружит, блуждает по расщелинам, напрягает камни, и те стонут – поют. Скрывшись за рюкзаками, слушаем их заунывный свист.

– Вот и Селэм-ю, река забытой любви, – сами собою рвутся на волю слова. Как интересно именно чувствовать, а не думать: возникают неожиданные решения, влекущие к спонтанным действиям. Жить непредсказуемо, исповедуя психоритмы своих настроений – что может быть интереснее! Хорошее настроение возносит тебя к дорогам качественных переживаний. Прислушиваясь к голосу чувств ты открываешь невозможные, немыслимые пути, как то дороги в горах, туманах и прочие, малоизвестные сегодня явления… У каждого человека бывают моменты самодостаточности, когда все недоступные двери вдруг раскрываются, слова произносятся только нужные, решаются любые проблемы в один миг и чувствуется благоговейная сила, трепетная дрожь, сравнимая разве что с подвижками земной коры, и гордость за жизнь. Даже фраза такая существует: расположение духа. Именно: хорошие настроения – это цепочка следов, уводящая в неизведанность. Следующий ею живёт сказочно и духовно. А периоды «затишья» служат для осмысления пережитого.

– Какой любви? Ты это о чём?

– Да так, если бы знал… Что-то важное чувствую… «Селэм» с языка коми переводится как «сердце».

На спуске пропарываю о камень второй сапог. Что ж, будем считать, что всё находит свои места: два сапога стали парой – будут теперь дружно протекать оба. Задерживаемся на плантации морошки, где загребаем её обеими руками. Эта на удивление сытная ягода спасает нас от голода не хуже самих оленеводов.

В шести километрах от перевала у границы кустарниковой зоны местечко для «пикника». Это короб, сколоченный из досок, без окон и дверей – полна горница щелей. Зато над покосившимся входом красуется гордо вырубленая надпись: «Гостиница Олень». И что самое интересное, на деле пережидать непогоду здесь довольно комфортно! Сидишь, прислонившись к стене у большого огня, разведенного в каменке прямо на полу, ждешь, когда поспеет жидкий суп из единственного оставшегося бульонного кубика, горсти макарон и грибов – ни ветра тебе, ни дождя – а последний что-то зарядил, как только мы шагнули на европейскую часть Урала. Примитивнейшее жилье, но до чего же практичное! Узкое пространство не дает разбежаться теплу, окутывающему тебя, словно пуховое одеяло, с головы до ног, а в двух с половиной сантиметрах за стеной беснуется непогода, и я начинаю понимать и оленеводов, и давних жителей тёмных пещер. Вместо чая варим какао, точнее то, что от него ещё осталось по стенкам упаковки, и с наслаждением смакуем этот чудесный напиток. На ужин запланирован последний рис, на исходе подсолнечное масло и сухое молоко. Но завтра должны быть люди, пополним запасы у них.

И вот, наступают последние девять километров хода до «священной» реки. Кожым уже виден, на одном дыхании выпархиваем к нему. На полпути застает темнота, поэтому лагерь разбиваем у первых же деревьев. Я окидываю взглядом сумрачное небо, тучи, насевшие на вершины и грозно застывшие на перевале позади, и мне уже не представляется, как сюда вообще можно ногами от Воркуты добраться. Около четырехсот километров прошли мы, расстояние человеческим шагом неизмеримое!.. Сегодня второе августа, больше месяца, получается, были в пути.

Выхожу на берег реки, умываюсь и пью, но уже не чувствую должного удовлетворения. Встреча с Кожым ом пережита еще вчера, а тут ещё и Ваня надумал эвакуироваться завтра в Инту. От второй части маршрута, так замечательно спонтанно придуманного мною вчерашним вечером, включающего в себя стопятидесятикилометровый пробег от Кожыма до реки Щекурьи (с последующим выходом на притоки Оби) мой товарищ решил вежливо отказаться, невзирая на все мои улещания про отличные дороги и «жилые места». Грустно, конечно. «Но я еще подумаю», – подает слабую надежду Иван.

Утро начинается с тарахтения двигателя за кустами, метрах в пятидесяти от палатки проносится вездеход – для нас сегодня это большое событие. Отличные дороги пробиты по обе стороны реки, и встретить человеческий вид на Кожыме – заурядное явление. Минует не более часа, и на другом берегу показываются другие машины, целая вереница УРАЛов. Мы машем водителям руками, они приветствуют сигналами в ответ.

Сегодня денек уже на выданье, и Ваня меняет свое вчерашнее решение.

– Во мне как две личности схлестнулись, – вдруг начинает взахлёб пояснять он. – Одна хочет послать тебя куда только можно и заехать сапогом по небритой физиономии, другая же, наоборот, готова переть рюкзачище дальше. В морду я, конечно же, тебе не дам, так что можешь сказать мне за это спасибо, но никогда не прощу того психа, какого ты из меня сделал за этот месяц.

И вот, в результате этого разговора мы снова оказываемся вдвоём на дороге, чтобы опять шагать прочь от родного дома, а не наоборот, что вроде бы логично, по направлению к нему. Но перед тем, как отправиться в дальнейшее путешествие, совершаем омовение в священной реке, по очереди крестясь водой из закопченного котелка со словами благодарности, за которыми следовало: «Да очистится сей грешник от грязи, пота, комариных укусов, мозолей и потертостей, и да воссияет над его мокрой головой солнце, а желудок наполнится до краев рыбой и прочим, и да будет, Господи, вразумлен раб твой и отстранен взглядом от дома родного, телевизора, и всех вытекающих из заядлого быта последствий, и да будет обращен он помыслами к одной дороге и звездам, став бродягой во имя Отца, Сына и Духа Святаго во веки веков. Аминь».

– Да-а… На кого же мы стали похожи! – вдруг развел руками Иван, на прощание основательно изучив своё отражение в воде, когда мы окончательно ступили на «тропу войны» по другую сторону славной реки, чтобы стойко продолжать слагать ногами нашу «Уралопею». – Страшно подумать!

– С виду – на бомжей, конечно, – подначил я его. – Завидят, – разбегутся.

– То-то и оно… Есть стилисты, вейзажисты, флористы… А мы, спрашивается, кто?

– Ну… история о подобном всегда умалчивает. Да и не всё ли равно? Жизнь прекрасна, – позволил не согласиться я. – С виду мы не ахти, конечно, но по натуре… Свободные люди!

– Вот-вот!.. – покрутил он пальцем у виска. – Никто не сомневается в благородности наших намерений, но встречают то по одежке… Надо бы постираться. А то мимо проедут.

– Что-то до этого момента ты о внешнем виде особо и не вспоминал, – от удивления я замер на месте. – Ваня, очнись! Все эти мысли о «прилично» и «неприлично» возникают в голове из-за близости человеческого мира, откуда приводит эта трасса, веющая духом цивилизации. Тебе нужно успокоиться, приняв данное таким, каково оно есть, и всё. Давай не будем на пустом месте усложнять себе жизнь. Разве ты не понял за этот месяц, что все человеческие ценности условны?

– Трасса, говоришь? – подмигнул тут Иван. – В понимании москвича эта трасса – самая захудалая грунтовка. Мы в одинаковой позиции, поэтому перестань с идиотским видом глазеть на меня. Я пошутил!

– Ясно. Мы изменились, но не перестали бояться самих изменений. И прежние сентенции еще продолжают нас беспокоить.

– И бороться с этим – не обращать внимания. Опять это внимание…

– Сродни медитации. Чем меньше постоянства и вещей тебя окружает, тем меньшего требуешь, пространство в голове высвобождается и заполняется новыми образами. Нужно постоянно себе об этом напоминать, работать над собой. Тогда тебе будет достаточно просто шагать по отличной дороге, окруженной красотами природы, в солнечную даль, вот и всё.

– Все дороги ведут к людям, – заметил Иван. – Правда, и только они.

А чувствовать под ногами твердый грунт и в самом деле было очень приятно. «Нет, – подумал я, – эта дорога не похожа ни на накатанный Кокпельский или упорно пробивающийся вперёд Сынский тракты, ни на дорогу с перевала Хайма, расплывшуюся во мхах, ни на ухоженную вдоль реки Балбань-ю». Я буквально шкурой чувствовал, что это Кожым, и понимал, что невозможно воспринимать его по-иному. Другому человеку в другом осознании такое будет не под силу. Только собственными ногами явившись сюда ты оценишь всем своим существом до такой степени, когда обычная река становится Иорданом. Вот она, негласная роль медитаций и аскетизма: разумная деятельность не может помочь росту психики ничем, только путь переживаний способствует развитию её, «пробуждает» тело, воплощает мечты. Облюбовав же стоянку разума мы привыкли решать за судьбу, закрываясь от неё, как от ветра камнями, руководствуясь суррогатами искусственной жизни и всецело полагаясь на них, поэтому с детства ничего не хотим пытаться изменить в себе, всё ждем независимого решения собственных проблем… А оно никак не приходит. Настоящая жизнь, дарующая соответствующий результат, требует в жертву настоящих чувств, тебя всего без остатка, и этим она подобна упругой среде, отражающей остроту твоего внимания и возвращающей бумерангом обратно. Иначе и быть не может. С неба, как известно, падают только кирпичи. Бывает, даже железные.

И картина мира стала проясняться для меня всё чётче, я продолжал читать её, будто раскрытую книгу. «Даже методики существуют, – размышлял я. – Все эти непонятные ритуалы и религиозные концепции, увы, потерявшие былую актуальность сегодня… Они нацеливают внимание должным образом, натаскивают его, как собаку на кость, и картина мира в человеческом представлении невольно начинает видоизменяться, всё более отождествляться с миром природы вокруг, его законами, существующими с давних времён. Почему же на заднем плане они?» И я тут же переосмыслил давно известный мне ответ, связал две страницы в одно ещё раз: люди отстранились от источника природы как от живительного, и теперь её законы искажены пентапризмой мира людей, выстроенного в угоду физиологических удобств, а не духовного развития. Отсюда неверная формулировка сознания изначально, с рождения человека.

– Не отстаём! – баритон напарника возвращает меня обратно к действительности. Иван впереди, вполоборота стоит, дожидается меня. Повернувшись ни больше, ни меньше чем должно быть – словно намеренно выверив своё действие в целях регулировки энергозатрат. «Какими же мы стали другими, – подумалось мне. – Ни лишнего жира на животе, ни ощущения потери времени. Лег, значит, заснул. Открыл глаза, проснулся. А идти всегда “до привала”. Всему наступило своё четко выверенное время, будто подготавливающее человека к часу предназначения… Жизнь стала собранна, исполнена смысла во всём. Даже в мелочах».

– Не будет сегодня людей, – вдруг вырывается неожиданно у меня. – Пусто в душе, им нет места там.

И правда, на открытом степном пространстве, где оленеводы обычно летуют, поскрипывает дверца сараюхи, золотятся степенные травы и нет никого, даже следов. Только чайка, паря на кругах, зовет в небо, ветер теребит выцветшую обивку двери, да иной раз позвякивает стеклами оконец. Молча обыскиваем стоянку в поисках съестного. Неподалеку в овраге красуется смородина, вот и весь наш обед. Пшенку решили экономить, мало ли что… Кроме неё другой еды у нас не осталось. «Ничего, – твёрдо заверяю я напарника. – Через пять километров речка Каталамби-ю, там три года назад Интинские “Комсомольцы” стояли. Возьмем продуктов у них». Но золотарей тоже не оказалось на месте. Я даже сбегал по замытой осенними дождями дороге в их поселок с надеждой обнаружить хотя бы муки, но ничего кроме железного мусора, опрокинутых балков, численника на посеревшей стене, покорёженных драг, брошенного экскаватора посреди реки, превращенной в натуральный карьер, так и не встретил. Увлекшись живой историей – следами жизнедеятельности промышленников, задержался до темноты. Вернувшись в лагерь, обнаружил, как Ваня, задумав большой костёр, тоскливо шарит дрова по окрестностям вслепую. Пришлось доставать фонарь со дна рюкзака. «Вот, – подумал, – пришло и его время».

Следующий солнечный день был полностью посвящен поиску людей. Я возвратился по Кожымскому тракту, изучая следы, даже взбежал на окрестное взгорье посмотреть на далях, но результат оказался прежним. На обратном пути пробовал рыбачить. Кожым – река рыбная, но уже не такая, как до эпохи золотодобычи 80-ых. Две рыбы, запеченные с луком, и компот из голубики, смородины, черники, приправленный порывистым ветром, вот и весь наш завтрак, обед и ужин в этот славный денёк.

– Люди похожи на миф, а мы – на их потомков, затерявшихся в будущем, – изрёк, сглатывая слюну, Иван.

– Ничего, и это переживём. На данный момент нужды не терпим, а чем обернется завтра, тогда и посмотрим. Утро, не забывай, вечера мудренее.

– Хорошо бы так. То дорог, то людей нет, то погоды, то дров, то еды… А когда по-другому, мы и не замечаем, что оно есть, какой ценностью в тот момент обладает. Где истина? Что делать? Чем жить?

– Остается только идти. Всё там, – я посмотрел за облака, в даль.

Ночью сон: мой выпускной, всех пригласили на фуршет. Еды большое разнообразие, но вся она пресная: ни соли, ни приправ, то масла нет, то муки много. Найти нормальную пищу или ингредиенты к тому, чтобы сделать её таковой, невозможно. Проявив инициативу, слышу от официантов ответ: идите, мол, в соседнюю платную столовую, раз здесь не нравится… Я бегу по указанному адресу, там нормальная пища, но возможность её купить у меня, оказывается, отсутствует тоже…

Утром приняли окончательное решение отправляться по следам грузовиков дальше. В прошлое моё посещение просторы севера вдоль Кожыма покорялись машинами, транспортирующими дизтопливо не менее раза в сутки, сегодня это число сократилось, по факту, как минимум вдвое. Каменистая дорога, спрямляющая направление течения реки по лесу и тундре, насколько я имел представление, вела в одну единственную сторону – за перевал, в поселок золотодобытчиков Хальмерь-ю. Но расстояние до этого населённого пункта и точное расположение его были мне неизвестны.

Километров через восемь от Каталамби-ю на пригорке запестрела дощатой крышей очередная оленеводческая сторожка. Литр подсолнечного масла и горсть конфет нашлись в ней!.. Я, надеясь на муку, перевернул вверх дном всё, но из круп нашелся только прошлогодний овес. Какое-никакое, а зерно, решили мы тогда и стали его варить, надеясь, что от долгого кипячения шелуха всё же отделится от семени, но не прошло и часа, как наше занятие было прервано. По долине реки загудели знакомые УРАЛы, наконец-таки возвращающиеся из похода обратно. Увидев листики и цветочки, приготовленные для овсяного супа, то есть поняв, до чего мы «дошли», водители притормозили и внесли в путешественнический фонд килограмм свежайшего хлеба, четыре банки тушенки, три банки сайры и одну сгущенки – одним словом, совершили царский подарок, который мы сразу же «обменяли» на свои письма «к далёкой родине». Я понимал, что этих продуктов дней на десять таким бравым солдатам как мы, конечно, может хватить, учитывая объем подсолнечного масла, в котором можно обжаривать корни и листья, но всё же необходимо было раздобыть в предстоящий горный маршрут и что-то посущественнее (вместо того, чтобы спокойно отбыть с водителями домой в

Инту!) Поэтому когда подвернулась возможность уехать со случайной машиной под ночь в Хальмерь-ю, то я, не раздумывая, воспользовался ею, оставив Ваню в сторожке дожидаться моего скорейшего возвращения… Заодно лелея корыстную мысль продлить путешествие еще на пару деньков и осмотреть поселок. Дух бродяги во мне не собирался сдаваться.

От сторожки до Хальмерь-ю ехать всего около шестидесяти километров, но дорога занимает всю ночь, и её смело можно назвать самой колотливой в моей автостопной жизни, худшей, чем небезызвестный отрезок Актюбинск – Иргиз. От тряски по куру-мам я уже сомневался, все ли по-прежнему в моем организме в порядке, не оборвалось ли чего… Водитель Олег, закаленный в боях, и тот матерился на чем свет стоит. «Где это видано, – возмущался он, не отрывая внимательных глаз от дороги. – Посылать в ночной рейс по таким ухабам! Точно к чёрту на куличики…» Оказывается, он однажды уже завалился здесь с цистерной соляры и чуть не погиб. Ближе к перевалу мучения прекратились, и мы постепенно нарастили скорость до пяти километров в час. Перевал встретил холодом, сосредоточенным безмолвием и широкими росчерками гуаши по небу. Справа чернеет каменная громада, слева грубеет плато со стражами-останцами посередине, а впереди, много ниже, раскинулись синеватой дымкой увалы Хальмерью-иза – усеченной горной местности, простирающейся разлапистыми голыми отростками далеко на юго-восток. По ним-то и скачет светлой полосой дорога на Хальмерь-ю, ставшая здесь вдруг на удивление покладистой и ровной. Километров пятнадцать она не осложнялась никакими препятствиями, кроме небольших подъёмов и спусков, а затем свернула с увалов к реке.

Часикам к пяти утра мы пребываем в поселок с населением в двести сорок человек, построенный всего шесть лет назад. Глаза режут чудные яркие огни – о, да это же электричество! Людей ещё не видать, но я, следуя неизвестному порыву, начинаю бродить по городку золотодобытчиков, пока не замечаю вдалеке темную фигурку человека, к которой меня притягивает как магнитом. Случайно ли, или следуя какой-то закономерности, но этот «первый встречный», на которого я наткнулся, был завхоз столовой. Не сходя с места, я сразу приступил к делу и на одном дыхании изложил ему суть всех своих проблем за последний месяц. «Часиков в восемь заходи», – прозвучал ещё довольно сонный ответ. Что ж, думаю, в восемь – значит в восемь, а пока что можно и поспать. В качестве места для отдыха напросился в вагончик для бомжей, по-другому этот железный «ящик» было назвать никак нельзя. Нет, там были и матрацы, и подушки, и одеяла, но всё столь грязное и посреди такого мусора, что я двадцать раз пожалел о том, что не прихватил спальник с собой, ибо в лесу на земле отдыхать несравнимо лучше и привлекательней, чем в этом сарае. На моё возмутительное «А нет ли чего почище?» – сторож окинул меня подозрительным взглядом:

– Тебе чего, постели мало? – сказал он, будто между постелью и еловым лапником для путешествующего или просто уставшего человека может существовать какая-то разница.

– Это не постель, – говорю, совершенно не понимая, на чем может основываться его гордая самоуверенность, – а бомжизм.

– Это ты о себе? – заключил сторож презрительно. – Вообще-то здесь приличные люди живут.

Одеты они, и правда, были прилично – рабочие приезжали отрабатывать вахту с Инты, поэтому выглядели современно. Но то, что они не обращали никакого внимания на окружающую обстановку, заставило меня усомниться в их внутренней системе ценностей. «Они даже не замечают этой грязи, безоговорочно подчинившись правилам», – подумал я, глядя на помятое и равнодушное лицо сторожа, отводящего взгляд. Засыпал с острым ощущением неблагоприятности обстановки, усугубляемой, ко всему прочему, леденящей сыростью неотапливаемого помещения, проржавевшие окна которого не закрываются никогда. Отвратительно! Сразу вспомнился чум, шкуры и участливое внимание пастухов, их природой врождённая, беспрекословная доброта.

Проснуться в восемь часов для такого бродяги как я – явление невероятное. Выглядываю из барака когда солнце уже хорошенько припекло землю, а машины отгудели заутреню. Дорожная пыль вьётся столбом, картину дополняет пара свалок железного мусора неподалёку, этого вечного атрибута золотодобытчиков, и мне уже хочется побыстрее сбежать отсюда обратно в любимые горы, чистый лес. Где этот завхоз Александр Борисович?

«А, это ты? Спишь больно много, – в голосе его по-прежнему проскальзывало недовольство. – Весь поселок давно на ногах». С этими словами выдал мне продуктов, но как-то странно, даже не спросив, что нам надо конкретно и сколько нас, на двоих получилось впритык, сгущёнки вообще одна банка, но денег не взял. Я стал искать баул, куда бы всё положить, решил в мешок из-под муки, а в качестве лямок приделать веревки. Мешок мне нашёл крановщик Андрей, а за веревками пошёл к знакомому сторожу. «Где, – говорю, – найти что-нибудь лямки повязать?» – «А, – отвечает, – там, на речке, старая пенька лежит». Даже не привстал, чтобы точно показать. И ножа будто бы у него нет, режь чем хочешь, одним словом – твои проблемы. Зато спросил: «Что, продукты бесплатно дали?» Сразу видно, что неохотно друг другу люди навстречу идут, что они завистливы, не как Степан или Герман.

Пенька оказалась дрянная, нашёл другую верёвку, – кое-как собрался в дорогу. Что ж, думаю, пора мне и честь знать! Ждать попутную машину в обратную сторону, торчать в грязном продуваемом бараке у меня больше не было ни малейшего желания, вся моя внутренняя природа противилась этому насилию, и я уже мечтал о горном воздухе и лесе как о манне небесной. «Нести большой груз за перевалы легче, чем сидеть как марионетка на привязи здесь», – подумалось мне. Но прежде чем покинуть Хальмерь-ю, я решил дождаться обеда, чтобы хорошенько подкрепиться перед походом, а пока, опять же, не оставаться на месте и обойти посёлок по периметру. Так уж получилось, что моё появление в Хальмерь-ю совпало с прибытием некой общероссийской комиссии на какую-то там важную конференцию, поэтому я, личность хотя и неприглядная, но незнакомая, да ещё и с Canon и Nikon на шее, вызывала у «коренных» жителей особый интерес. Поэтому нет ничего удивительного в том, что меня сначала вежливо пригласили на фуршет, а потом и на саму конференцию. От фуршета я, конечно же, был в восторге, а вот с конференцией пришлось отказать, что вызвало недоумение на излишне приветливых лицах публики. Пока выяснилось, как и что, было уже поздно, а на десерт я не растерялся заглянуть и в столовую. На обратном пути встретилась жеманная девушка, присевшая у тропинки над убогим кустиком голубики. Она была кем-то из гостей, явно из города, и несколько веточек ягод, сгруппированных вместе, умилили её и вызвали восторг. «Бедная, – подумалось мне, – каково было бы её восхищение, увидь она настоящий ягодник? Вот, теперь будет с преувеличением рассказывать подругам, как много всего в тайге есть, не зная этой тайги совсем». Этот эпизод, в другой раз мною бы и незамеченный, сегодня вызвал большую грусть: ведь так, как эта девушка, люди воспринимают весь мир в целом – далёкими от реальности представлениями. Ведь мало кто знает, что за XX век 30 % лесов исчезло с лица Земли с учётом рекультивации; что соболь ещё в начале прошлого века водился на всей широте от Скандинавии до Дальнего Востока; что боровой дичи, в частности тетерь, добывалось сибирскими охотниками в среднем по 70 штук за сутки, яиц рябчиков по – 250 за один дневной обход (за птицу и не считался, одним словом – курица!..), а водоплавающая дичь вообще за добычу не считалась… Что уж говорить о рыбе – ту выгребали возами! Стерлядь на Оби, к примеру, ловили баграми, а осетры в половодье к мужикам в огороды сами заплывали. Да и это ли главное? Посмотрите, так ли люди сегодня умеют радоваться, как раньше? Вот послушаем, что наблюдал охотовед А. А. Черкасов, описывая Сибирь XIX века: «Ещё на моей памяти молодёжь вела себя иначе и в первый же праздник, приодевшись, выходила на девичьи хороводы, бегала в беги, качалась на доморощенных качелях, играла в разлуку, скакала на досках и именно ухаживала за прекрасным полом. Она дышала другим чувством, теплее становилась к своим близким и сердечнее к своей избранной, зная и понимая, что такое любовь!.. Так ли это теперь?.. Увы! Нет и нет!! Ныне хороводы стушёвываются; их составляет как бы нехотя один прекрасный пол, который или заискивает уже сам, или убегает, завидя пьяную вереницу молодёжи… Бывало даже смешно иногда смотреть на игру в горелки, потому что прекрасный пол даже не бегает, а, как бы считая это уже старым, только жеманно ходит. Где же тут быстрота движений, лёгкость, грация?.. Тот огонь, тот серебристый смех, та кипучая жизнь, которые прежде волновали молодёжь, затрагивали ретивое, составляли поэзию?.. Куда же всё это девалось?.. В какой тине оно погрязло?.. Или где и в какой паутине замоталась эта бывшая русская жизнь, неподдельная удаль!.. Бывало, смотришь, смотришь на этих поползух, да и плюнешь невольно!.. Какие же тут могут быть тёплые проявления души?., какая же тут любовь?.. Да этого и ожидать уже нельзя, потому что та и другая половина, потеряв всё чарующее и идеальное, только материально, как-то грубо скотски смотрит на обоюдные отношения и словно не претендует на непостоянство!..» Прошло более полутора века с момента произнесения этих слов, а как звучат они и сейчас! Да, люди разучились радоваться всему простому, приучившись ценить скороспелые удовольствия больше, чем глубину чувств, которые ощущения вызывают. Сегодня понятия «кривить душой» даже не существует!.. Ибо оно отжило, и кривят все… Потому что иначе выжить, жить «нормально», считается почему-то невозможным. И возвращаясь к теме природы, мне хотелось бы выделить такое сравнение. Вспомните хоть один день в жизни, когда бы вы не видели человека. И сколько раз вам удавалось встретить медведя, например. Это сравнение говорит нам, как мало опыта общения с миром природы мы все имеем, как убого в чувствах ведаем о нём. Всё человеческое нами избито вдоль и поперёк, но знания эти не приносят нам ни особой радости, ни должного умиротворения. Ибо они, как и весь человеческий мир по происхождению, всего лишь следственны.

Спустившись с холма, я лежал минут двадцать на травке и наблюдал, как гостей катают на вездеходе по кругу вдоль помоек, как они глупо радуются, глотая дворовую пыль. «А ведь я и сам бываю таким, – вспомнилось мне. – Нет, Хальмерь-ю вызывает тяжелые чувства, нужно уходить отсюда». И в тот момент я со всей остротой понял: больше в посёлке мне делать нечего. Но, как вскоре выяснилось, мои приключения на этом не завершались.

У ручья, где начинается дорога из посёлка, меня окликнули люди в форме и поинтересовались, что это лежит в серых мешочках на берегу. «Золото, конечно, – подмигиваю я. – Берите, пока никто не видит, я никому не скажу». Слово за слово, и вот я уже сижу в белом кожаном кресле МИ-8, транспортирующим какого-то там министра с Москвы, потягиваю Chivas Regal со льдом и закусываю деликатесами, в частности – хватаю грязными пальцами красную икру, искусно завернутую в порезанный кружевом яичный белок, и рассказываю о своих приключениях. Работники малой авиации угощают меня не только виски и икрой, но и всем, чем лакомится сам министр, а под конец и вовсе предлагают улететь с ними в Ханты-Мансийск. «А там, глядишь, если с министром договоришься, то часикам к пяти вечера будешь во Внуково». У меня от этих слов чуть стакан из руки не выпал. «Вот бы такое мне предложили в 2002 на Курилах!» – пронеслась мысль. «Нет, – отвечаю, – не могу, у нас маршрут и всё такое». «Жаль, – комментируют лётчики. – Такого шанса у тебя больше не представится. Подумай». Но я всё равно, конечно же, отказываюсь. Тогда работники малой авиации собирают меня «в дорогу». В большой чёрный пакет из-под мусора помещают непочатую бутыль виски и литровые пакеты сока, обкладывают гамбургерами и нарезкой, засыпают фруктами, шоколадом, конфетами, сверху помещают десерты, салфетки и, как выразился командор, «глянцевые журналы, чтоб не скучать». Мешок получается столь неподъёмным, что я еле дотаскиваю его до сарая, где произвожу переупаковку и откуда наконец-таки окончательно выступаю в поход, потихоньку трезвея. И вот, наступает момент, когда я, слоняясь безлюдными просторами севера, не имея самых простых вещей к существованию, таких как спички и нож, начинаю разбрасывать по звериным следам такую экзотику, как апельсиновые корки, оставлять шкурки от бананов на карликово-березовых ветках и стаканчики от йогуртов, которые только вчера были произведены, а завтра уже испортятся, нарочно белеть среди камней. Йогурт же, не имея возможности есть с помощью ложки – извлекая пальцами… А еще сыр рокфор, шоколад, виноградные гроздья, вафельное печенье, маслины и прочее!.. И вся эта невообразимая роскошь оказалась возможной – где?! На Приполярном Урале!

Закат, тонким шелком окинувший простуженную голубизну неба, встречаю на перевале, откуда открывается чудодейственный вид на горы и большую часть вершин Приполярного Урала, все в отличной видимости. Потрясающее лето! Сначала фотографирую останцы, потом забираюсь повыше и медитирую, намеренно избавляясь от мыслей в голове. А их и так нет, одна пустота внутри, как горное пространство вокруг – изначальная картина, образующая её. Странно, должно быть, смотрится черная фигурка человека со стороны, на фоне зарева восседающая на скале. Одиноко и гордо. И жаль, что сегодня выглядит это странно. В такие моменты одиночества и единения с природой чувствуешь в себе могучее дыхание творящей силы, присутствие неземного, дарующего неописуемое ощущение лёгкости и чувство покоя. Покоя души.

Но близится ночь. Я не знаю, что будет с погодой, и ухожу вниз, на подступ к перевалу, хотя, может быть, в целях достижения ещё большей концентрации необходимо оставаться наверху до самого утра. Разница огромна: впереди поджидает ещё тридцать километров пути, и мне необходимо отдохнуть, отыскав укрытие от ветра и собрав дрова, чтобы, приспособившись, пережить эту ночь без палатки и тента, а дух мой требует всегда действий совершенно иных – зовёт вопреки всему только вперёд… Но я не внемлю ему, я озяб, я боюсь, я слаб верить одному только зову сердца, потому что склонен прежде всего доверять умозрительным заключениям: леса нет, и непогода, темным облаком нахлынувшая сюда, хорошего не принесет. По перевалу разбросаны обломки оленеводческих лыж, немного резины и детали саней. Хожу и собираю всё это, затем устраиваюсь под каменным навесом и разжигаю огонь, у которого надеюсь провести всю ночь.

На перевале еще одно священное место, самое значительное по количеству ненужных вещей из увиденных мною. Разбитая вазочка, чайник без носика, очки без стекол, бинокль, функционирующий исключительно в расфокусированном режиме, эмалированные чашки, не способные держать воду, фонарь без лампочки и множество прочего барахла, среди которого нашлась на удивление целая кружка – не откровенно дырявая, а только чуть протекающая, в общем годная для моих чайных церемоний. А вот воды в округе не оказалось ни капли, и пришлось пить один сладкий апельсиновый сок. Мешок с провизией настолько тяжел, что кручёные веревочные лямки мгновенно врезаются в плечи, вынуждая часто отдыхать – всю дорогу к перевалу освобождал его, как мог. У границы леса на лысине сопки стоит кораль – группка строений вдоль замкнутого в круг гигантского забора, подпертого стволами лиственниц и имеющего множество внутренних перемычек. В одном из домов нашелся коробок спичек и долгожданный мешок муки, – последний, как я понял, в качестве насмешки надо мной, несущим теперь тонну провизии за плечами. Сам кораль ныне пустовал. Только глубокой осенью сюда съезжаются все Саранпаульские бригады, чтобы произвести пересчет оленей, рассортировать их, сделать животным прививки и отпраздновать свое возвращение. Красивое, должно быть, событие: родные и знакомые люди, объединенные и сплоченные суровым образом жизни, встречаются после долгой разлуки, чтобы вместе закрыть сезон. Неподдельная радость!.. От кораля дорога окончательно забирает вверх на пустынные увалы Хальмерьюиза, открытые ветрам всех направлений, и ведет уже только по ним. Отсюда с высот интересно наблюдать за горными лесами, пестрыми лентами вытянувшимися вдоль пути, движением необыкновенно низких облаков в небе и окнами света, являющимися то там, то здесь – разрастающимися и сжимающимися пятнами синего индиго, а еще за медведями, облюбовавшими ягодники, словно домашние животные пасущимися по склонам. Вот она, суровая идиллистическая картина севера и горной тайги, живописный образ уральской природы!

Всю ночь ветер менял направление, и я постоянно просыпался, чтобы отодвинуться в сторону от него и переложить костёр. Неподалеку во тьме голосили волки – это мать обучала волчат выть, подавая пример, и те так витиевато скулили, подражая ей изо всех сил, что нельзя было не заслушаться. Утро наступило солнечное и теплое, но я уже знал, что это обман. Дорога вдоль истоков Кожыма пешком не менее длинна, чем при езде на машине, а по ощущениям даже менее убога. В середине пути я не выдержал и прилег на каменистой обочине, от чего тут же заснул. Разбудила навязчивая прохлада, нос, уткнувшийся в песок и капли, забарабанившие по мешку. Пока спал, небо затмили тучи, и я некоторое время не мог связать воедино солнечный момент до засыпания и творящееся сейчас, потеряв контроль над реальностью, находился в забытьи. Неожиданное воспоминание о лямках и грузе было мучительно, плечи болели, прикосновение к ним жгло. Я со вчерашнего дня подкладываю под пеньку куртку из полартека, но и её толщины уже не хватает, теперь постоянно больно, плюс потёртости на ногах. И только всё подступающий и нарастающий холод – этот вечный спутник здоровой жизни, заставил меня подняться на ноги и идти дальше. К сторожке, своему маленькому «коралю», вышел под вечер. Ваня обрадовался, тут же закинул в печь дров и побежал к реке затапливать баню. А еще он воскликнул: «Смотри, что у меня есть! – и неожиданно потряс пластиковой бутылкой у меня перед носом, в которой что-то активно плескалось на самом дне. – Случайные туристы озолотили». Я осклабился в нехорошей ухмылке. Затем ослабил узел на мешке и неспешно запустил в него руку, смакуя предстоящий момент. Восторгу Ивана не было границ. Он набросился на еду и с мясом, икрой и сыром ел апельсины, которые вообще-то не любит, шоколад и вообще всё подряд, запивая это виски, виски с колой, просто колой и наконец соком. К тому времени я уже еле передвигался, болело всё: поясница и ноги, и только баня смогла поправить дело. Потом мы сварили суп с клецками, выпили чая с лимоном и под шепот керосинки в глубокой темноте легли спать.