На этот раз снилась продавщица мороженного. Такая улыбчивая, обходительная, с большими томными глазами и в мини-юбке. Одарила меня огромным пломбиром со словами: «Бери, такого ни у кого нет!» Открываю глаза, а вместо красавицы из сна на меня глядит небритая рожа приятеля, вместо сладковатого запаха продовольственного магазина – портянки преют в углу. И никакого тебе мороженного… Натуральное умопомрачение!

– Всё, Ваня… Я болен. Сначала дромомания, теперь булимия.

– Людей послушать, так все больны, – проворчал спросонку приятель.

Недоваренная и подгоревшая пшёнка без масла окончательно развеивает всё очарование приснившегося. Дома бы такое отродясь есть не стал, а тут уплетаю за обе щёки!.. Глаз кривится, а нос чешется, поэтому глотаю не глядя, больше от злости: обидно, что не пломбир. Ваня чувствует нечто схожее, лениво ковыряя ложкой в миске. Наверное думает о том же: зря у оленеводов мяса не взяли, а ведь предлагали они. Но в целом, невзирая на эту убогость, настроение у нас замечательное, на душе светло. Кругом дикие просторы, иди куда вздумается. Это здесь рыбы нет, а там, внизу, в тайге никогда не пропадёшь, даже лютой зимой. Подругу такую же, походного коня, хозяйство какое-никакое, немного совмещённое с современностью, и смело можно век коротать. И не заметишь, как жизнь пройдёт… Красоты то какие! Как ими можно не любоваться? Как можно не мечтать жить среди них?

Костёр уже не томит, не греет, ветер дороги скрадывает его, тянет, указывая направление дымком, в путь. Только что грезил остановиться и зажить счастливо, а в следующий момент уже позабыл и об этом… Неужто так и буду всю жизнь? А тут, как назло, сносит морок, солнце словно невидимым стержнем чертит долину оранжевым заревом сквозь сизые тучи, как гигантские лампады возжигает их изнутри, одну за другой, пока всё не взыграло огнём – и река, и горы, и тревожная синь – чтобы мир, как единый источник, заблистал одной красотой, подавая большие надежды. Что это, закат? И мы окончательно спутали дни? Нет, солнце восходит с тайги, с азиатской стороны, но мы всё не верим, всё оборачиваемся, уходя по тропе, смотрим на чертящиеся по земле световые круги – так ли?

Дожди прекратили бусить где-то к четырём утра. Помню, как ночью налетел шквал минут на пять: сначала покрапало, потом саданул редкий сильный, затем хлынул ливень и вдруг резко, раз – и тишина. Но сейчас тучи опять сгущались, обступая зарево, изживая его до опрокинутого ввысь пятна.

Рядом со стоянкой оленеводов шумит многоструйный водопад метров семи в высоту, похожий на белый лоскуток, наброшенный на застывшую чернотой рану, обугленную и зыбкую. Глубины расщелины не видать, только вблизи с крутизны можно рассмотреть её иссеченное трещиннами дно и облепленные «ядовитыми» мхами края. От водопада пошли дальше на запад, потом повернули на юг к истокам Хулги, по мере нашего продвижения становящимся всё более открытыми и пологими, теряющимся в сочно-зелёном тундровом пространстве. Капли дождя забарабанили по капюшону, доводя чуть ли не до глухоты, будто кто-то швыряет в тебя песком; мы идём рядом, но не видим и не слышим друг друга. Подстёгиваемые непогодой, спешим, пока не упираемся в крутую с виду сопку, отмеченную, будто гигантским взмахом когтистой

лапы, параллельно направленными оленьими тропами. Начинаем подъём по ней. Под ногами спеет морошка, мы вынуждены то и дело наступать на неё. Стараюсь не проходить мимо аппетитного вида ягод, но на ветру долго не простоишь. На водоразделе задержались на пару минут, чтобы сориентироваться, и мгновенно замерзли. На спуске вынырнули из пелены тумана и узрели внизу картину поистине потрясающую: спутавшиеся истоки Хулги и Хаймы, приподнявшие увалы, припавшие к скалам; разнонаправленные гряды и островерхие сопки. Вот, гора похожа на вздыбившееся килем судно, и воображение уже дорисовывает волны под его остов, принимая за них окружившие подступы холмы. Истоки Хайма-ю – это чуть наклоненное к востоку плато, с дальних концов окружённое броским рисунком гор. В хорошую погоду путешествовать тут одно удовольствие.

– Красотища-а! – утирает мокрым рукавом нос Иван, глаза его полны восторга. – Мистика, да и только.

– А кто говорит, что мистики здесь нет? – попытался увековечить слова в порыве ветра я. – Наш «городской» взгляд воспринимает только городское. Мы за месяц путешествия некоторым образом пошатнули его, и вот он результат – ты увидел в обычном пейзаже нечто совершенно иное, приоткрыл завесу, скинул с глаз пелену.

– Значит, в природе мы становимся другими на самом деле.

– Конечно. И сомневаться в этом нельзя. А задаваться «какими» бесполезно, – бросил я. – Кто знает? Здесь проходит какая-то грань, когда картина мира в нашем представлении начинает преображаться, и реальность всё больше предстаёт, как мы правильно заметили, в мистичной, сказочной форме, где происходящее с нами начинает зависеть от иных, чем мы привыкли видеть, причин или, если угодно – сил. Не от положения в обществе и умения себя вести, и даже не от знаний и от силы воли, а от отношения к миру и следующих из этого поступков. Левое и правое, фигура и фон – все должно слиться воедино, и тогда вехи обозначатся, личностное бытие всколыхнется, придёт в движение, заиграет, прочертит обочины и притянет все, что понадобится тебе в следующий миг твоего пути.

Это снова были слова изнутри меня, принадлежащие будто другой личности, пробуждающейся, ещё неизвестной, раскрывающейся, как цветок и направляющей поток их. «Что за странный талант?» – мелькнула мысль. Иван стоял, подведя ладони под лямки рюкзака. Глаза моего спутника выражали смутное чувство, некую квинтэссенцию восторга и ужаса. Его взгляд казался потерянным.

– Боже… Как жить интересно!

Так необычно было слышать эти громкие слова посреди безлюдной, насквозь продуваемой местности, лишенной примитивных условий человеческого существования… И я понял тогда, что да, мы – изменились. И правда, за месяц путешествий на шаг стали ближе к природе. А про себя еще и подумал: «Люди заменили реальность словами: Земля, любовь, жизнь. Привили слова всему, затем поверили в них и тем растворили суть, потеряли ожерельную нить, и, как итог, до неузнаваемости изменили реальность своего бытия… Чтобы теперь плакать там, где надо бы радоваться, лишившись прежних ценностей, понятия нормы, выдавая желаемое за действительное до такой степени самообмана, когда очевидность воспринимается как нечто несуразное, а откровенность пугает и кажется еще большей неправдой, чем скрытая ложь».

…Два потока, образующих Хайма-ю, с надрывом несутся навстречу друг другу. В месте их бурной встречи чернеет железными остовами вездеход, сквозь обрушенные от лесов окна его проглядывает мягкое полотно солнечного света, расплывающееся на глазах. На передке устья, будто поднявшиеся из тени, величатся три безликие каменные фигуры, напоминающие о временах нечеловеческих, молчаливо провожающие путников мертвенным взором павших богов. У одной из фигур, имеющей форму вытянутой трапеции, будто бы отсутствует голова, но я шкурой чувствую, как ее ледяной взгляд буравит мне спину. По другую сторону потока распластался лоснящийся, салатного цвета фосфорицирующий мох. Он стиснул синеватые лужицы, подбоченил валун, пышно выстелил лентой поток в одну светящуюся зигзагообразную полосу. Передохнув, продолжили путь по верховьям и стали подниматься по снежнику. На водоразделе между Хайма-ю и Молонья-вож из нахлынувшего вдруг тумана вынырнула подзатянувшаяся мхами старая дорога, по ней давно никто не ездил. Это еще один, третий путь из Европы, на этот раз с перевала Хайма. Придерживаясь направления по компасу, оставляем позади и его. Другой борт Молонья-вож проступил в тумане лишь в тот момент, когда мы спустились по затопленным луговинам к реке. Я был приятно удивлен, что при переходе реки под ногами заиграла рыбёшка. За рекой отдыхали, я сидел и смотрел в новообразовавшийся прудик, дно которого покрыто растениями, проживающими обычно на суше, а тут ещё и цветущими. Будто бы разглядываешь мир Зазеркалья, преломленный водой, гротескно изменивший формы, привычный, но совершенно чужой. Очередной, третий за сегодняшний день подъем вышел по низкому кустарничнику. Туман как навалился, так и пропал. Оказавшись наверху, целим на полуразвалившейся массив камней, утонувший в сочной зелени тундры. Здесь, под прикрытием каменной стены, скорее прячемся от ветра и лакомимся морошкой, зелено раскинувшейся по уступам, протягивающей налившиеся цветом ягоды навстречу вдруг неожиданно замелькавшему солнцу. Я вымотался, но и пяти минут не проходит, как снова оказываюсь на ногах. Внизу серебрится река. На той ее стороне прерывисто, черным волосом по зеленому, уходит по склону дорога, тут же пропадающая в горной стране. Я рад: её направление в точности совпадает с направлением нашего движения – там, за водоразделом, где она исчезает, – расщелина реки Грубе-ю. И мы отправляемся было туда, как тут…

Чум! Горделиво вперился в небо на самой крутой сопке. До него почти два километра обратно вверх через каменистую расщелину, но мы всё равно идем, оставив рюкзаки сгорбленно темнеть у реки. Ниже чума баня на отлёте. Крытый шифером домик поблёскивает оконцами на фоне пустынного горного ландшафта и его существование здесь подобно чуду. Солнце проглядывает всё чаще и чаще, а к моменту нашего прихода мы уже видим, как с востока, сминая тяжёлые тучи, к нам словно благовест приближается полоса безоблачного синего неба.

Люди!

– Что, поближе к небу? – кричим на подходе.

– Подальше от комаров, – звучит ответ.

Подходим, здороваемся. Я сразу уведомляю о цели визита, что нет сухарей, хотелось бы мяса, не оставляя ничего за душой. Нас встречает бригадир Степан, он понимающе кивает, его супруга Светлана приглашает на чай. Таким образом, мы оказываемся в гостях у второй Саранпаульской бригады. Это уже не ханты, а коми – зыряне, предпочитающие называть себя именно зырянами и никак не комяками. В бригаде шесть мужчин и столько же женщин, еще месяц назад они, как и некоторые другие бригады в этот период, летовали на западном склоне, где весна всегда запаздывает и гнуса поначалу меньше, что благоприятно сказывается на отеле оленей. Но в этом году там тоже была жара, много овода, и олени болели. У нас же, то есть в Азии, овода вообще не было, что «необычно и странно», как выразился Степан. Заговорили о маршруте, рыбе, дорогах, истории края. Степан упомянул о хантыйском святилище на окраине гор у озера Бал-банты – месте поклонения племен рек Сосьвы, Хулги и Ляпина, где раскрашенные и разодетые деревянные идолы встречают рассвет, засматриваясь грубыми, обветренными до черноты и потрескавшимися ликами на нежную озерную синеву. «У нас такого не водится, – продолжал рассказывать он. – Наши предки явились с западной стороны, мы не язычники. У нас нет святых мест, мы не рядим идолов, не смазываем им губы жиром и не катаем на саночках, не пьем сидя из одной рюмки по ходу движения солнца. А ханты следуют своим традициям до сих пор». И он прав: иного зырянина и не отличишь от русского, даже национальные костюмы народов схожи, а в сравнении с соседствующими малыми народностями зырянская культура более развита. Недаром же ханты и манси, исконные рыбаки и охотники, переняли многие штрихи общественно-родового строя, как то земледелие и животноводство, у зырян. Ведь оседлые ханты и манси никогда не растили хлеб и не пасли оленей, и только когда зыряне в XVIII веке стали перекочевывать с европейских склонов на новые пастбища, только тогда в низовьях восточных склонов Полярного и Приполярного Урала стало развиваться оленеводство, зажелтели поля. До этого периода только редкие ненцы кочевали в горы сюда с побережья Карского моря на зимовку, места были совершенно дикие.

Степан поведал и о том, что происходит сейчас. Раньше в Саранпаульском совхозе числилось тринадцать бригад, сегодня осталось меньше половины. В марте, ранней весной, оленеводы начинают каслатъ в сторону Северной Сосьвы, потом дороги бригад расходятся. В первых числах апреля для отёла оленей стараются перекочевать на западный склон Урала, июнь и июль на оленях не ездят, пастухи ходят пешком или используют лошадь. Снова начинают запрягать оленей только в конце августа. В это время начинается осеневка — бригады сворачиваются и уходят с гор (некоторые, как бригада Степана, в промежутке между весенне-осенним касланием кочуют ещё и обратно в Азию, но вниз не спускаются, стоят у границы).

За разговорами день незаметно склонился к вечеру, солнце заглянуло через дымоход и отчеканило оконцовки деревянных шестов золотом, будто нечаянно пролило на них свет. Дым от очага засеребрился, подпоясался тёмными линиями, резво потянулся вверх, будто ожил. Затрещала новая горсть поленьев в железной печи; удерживаемый веревкой ребенок, восторженно смотрящий на нас, неразумно протянул руки к огню (оленеводы специально привязывают детей к стенам чума, чтобы те случайно не навредили себе). Ближе к сумеркам отправились встречать пастухов, возвращающихся с суточного дежурства. Неожиданно прозвучал окрик: «Едут!», – и ребятишки мгновенно высыпали на улицу, потянув за собой и взрослых, навстречу двум укрывшим лица под капюшонами малиц всадникам, появившимся на грани неба и гор, будто выскочившим из-под самой земли. Как-то сразу празднично стало вокруг. Улыбающиеся конники спешились, обняли жен и детей, заговорили с ними на своем языке, будто не виделись несколько месяцев или даже лет. Миновали всего-то сутки, а как видно уже соскучились! Непогода, ветер – все эти суровые условия так сближают людей, как будто бы специально предназначены именно для того, чтобы люди, делясь сердечным теплом, имели возможность учиться любить мир и друг друга как можно полнее. Эпизод встречи так взволновал меня, что мне тут же захотелось запечатлеть этот момент на плёнку, но руки не поднялись… А сердце рвалось вперёд, сопереживая, неожиданную радость. Как, право, можно замечательно жить на Земле! Куда лучше, чем только можно себе представить. И мне понятны мотивы тех людей, что воплощали грандиозные замыслы в города Майя, трудоёмкие горельефы, красочные наскальные рисунки, когда научного прогресса ещё не было. Отношение к миру тогда выстраивалось на других принципах, сознание людей было незапятнанно искусственно введёнными понятиями и в целом было благоговейно посвящено картинам природы, как у того ребёнка, тянущего руки к огню. И можно себе представить, как люди смотрели, встречались, любили в те времена, и как жили. Или уже невозможно? Да, пожалуй, нельзя. Какие чувства испытывали люди, не оценивающие друг друга с точки зрения социальных норм и своего положения в обществе, имеющие свободолюбивый, незамутненный взгляд от рождения, теперь можно только догадываться. Сегодня эти пасторальные моменты, бывает, проскальзывают время от времени перед нашими глазами, и уже наполняют счастьем, а что же было тогда? Я не верю в примитивность, дикость, кровожадность людей древности. Скорее уж примитивны люди сегодняшнего дня, узнающие о плохой погоде по телевизору, а потом удивляющиеся, что на улице выглядывает солнце, и всё больше привыкающие к мысли о глобальном потеплении, считающие, что мир угрожающ, вечно неправ, что он «сходит с ума». Люди, существующие в скорлупке, испытывающие необоснованные, обостряемые телевизионными передачами страхи, полностью абстрагирующиеся, на самом деле находящиеся не в «центре событий», а отвернувшиеся от мира, и потом жалующиеся на отсутствие в жизни сказочности и счастливой судьбы, выдумавшие понятия Бога и Дьявола в оправдание своей лени и праздности. Одним словом, живущие совсем другими понятиями…

Пастухи привезли свежего мяса, угостили им нас. Килограмма четыре мы унесли с собой, хотя и не просили столько! Плюс килограмма два сухарей и пачку чая… Нам предлагали взять больше и что-нибудь ещё, и мы еле отказались. Хотя, на самом деле, были весьма голодны. Я почувствовал это, когда увидел разнообразную снедь, поданную к столу. От запаха свежеиспечённого хлеба кружилась голова.

Уходя в подступающую с низовьев «темноту» махали друг другу руками. Степан и Светлана так схожи, что нельзя не заметить гармонии, царящей между ними. Вот они и сейчас, на прощание, они встали рядом плечо к плечу, как сделали это впервые много лет назад, когда встретились, и как не отходили друг от друга всю жизнь, переживая вместе любые превратности кочевой жизни. Красивые, статные, северные люди, большую часть жизни оставившие в горах, «звучащие» теплотой. Глаза их сына Сергея – небесного цвета.

Спустившись к реке, подхватываем неожиданно потяжелевшие рюкзаки и устремляемся по дороге ввысь. Ноги сами несут вперёд. Никакой тебе усталости, всё прошло! Под ногами бежит вода, весь путь до Грубе-ю такой, и никаких камней, только останцы, словно крепостные стены, чернеют по склонам. С седловины вездеходка увлекает нас, как ни странно, не вниз, а ещё выше в сопку. Лет двадцать прошло, как по этой дороге ездили в последний раз, а отпечатавшиеся следы гусениц ещё различимы. По ним стелется травка, расползаются мхи, и всё равно, рельеф трека просматривается до сих пор.

Спуск к истокам Грубе-ю осложнился темнотой. Дорогу потеряли, пространство впереди стушевалось в одну серую полосу мглы. Кое-как пробрались через скрытые в траве камни да обглоданный лосями кустарник к более-менее ровному пятачку, где можно было приткнуть палатку и нашлись дрова. На ужин съели по кусищу оленины и по доброй порции растворённой с приправами картошки, плюс сухари. Из продуктов на исходе гречка. Также из десяти изначально запасённых коробков спичек осталось полтора. А ещё перочинный ножик, найденный на последнем «святом» останце, всё же сломался, тем самым полностью оправдав своё происхождение из места «бесполезных предметов».