Важность понятий, как разбегающиеся облака, тоже меняется на глазах. То, что сотню лет назад считалось оптимизмом, сегодня почти не имеет права на существование. Это напоминает нам о том, как условно всё, на чём заостряют внимание люди, и преподносит роль человеческого внимания с определяющей конфигурацию бытия стороны. Говорит об огромной силе воздействия внимания и о неоценимой роли картин природы по сравнению с бренностью всего человеческого… Ибо у мира нет ограничений. Все рамки конструируем мы, как стены выстраивая их. Ведь кто бы мог подумать, что на Урале нам будут помогать дороги и солнце, что потом дороги неожиданно прервутся, посеяв зерно сомнения, а солнце исчезнет, когда мы наконец поверим в него. И что все эти изменения однажды сольются в одно непрерывное целое, в котором забрезжит нечто истинное, на самом деле сущее, скрывающееся за каскадами переживаний, высвобождающих истинное зерно. Кожым…

Сегодня в небе солнце, и мы не удивляемся: значит так и должно быть. Вчерашние невзгоды, связанные с холодом, дождями, усталостью, уже забыты, остались одни приятные воспоминания – значит, неприятности нас научили только хорошему. Первые несколько километров до слияния потоков перемещались со скоростью около километра в час. Каждый шаг приходилось контролировать из-за камней, прячущихся в траве, а на курумах сам Бог велел передвигаться с осторожностью. Тропы вроде бы есть, но что по ним, что без них – одно, а дорога, по которой шли вчера, напрочь отсутствует. На Кожым есть и другой путь, дальше через перевалы, но мы устали от бездровных верховьев. Хочется леса, больших костров, дыма, острого запаха тайги. И последнее не заставило себя ждать. Вскоре горная тундра верховьев показала край, с первых же шагов по долине Грубе-ю мы потерялись в глуши. На пути, как самостоятельная часть леса, поднялся кустарник, настойчиво потянулся к уровню деревьев, травы застелили обзор подстать самому подлеску, и не только лиственницы, ели, но и сосны в большом числе закрасовались кругом. А ещё появились кедры, теперь и они будоражили пышными маковками небесный простор… Птиц и звериных следов не счесть!

Но вот долина окончательно прорезалась, и светлый лес на удивление закончился, наступила дичь страшная. То можечины, то скальные карнизы нависают с недосягаемой высоты так, что солнце перестает быть видно… Приходится обходить и подлазить, а то и ноги задирать выше колен, кривить то влево, то право. Тропы никак не спасают: как резко начинаются, так и обрываются они. То и дело впереди, в зарослях, кто-то шумит, невидно хлобыстает крыльями или мелькает косматым боком, ломает сучья, куропатки да рябчики стайками прыскают из-под ног. «Чернявая», – так окрестил Степан Грубе-ю.

Сама река в верхнем течении преимущественно прямая и без рукавов, поэтому в большую воду её стремнина опасна. За ночь вода вчерашних дождей сошла, и мы сумели пересечь Грубе-ю. Я смотрю на Ваню, вспоминаю его неуверенные шаги по истокам Сози. Он больше не переходит робко реку, он берёт её штурмом. На обед морошка, кедровые шишки, испеченные в углях. Также попались грибочки сомнительного происхождения, и мы их тоже проглотили – с рисом, олениной, сухарями. Открыли, так сказать, новый съедобный вид! Жируем… Местный лук, кстати, в масле обжаренный – настоящий шедевр кулинарного искусства! «Его можно есть просто так, с хлебом…» – задушевно вздохнул Иван. Лука не видели с Сыни, а тут нате вам, растет, да еще какой!

Сапог «лечу» пластырем, дыра там образовалась со столовую ложку. Пластырь долго держится, к тому же оставляет липкие следы, на которые новый кусок ложится лучше прежнего. Сначала закрываю дырку маленьким куском, поверх него большим – волей-неволей целая конструкция получается… И всё равно протекает. Вот такие в тайге занятия.

За эти тридцатые сутки по прямой преодолели всего восемь километров. Скорость была меньше километра в час. На следующее утро повстречалась знакомая дорога, уже мало отличимая от самого леса, густо засорённая молодой чащобинкой, и только поэтому видная. Но в целом новый день ничем не отличался от предыдущего – мы всё тем же порядком устало брели по трущобам тайги, где трудности кочевой жизни давали знать себя на каждом шагу. Разве что чаще останавливались поесть морошки, теперь уже спелой, густо усеявшей таежные мхи. С места ночевки взяли выше, где нет заболоченной тайги, заломов, а лес прорежен и светел, но вскоре снова очутились внизу, когда путь перечеркнул мощный распадок, и поняли, что от реки не уйти. И тут, о чудо, мы вдруг наткнулись на просеку, по величине равную ширине саней, то есть варгу, о которой Степан тоже упоминал. Каждый стволик аккуратно подточен, между срезом и поверхностью земли расстояние – рубили в снег. Валежины отодвинуты, по сторонам благоухают пахучие кедры, тропка стремит ввысь, к синему, перечёркнутому лесинами, расплывчатому пятну. Отлично, это же кратчайший путь второй бригады на Тыклотову! Кровь из носу, мы не должны его потерять, ибо он выведет нас и на Бал-бан-ю. Но вскоре лесные краски снова сгущаются, и мы с понижением рельефа падаем вниз, опять выходим к заболоченной реке, где варга превращается в месиво из кустов и грязи, а затем распадается на множество отдельных оленьих троп.

– Приплыли, – устало говорю я. От одной мысли, что впереди предстоит еще хоть сколько-то такого пути, меня бросает в ледяную дрожь. Хочется завалиться хоть куда-то, пусть в грязь, и отдохнуть. Но день клонится к вечеру, а нам во что бы то ни стало нужно быть сегодня на Тыклотове. Ещё неизвестно, что будет впереди, с продуктами же по-прежнему напряженка. Мясо кончается, да и чувствую я, отдыхать больше надо. Все-таки месяц уже затягиваем поясные ремни.

– Необходимо выбраться из этого кошмара и передохнуть, – в дуэт предлагает запыхавшийся Иван. – Надо бы.

И мы вновь месим грязь, пока не упираемся в пригорок, где зимняя дорога, наконец окончательно расставшаяся с рекой, устремляется на водораздел в сторону Тыклото-вы. Для пущей убедительности, – наш ли это путь, – следуем по тропе вверх ещё с километр, и только после грузно валимся в мох, устраиваем долгожданный привал, сценарий которого отработан до автоматизма. С обедом укладываемся минут в тридцать. Потом некоторое время умиротворенно лежим, смотрим в небо, попиваем чай, сдобренный пучком душистых трав. Уходя, прибираю стоянку.

Мне нравится передвигаться по лесному пространству, не оставляя следов. Чтобы дров было сожжено ровно столько, сколько нужно, мусор уничтожен, кострище ухожено. Поступая таким образом, я выражаю некую признательность, уважение к миру природы, и мне это вдвойне приятно. Сохраняя за собой поляну такой, какой она была до меня, ведя себя в целом как гость, я в итоге испытываю прилив сил, уверенность, всё возрастающее отождествление «я» с миром вокруг, и эта магия нацеленного внимания раз за разом меняет мои мысли и взгляд. И в самом деле, не теории, а наши поступки решают всё, без материального воплощения духовное никогда не будет проявлено и не отпечатается в реальные цвета, не увидит свет. Городскому человеку достаточно неделю понаблюдать за собой, отрывая взгляд от асфальта, размышляя исключительно о прекрасном и смотря на мир намеренно широко открытыми глазами, как он невольно почувствует эти изменения… В простых словосочетаниях уже так много всего сказано! А если еще и организовать всю жизнь подобным образом, что же случится тогда? Просыпаясь, говорить миру «здравствуй», засыпая, желать ему доброй ночи; не выбрасывать мусор на свалку, нести ответственность за каждый поступок, слово, мысль. Не этому ли и учит жизнь в дикой природе? Природа как бы говорит нам: «смотри, куда идешь, человече, иной шаг может стоить тебе жизни». Или «не бери больше, чем съешь за пару раз, всё равно далеко не унесёшь». А еще: «двигайся, согревайся, в движении жизнь»; «люби, смотри, как я забочусь о тебе, не давая пропасть». И все эти, да и другие её невидимые, но ощущаемые «послания» влияют на нас куда больше, чем мы догадываемся об этом – они накладывают отпечаток на подсознание и порождают определённый стереотип. Да, жизнь в природе человеку даётся нелегко, но чем тяжелее и непредсказуемее становится его существование, чем меньше ему остается выбора не измениться, и тем точнее он реализует свою природу, быстрее двигается к заветной цели души, становящейся столь притягательной в свете свободы. Это и есть «путь человека на Земле», его можно осуществить только здесь – в природе, среде первозданной. Условия же, среду, мы, как никакое другое существо, способны выбирать себе сами. И так как человек несовершенен, то в целом это и послужило причиной возникновения такого всеобщего несовершенства, как наша цивилизация. Ведь люди организовывались, принимали законы и делали выводы в течение всего исторического процесса руководствуясь в большей степени нуждами тела, чем зовом души. Да, человечество рождалось кровопролитиями и экспансиями, но в целом это был путь наименьшего сопротивления и путь борьбы с природой, а не попыткой слиться с ней в единое целое.

– Много неясного в твоей философии, – улыбнулся Иван. – Она далека от обычной жизни людей. Нельзя же всем поселиться в лесу.

– Но письмо и арифметику в школе сегодня изучают почти все, да и высшее образование получают тоже, а сто лет назад многие и думать об этом не смели. То же случится и с медитациями ещё лет через сто, когда биоритмы прогресса в несколько раз обгонят биоритмы человеческого организма и психические напряжения, расстройства примут глобальный характер. Что же касается человека и природы, то можно сказать так. Сначала мы интуитивно выбираем себе условия роста, как прогулку во дворе, интересы, друзей и род занятий, в нашем случае – жизнь в природе (а если в силу внешних, изначально окружающих будущую личность авторитарных причин сознательно отказываемся от заложенной в нас динамики, то не проявляем «таланта» и не сдвигаемся с мертвой точки). Потом наступает время специализации, когда двигаясь в соответствии с избранной задачей, человек испытывается корректирующими его психику особенностями пути (совершенствуется), предоставляемыми ему Законом, прогнозирующим форму всего бытия. Эти особенности – волшебное зеркальце, клубочек или веретено – всё что угодно, Ваня, любые происшествия и случайности на дороге, которые нам с детских сказок известны… Ими и складывается тот путь, который по сути есть состояние выстраданной души, приближающий её к великой гармонии. Вовне пути для человека нет, путь пролегает цепочкой переживаний внутри нас и ведёт в бесконечность. Поэтому всё внешнее менее значимо… Ибо оно только предваряет в неведомое.

– Парадокс на грани естественного отбора и сказки. Серые волки, мы их спасаем, и они платят нам той же монетой… Это, как я понимаю, проявленное внимание и отразившийся результат.

– Резонно. Во всяком случае, объясняет, почему в процессе эволюции такая жестко организованная система, как природа, допустила такую противоречащую общей концепции ошибку, как человек.

– Каковы же истинные цели?

– Нематериальные, это уж точно.

Мы еще ранее заметили, что разговоры на подобные темы, как и созерцание красот, будто питают энергией из воздуха и придают физических сил. Сразу поднимается настроение. Пожалуй, это присущее душе отражающее свойство реагировать на окружающее сродни лакмусовой бумаге, выявляющей характер среды и определяющей, годятся ли условия для развития психики или нет. Вот и сейчас, ноги сами понесли вверх, навстречу скалам и кедрам – к редколесью, откуда прояснился чудный вид на лесистые горы и долину Грубе-ю, зеленым ковром вливающуюся в океан азиатской тайги.

– Ух-х, видуха-а!

– Лес подступил к самым вершинам. Его зона теперь проходит на уровне шестисот – семисот метров.

Под ногами немыслимыми узорами разбегаются стебельки голубики, увенчанные гроздями спелых ягод. Я, позабыв обо всём, ползаю на четвереньках и поедаю вкусности прямо ртом. Ничего не стесняясь, не ограничиваемый никакими уловками, небритый и лохматый, этакий счастливый медведь! Благо, комары нам жить больше не мешают, не забивают глаза, не лезут в нос, рот и уши – вовсе забыли о них.

– Надо же, какую вольность теперь можем себе позволить. А помнишь, как загрызали они нас?

– Кто?

Э-э, а Ваня уже и не помнит! Как скоротечна человеческая память, под блеском новых впечатлений вмиг забываем все! Как неустойчиво сознание – как ненадежно оно, как зыбко… Знания не выручают, наоборот… это только кажется, что они помогают. Размышляешь над одним, другим, затем пытаешься связать, возникает третье – и однажды нить повествования окончательно теряется… Ибо исследуя частное ты перестаешь видеть целое. Дойти до Кожыма немыслимо, невозможно, незачем… Знания предостерегают, настораживают, обессмысливают и отягощают сердце, придавливая птитцу души к земле – разве способны были они поведать о хорошей погоде? Нет, знания только осложняют, запутывают нашу жизнь. Не ту, довольствоваться которой мы должны, закрываясь как от солнца рукой, а к какой, обращаясь вовне, необходимо тянуться в стремлении с максимальным эффектом переживать всё… Чтобы сама смерть представлялась сказочным путешествием, а не беззубой старухой с косой.

Спуск к Тыклотове ведёт мимо озера, сначала по открытой тайге, затем по зарослям аконита вдоль темного пузырящегося ручья. Местами варги нет – там, где она пролегает зимой, сегодня буйно цветёт трава, раздавшаяся ввысь и вширь. Курумы есть, увиты ягелем словно тесьмой. Последний свисает с краёв и пышно обволакивает монолиты, буквально пенится между ними, создавая самые причудливые композиции с зеленью, ветками, шишками. А еще морошка заполнила собой всё от края до края, и мы набрали её несколько килограммов. В результате задержались, и выходили к реке уже в поздние сумерки, с котелками, полными ягод, в руках.

О, это было незабываемое приключение! Неожиданно ручей вывел к разряженной и заболоченной тайге. Тропа повела вверх Тыклотовы и уткнулась в высокий кочкарник, напоминающий что-то сюрреалистическое. С кочек разлаписто свисает трава, всё более желтеющая, касающаяся бурыми, обугленными кончиками зеленоватой жижи, похожей на колдовские отвары. Пейзаж усугубляют большие, опутанные тенётами лишайников ели, чёрные, будто вымазанные углём. Их ветви закручены вокруг стволов и прижаты к ним так, будто и вовсе неспособны оправиться от ещё недавно довлеющей зимней стужи; лысые верхушки покорно ожидают нового пришествия пурги, неизбежной злой воли северных ветров. При одном только взгляде на эту картину возникает жуткое чувство тревоги, всё более нарастающее, будто бы призраком нахлынувшее из-под старых корней, выскользнувшее из подрагивающей темноты, потревоженной нами в недобрый час. А тут ещё навалились сумерки, всё больше сжимающие и так ограниченное пространство, отсекающие последние пути. Тропа вьётся змеёй между страшным лесом и топью измученно, и мы стараемся удержать её, словно путеводную нить, готовую в любой момент оборваться, пока наконец обнадёживающий шум реки не подбирается к дороге вплотную и не становится слышен перекат. Только тогда мы оставляем тропу и выбираемся на берег Тыклотовы.

Я думал, что хотя бы у реки мы окажемся на открытой поляне, но не тут то было! Кругом кущи высотой в человеческий рост, валежник и ни одного ровного пятачка. Какое-то время пробираемся, покрепче сжимая котелки, вдоль берега, пока не выгадываем в темноте приемлемое местечко у огромного куста жимолости на измыске. А потом, через некоторое время, когда большой огонь, взметнувшись над рекой, отринул все сомнения и страхи прочь, мы сидели около него уже счастливые, полностью расслабившие натруженные ноги, расправившие онемевшие плечи, позабывшие обо всех трудностях дня. Я подумал, что с точки зрения городской жизни за целый день мы не совершили ничего стоящего и потратили его, можно сказать, что впустую, только выдохлись, потеряли силы и время, но с другой стороны моего существа я чувствовал небывалую собранность и довольство такой судьбой! Куда подевались усталость, неуверенность, озабоченность, проявляющиеся в начале нашего пути ещё месяц назад? Исчез «второй» живот, моё тело стало красивым и стройным, а сами мы смелыми и знающими себе цену людьми. Ни говорить, ни думать нет желания, а хочется просто лежать здесь в глуши и наслаждаться тем, что есть – шелестом густых хвой, плеском воды о подсечённый задорницей-рекой берег и звёздами, впервые засверкавшими сегодня над головой.

– Как замечательно учиться жить…

– И какой приходится человеку преодолевать путь, чтобы приобрести оценки для такого понимания – нам и не снилось. Звучит просто, но как далеко идти.

Засыпая, представлял себе, как вторая бригада пробирается через чернолесье в таёжную зимнюю ночь. Вот впереди тропит Степан, резвит самых сильных оленей. На плечах его парка – одежда из шкур мехом наружу, на голове шапка, ноги в высоких плотно зашнурованных тобоках, подвязанных к малице: ни глубокий снег, ни мороз, ни ветер не страшны ему. Степан бодро покрикивает на упряжку, всё что-то говорит оленям, гонит зимний сон прочь. За ним тянутся женские сани белее самого снега, украшенные красными и синими завитушками – пятнами неба и огня; Светлана управляет ими. Гиканье, скрежет полозьев, хорканье оленей и кружащиеся пятна снежинок с оправившихся ветвей оживляют картину застывшей тайги, навсегда отогнав ледяное колдовство. Но в следующий миг нежданно оброненные табором дымки пара судорожно сводит, единственные крохи тепла иссякают, звон бубенцов теряется в лесу, и воздух снова пронизывается беспощадной злой волей, стискивающей безмолвием всё.

Дорожный дневник сегодня мне представляется единственной реальностью, за которую цепляется моё сознание. Я бы не верил даже в это, если бы кончик ручки не касался листа бумаги и не выцарапывал на нём знакомые символы, складывающиеся в слова. Странно, почему? Столько торчащих сучков вокруг, прикрытых травою ям, всяких опасностей поджидает впереди, а я спокоен и уверен в себе. Собирая рюкзак в поход сколько передумал всего, а сейчас иду по бездорожью навстречу медведям с улыбкой и не беспокоюсь ни о чём. Добрался до безымянного ручья, испил из него, сгинул грузные сапоги – больше ничего и не хочется… А в городе всё маешься, всё ищешь непонятного насыщения, с тоской в небо смотришь – безвкусно как-то в целом живёшь, не по-настоящему, без предназначения. Здесь засыпаешь богатырским сном прямо на земле где придётся, укрываешься чем попало, не чувствуешь стеснений, и взгляд на вещи меняется, жизнь становится яркой. Например, начинаешь ценить удобство одежды, а не её вычурную бесполезную красоту, чтобы первым делом обувь не жала, в поясе не натирало нигде. А что в городе? Не начистил ботинки, и внутренне как-то сжимаешься, как только показываешься на улице. И сны тусклые, или совсем не бывает их.

Сегодня по-настоящему загораю. Комаров прилетело всего два за целое утро; лучше и не придумать! Умывался, сиганув с накренившейся ели под приглубый берег, течением пронесло метров тридцать. Вода горьковатая на вкус, рыбы нет. Тыклотова явно отличается от других виденных нами рек. Её непроходимые берега потонули в зарослях красной смородины и жимолости, огромные лесины перегораживают проходы, дикое раздолье кругом. Я давно заметил, что все реки, что мы прошли, имеют свой фотографический образ. Ни одна из них не похожа на другую, и местами даже рельеф одной реки различается. Да и думаю, разными погодными условиями тоже – где-то больше туманов, где-то солнца. Для меня разнообразие природы и символичная схожесть её есть явление фантастическое. Как такая разница может сосуществовать? Реальность движется, и в то же время кажется неизменной – как так? Мы можем возвратиться в известное место, но и по характеру, и по настроению оно будет совсем другим. Только в мире людей, где процветает стремление к упорядоченности и законченности, где существуют ремонтные и спасательные службы, это не так бросается в глаза, как здесь. Парадокс: в природе нет уверенности в завтрашнем дне, каким он будет, а ты с минимальным запасом путевых принадлежностей получаешь ее; в человеческом мире, всего лишь забыв дома мобильный телефон, мгновенно впадаешь в панику – теряешь себя.

Вчера ужин состоял из супа с потрохами, картофеля с печенкой и жареными грибами, морошки с сахаром и сухим молоком. Настоящий пир! Сегодня на завтрак остатки былой роскоши и мясной бульон с сухарями. Последний готовим так: мелко нарезанная оленина, лавровый лист, соль, черный перец. Получается замечательно, но жировка закончилась, всё мясо съедено. Как, впрочем, и сухари – за два дня сгрызли месячный запас их, будто и не было… Да, время снова не в счёт.

Вновь в путешествие по санной дороге отправляемся после полудня. Путь трудный, в изобилии встречаются всё те же кочки и можачины, ноги опутывают кусты березки. По устоявшейся поземке, на лыжах здесь идти хорошо, а сейчас не разбежишься, сапоги вязнут во мху. Вскоре дорога рассеялась на мелкие тропки по широкому пространству, вымощенному карликовой березой. Мы перешли эту болотину и с час блуждали по буреломному лесу в поисках продолжения пути к Балбань-ю, наблюдая куропаток, еле взлетающих от жирности, и не способные их поймать. Оленьи стежки появились за перекатом, на другой стороне Тыклотовы. Сани, видимо, тут гонят прямо по льду проток, которые варга последовательно пересекает все.

Не успела Тыклотова остаться позади, а перед нами уже снова встал вопрос поиска дороги на каменистом предплесье. Троп вокруг набито множество, и где начинается основная, понять всегда сложно. Чуть натолкнёшься на препятствие, и все – бросай рюкзаки, куролесь по тайге в поисках выхода!.. И пренебречь тоже никак нельзя: какая-никакая дорога лучше, чем прямиком по вертепам тайги. Разойдясь в стороны, стали лазить по заросшей пойме, пока не выяснили, куда уводит тропа, снова потеряли силы и время. Я злился: да сколько же можно!? А дорога, отойдя от реки к сопке, вскоре затерялась в чащевитом ложке опять! И тут я не выдержал: всё, идем на подъем! День стоит добрый, значит, будем осваивать верховья сразу. Часа три ползли по крутому склону вверх, цепляясь за ветки и обходя скалы, потом несколько километров пробирались по небольшим курумам, огибая лысую сопку На водоразделе чернеют горбами останцы, подходим к ним. Пара скал придвинулась друг к другу вплотную, на расстояние в метр, как будто так им легче переживать времена тысячелетий. Амулетов нет, но лежат дрова и обломки лыж. В небе загустели пастельные краски заката, и мы решаем ночевать здесь – реки Балбань-ю засветло уже не достичь. Как быстро опять пролетел день! Предгорная тайга алеет, кутается дымкой; на отдалении красуется лиственница, широко расправившая зеленые ветви, с золотистыми каплями солнца на реденькой хвое. Наш костерок весело посверкивает, играет на слабом ветру, но вот – наступает момент, когда последние порывы стихают и сумеречная тишь как цветным стеклом заливает всё, когда начинаешь приговаривать шепотом, тайное оживает, старое вспоминается… Но мы сидим и молчим, потому что устали, хотя пройденное за день расстояние составляет всего десять километров. Веки слипаются сами собой, и даже запах горячей еды не способен удержать их. Я бы взбежал на сопку полюбоваться багровыми лоскутами, окаймившими эти края, но нет сил, красоты не вдохновляют так больше: в душу исподволь, незаметно просачивается грусть. Мы знаем, что поход близится к завершению, что выход с Грубе-ю – это последний рубеж нашего пути. Маленькая жизнь прожита, как когда-нибудь и вся она пройдёт точно также. Где-то по-прежнему будут тихо стоять так и не увиденные нами озера Хойлы, пестреть оставленные в стороне горы Карового массива, а тебя уже не будет на этой Земле. Поэтому я поднимаюсь, всё-таки решив полностью увидеть закатное небо и чудные покатости гор с высоты, но в следующий миг понимаю, что идти уже поздно, краски поблекли, момент упущен навсегда. Всему есть свое время и срок, и чем дальше ты идёшь, тем острее и быстрее это чувствуется… Так короток человеческий век, и здесь, в горах, на фоне покрова вечности, ты как никогда понимаешь, что только чувства и переживания имеют хоть какую-то ценность. Что мир для нас – непрерывный эфир, вечная трансляция в подсознание. Органы чувств улавливают образы, подсознание фиксирует и компилирует их, а сознательное отношение человека усиливает те или иные восприятия. Я начинаю верить в то, что вижу, вскоре вера становится убеждением, затем убеждение формирует поступки, творит мою жизнь и, как говорится в религии – «спасает», – сближает с объектом внимания всё больше, притягивая линии судьбы. И реальное впечатление никогда не может быть оценено до тех пор, пока ты не увидишь и не переживешь его сам. Познай себя, и ты познаешь весь мир, этим все давно уже сказано. И пусть весь мир отобразится в тебя как в озерную гладь до такой степени чёткости и рельефности, пока ты сам не станешь им самим. Вот он, духовный путь!

На ужин сладкая рисовая каша и чай с кубиком сахара – обычная пайковая норма. Но организм так «разъелся» за последние три дня, что настойчиво требует еще. Стараемся держать его в узде и вновь перевести в режим строгой экономии, потому как немного риса, соевого мяса, горсть макарон и чуть муки – почти весь наш продуктовый запас. Еще есть картошка и раза на полтора пшенки, в общем, еды дня на два-три… Точь-в-точь до Кожыма, но всё равно, надо беречь… Мало ли что.

Утром оказалось, что от Балбань-ю до места ночевки оставалось два часа пути. Продолжая передвигаться по водоразделу мы нежданно выскочили на потерянную варгу и быстро перевалили, вышли к реке. Я прыгал и целовал землю под ногами: дорога!.. Отличная вездеходка пробита на всём протяжении Балбань-ю – к её истокам и дальше, через перевал. Всё, тайга навсегда позади, мы живы и здоровы! От Кожыма нас отделяет каких-нибудь тридцать пять километров, завтра будем заваривать чай из его вод. Кругом знакомые Палестины! Я уже бывал в этих местах. Мне радостно, но и грустно временами тоже. С тоской оглядываюсь на дорогу, ведущую в другую сторону – туда, где за крутыми лесистыми сопками прячется знаменитое озеро Балбанты. Так хочется заглянуть и в ту степь, объять необъятное, задержаться на недельку-другую, отсылая мысли о недостатке провианта куда подальше и снова поддаться духу авантюризма!.. Домой ноги совсем не несут!.. Опасности, если ты идёшь с миром, нечего бояться – всё, что необходимо, найдётся само! В природе я уже дома! Но мой товарищ изъявляет твердое желание водрузить на столь замечательной идее большой крест. «Нет уж, на Кожым – значит на Кожым, – нисколько не раздумывая говорит он. – Хорошего, как говорят, понемногу». Еще одна неделька блужданий в тайге ему явно не по душе. Что ж…

На безрыбной Балбань-ю, расположившись на пригреве галишника, устраиваем грандиозную помывку после нескольких трудных дней пути. С волос сыплется хвоя, соль смывается с лица обычной проточной водой. Мыла не использовали даже и половины, одним словом – протаскали двести грамм зря. Волосы и без него мягкие и пушистые от частых окунаний в реке. Совершив омовение, выходим на дорогу и быстро набираем скорость. Сегодня Балбань-ю, судя по старым следам, безлюдна. Поэтому мы уже знаем, что никого не встретим в этом году на летнике в её верховьях. Так и случается: сарай пуст, на прошлогоднем кострище корчатся осенние листья, в чайнике преет хвоя. Столик подгнил и покосился, дровяная стопка осунулась, сложенные вещи съехали набок. Вот и весь день, как он тоже быстр, однако! Городские рабочие будни всегда так тянутся, кажутся бесконечными, а здесь, на свежем воздухе миг неотличим от светового дня. Нет, психически здоровому человеку просиживать штаны в офисе не под силу. Как можно в городе находиться – здесь, в природе, я даже и представлять не хочу.

Все. Завтра Кожым. Мифичный, навеянный грезами и вызванный ими как заклинаниями к существованию – почти что святой. Можно сказать, путь закончен. Преодолев его, мы стали уверенней в себе, разборчивей в чувствах и мыслях. Горы, реки, тайга, да и всё, что они только могут собой символизировать, мы теперь в силах преодолевать шаг за шагом, изо дня в день, терпеливо двигаясь к заветной цели души… Только бы эта цель была облагораживающей и прекрасной – притягательной, раскрывающей тебя цветком лотоса для мира вокруг! Не может человек без цели, ему нужно, чтобы всегда было чем жить. И цель поэтому должна быть нематериальной, не способной разочаровывать… Такой, как детство, – чтобы переставала замечаться одежда на жарком человеческом теле! Мы убедились, что судьба во многом зависит от нас самих, нашего воображения и прогнозируемого отношения. Это мистика и великая сила… И она по определению неразрывна с законами природы, которые были всегда.

Здесь встаёт вопрос изначального – значимости первооснов. Мир был другим, но человек слишком много красок стал брать от него, и в картине воображения намешалось до грязи. Сегодняшнее изображение действительности уже не созерцается, а управляет процессом, довлеет над созерцателем. Таковыми являются условия мира, выстроенного людьми вопреки неподдельной натуре природы. Воздействие этих условий не избавляет человека от зависимости, а всё больше привязывает; прививает ложный взгляд и укореняет его. И только здесь, в условиях природы, где в иной раз и горелой корочки хлеба хватает, чтобы наесться, возможны настоящие изменения.

– Всё, завтра…

– Да, великий день, праздник.

И вот, этот великий день наступил.

Июльская весна в заполярье

Заброшенная база геологов

Его мир

Вот она, горная тундра

Каменная граница с Европой

Красоты природы не просто хороши – они одаривают тебя энергией

На удачу

По увалам Хальмерьюиза

Останцы, или по-саамски сейды, это дети матери-земли, по преданиям, живые существа, однажды окаменевшие

Ледяные каньоны Полярного урала

Оленеводы и по сей день живут натуральным хозяйством, изготовляют многие вещи вручную; они – дети уральской природы