Свобода, что есть ты, оберегаемая, как зеница ока? Сила, огненным бичом рассекающая хребты, или запечатлённая, подобная хрусталю, грусть, вечно холодная, скрытая в горной тьме от прикосновения человеческих рук? Не в силах узнавать мы, чем может обернуться наша тень, спугнет ли она последнюю добычу, или спасёт жизнь, и возможно – случайно оброненная тобою монета отвратит пулю от чьего-нибудь сердца… Кто знает? Нас бросает из жары в холод и обратно, мы всё что-то ищем, пытаемся отринуть и принять, мечемся, а в следующий момент уже спокойно взираем на мир сквозь запыленное стекло, улыбаясь, или плача, не важно. Природе никогда не понять человека, да и надо ли ей это делать? Она создала его и знает о нём всё, его запрограммированное прошлое и варианты будущего. Рождая, она действием исчерпывает все возможные слова, так происходит и по сей день. У природы есть все ответы, не один, так другой выполнит то, что так или иначе предначертано. Будущее вшито в центр ковра, куда приводят все нити.

Поэтому даже свободой нужно жертвовать. Дыши глубоко, лети быстрее навстречу неимоверному холоду, пока ты живое, трепещущее, – туда, куда так безудержно тянет тебя. Теряй и переживай всё. Пусть непредсказуемость встанет по правую твою руку, а уверенность – по левую, пусть стремление станет правилом. И тогда, однажды, став привычкой не свободы, а освобождения, ты услышишь её голос, и поймешь, что пришёл.

… Напротив устья ручья, у которого мы ночевали, берет начало ответвление дороги на юг и, поднимаясь на перевал, уводит в сторону легендарного озера Колокольня. Нам крупно повезло, что путь геологов, некогда работавших на золото в здешних горах, совпал с ниткой нашего маршрута. Мы попрощались с Сыней и начали долгий подъём по склону. И снова на пути, как дорогой в Пятиречье, нас встречали стальные трехметровые шесты, намертво вогнанные в скальный грунт и погнутые ветрами, на обочинах попадались детали от вездеходов и другое железо, а также дрова. Под ногами, как битое стекло, хрустит и поблёскивает раздробленный сланец, бежит студёная вода, проплывающие мимо скалистые утёсы ноют холодом, будто дышат им. Всё это нам уже знакомо, звучит сурово, по-северному. Старая дорога – напоминание об эпохе, которой уже нет, сохранится здесь на века. Люди, с таким трудом пробившие её, умрут, а она так и будет змеёй разноображивать склон, привлекая внимание с высоты в то далёкое время, когда рассказы о работавших здесь геологах наверняка уже перестанут считаться за правду.

Сегодняшнее небо корчит гримасы. Вчера уютно сидели до ночи у большого костра, пододвинув старые оленеводческие сани – вот тебе и стол, и стул, и вешалка, и полки для поклажи, – а сегодня снова пустынная дорога вверх, петляя, уводит в полосы туманов, размывающих её на глазах. Казалось бы, пора устать, но нет, наоборот, хочется ещё большего: пройти чуть дальше, забраться чуть выше, взглянуть шире… Это же так символично, смотреть на мир с высоты после столь трудного пути восхождения, поднявшись за облака! Обозревать новые открывающиеся дали, пути, о которых ты даже не имел представления.

Подъём на перевал с трёхсот пятидесяти до восьмисот пятидесяти метров осуществляется в три захода. Первый склон самый затяжной, затем следует слабо наклонное плато, исток крупного ручья и ещё один резкий взмах. С водораздела, как и предполагалось, открывается чудный вид на окрестные вершины, нитеобразные долины рек, гору Магнитную и её отроги. Ещё недавно здесь, на камнях, лежал снег, а теперь уже вновь близится осень, сказывается норов зимы. Чумы красуются внизу, белеют словно красавицы-чужестранки. Налюбоваться не дают насевшие туманы и безветренный холод, настойчиво выползающий из скальных трещин, стужей повисший в воздухе, вынуждающий кутаться и прятать руки.

На притоке Пожемависа, ещё с перевала вырисовывается из волнообразного желтоватого ландшафта чёрными кубиками база геологов – с десяток стильно обитых толем домиков. От галечного берега Мокрой Сыни до них около десяти километров. Ну, конечно, мы не могли туда не заглянуть! При близком знакомстве выяснилось, что стационар не был заброшен. Два экскаватора, один даже не поцарапаный, с целыми приборными панелями, стоят как новенькие; завернутый в брезент и основательно укрытый мощный гидронасос по виду тоже ещё годен к использованию; монструозные сепараторы, выставившие подржавевшие рыла в небо, штабель кирпича, готовая в любой момент приступить к работе дизельная станция со слитой на зимний период в бидон соляркой – всё это говорит нам о том, что хозяева планировали в скором будущем вернуться сюда. На одном из домов стоит дата его постройки – 1983 год; можно предположить, что в 1992–1995 годах люди здесь ещё были. О некоторой давности пребывания людей наводят на мысль многочисленные предметы обихода, как то чашки или ложки, раскиданные уже чужаками, возможно, оленеводами, после нескольких лет забвения… Домики тоже, «обновились» щелями, косяки распухли от влаги, сваленные грудой вещи прогнили. Жилым можно считать лишь один балок, с кроватями и классически сваренной из куска здоровенной трубы буржуйкой, начинающей сразу после растопки пыхать жаром и сценически петь. Кроме того, мы обнаружили баню, почему и решили сегодня заночевать здесь. И правильно сделали: к вечеру небо застлало чёрной наволочью и хлынул дождь, продолжающийся с небольшими перерывами всю ночь.

Из-за длительного отсутствия хозяйского взгляда баня, конечно же, потеряла свой первоначальный вид, и попариться в ней как следует нам не удалось – тепло тут же выскальзывало в широкие щели, но пообливаться кипятком до одурения хватило вполне. Хорошо выйти в сумерки к большому костру и посидеть около него, в окружении открытых горных пространств, понаблюдать, как ветер выдувает и подбрасывает искры, глотнуть сладкого чая, зная, что за спиной тебя ждёт уютная ночь в доме с настоящей крышей над головой и сон под таинственный свет рассерженных углей, поглядывающих из-за тяжёлой заслонки.

Разбудил шальной ветер, постанывающий в трубе, весело раскачивающий её. За ночь тело окончательно расслабилось, и всё очарование уюта исчезло. Я почувствовал признаки клаустрофобии, выразившиеся в несобранности, ощущении рыхлости, духоте. Снова захотелось в путь.

До озера Колокольня и дальше, возможно до самой реки Грубею, дров встречаться не будет. Это как минимум ещё два дня ходу, если не блуждать. На этот район нормальных карт у нас нет, и плохая погода будет некстати, но что делать? Ближе к полудню, когда утреннее затишье миновало, а мы опять выбрались на дорогу, снова зашелестели дожди. Вскоре Пожемавис, не ручей – настоящая река, протекающая по дну глубокой долины, выросла на пути. По другую её сторону, глубоко вперившись в небо, высится сгорбленный останец, напоминающий покосившуюся от дряхлости колокольню. Как и его одинокий приятель перед Сыней, он овеян религиозными воззрениями здешнего народа. На этот раз среди старого хлама, ржавых стремян и монет, мне всё же посчастливилось найти кое-что полезное: перочинный ножик взамен оброненного на подходе к Сыне и несколько конфет в пластиковой банке. Только я собрался полакомиться сладким, как вдруг увидел, что фантики пусты! Разочарование моё было не меньше, чем у того медведя с Чигим-Харуты. Хорошо, хоть ножик снова теперь есть.

Переждав под скалой очередной дождевой заряд, зашлёпали по лужам дальше. Что-то невиданное в тундре творится, заполнена водой всклинь. Дорога затоплена, идёшь как в половодье, а где повыше – во все стороны разбегаются многочисленные ручьи!.. Но сегодня значительно теплее, даже под дождём и с мокрыми ногами чувствуешь себя неплохо, а сапог у меня, как будто ему и положено, протекает.

Ручьи мерцают и слепят, будто живые огни, сбегаются и расходятся, накинув на омолодившуюся зелень кружево, сотканное из тысячи тропинок – прозрачную ткань, сплетающуюся на глазах в волшебный узор, спадающую всё ниже и ниже, за бугор, туда, где притаилась новая река. Лохмы тумана кружатся там, придавливаемые солнечными лучами, в последний момент выскальзывающие из-под их разящих объятий, продолжающие метаться и распадающиеся на куски. Радуга ознаменовывает эту битву, а мы спускаемся прямо к её дуге, победно перекинувшейся через долину. В стороне острыми углами посверкивает озеро Колокольня, одно из самых крупных, суровых и красивых озер Полярного Урала. На другой его стороне величаво громоздится гора в виде колокола, еще только выглядывающая кольцеобразным навершием из-за ближнего склона. Картина завораживает, и я все чаще оступаюсь, проваливаюсь в ямы… Вскоре дорога, превратившаяся в единый водный поток, упирается в низкий берег реки.

Топлива в округе, как мы и предполагали, нет, но я опять каким-то неподдающимся объяснению способом нахожу обломок доски в траве, просто направившись в первую же попавшуюся сторону, даже не думая о дровах. Обременившись новым грузом, переходим реку, на обед располагаемся на соседнем с нею бугре. К тому моменту солнечный свет окончательно завоёвывает пространство, щедро одарив стылую землю теплом.

Я извлекаю спиннинг, и мы отправляемся полюбоваться на берег озера, по дороге пробуя ловить на мушку. Рыбы много, размером с детскую ладошку, но за час удается поймать всего три. Озерная гладь столь ровная, что кажется вогнутой, а острая кромка воды грозится поранить. На поверхности, как в колыбели, нежатся облака, словно рождающиеся именно здесь, чтобы потом отправиться в путешествие на небеса. Горы стиснули озеро мрачным кольцом, но воинственные вершины потеряли свое величие у подножия такой девичьей красоты… Если бы не лоскуты снежников, я бы и не подумал, что они высоки.

За время обеда низовья, отлично просматривающиеся с бугра, вдруг помрачнели. Часа полтора, скорчившись под тентом вокруг дымящегося ушицей котла, пережидали грозу, а затем покинули чудную долину навсегда. Дорога оборвалась, а мы, вовлеченные в канву новых событий, даже не заметили этого. Мне не верится, что когда-то начинать путь без дорог было страшно. Да и вовсе не хочу я теперь дорог! Скучно, скучно ходить, когда тебя ограничивает равнозначная полоса, когда ты всецело полагаешься на волю её и привыкаешь смотреть на мир через плоскость её.

За полтора часа в промокших сапогах ноги застыли, я снова продрог, поэтому через две моренные гряды перемахнули вмиг. Впереди зелеными переливами стелется каменистая луговина, по ней проходит граница между Ямало-Ненецким и Ханты-Мансийским АО, за ней открывается спуск в безжизненные верховья долины Пайды-вож. Сумерничает, над рваным гребнем взметнулся багровым снопом закат. Его шёлковая ткань помята, очерчена синеватыми грубыми складками и не предвещает ничего хорошего. Сразу становится ясно: завтра хорошей погоды не жди! Хорошо, что для перехода мы опять выбрали ночь. В этот раз, правда, руководствуясь иными причинами, полагаясь на затишье. Но ночи становятся, увы, всё менее располагающими к передвижениям, всё более сумрачными и холодными. Глаз перестаёт различать детали, в иной раз и рытвину не отличишь от камней, озноб щекочет за пазухой. Дело к осени.

Пайды-вож оглушает, швыряет брызгами, ревом наполняет долину. Его верховья – это хаотичное переплетение снежников на фоне черноты гор, ломаными контурами выступающей из победного зарева близящейся ночи, готовой в любой момент двинутся по молниеносному приказу неведомых сил и накрыть чернильной пустотой – настоящая армия тьмы. Стараясь не терять высоты, в затянувшемся молчании следуем самым краем этой картины, придерживаясь рваной полосы камней. По реке гремят камни, и мы не сразу находим подходящее место для переправы – чуть ниже, и мы бы вообще не смогли перейти на другой берег. Оказавшись на другой стороне реки, снова устремляемся вверх и преодолеваем второй подъём. По ходу справа тянется огромная скала с прижавшимся к её подножию озером и одинокой белой птицей, мелькающей в высоте. Отсюда начинается долгожданное понижение.

Знобит. Хорошо, что от озера до реки Хулги всего пять километров. Ручей, которым спускаемся, вскоре становится скалистым, труднопроходимым, и мы отдаляемся от него в сторону, идём по «зелёнке». В траве по-прежнему масса дождевой воды, затопившей каждую ложбинку, в воздухе стыло, шагаем быстро, поднимая фонтаны брызг. Вскоре показалась Хулга. Леса нет, но вот на склоне пирамидками замаячили отдельные деревья – нацеливаемся на них. Да, это редколесье: оказавшись по другую сторону нашего ручья, начинаем кружить по склону в поисках удобного места для ночлега, но такового не находится, и в результате снова спускаемся к берегу, где лиственницы, а значит – дрова хвойных пород, уже почему-то не встречаются. После всех блужданий оказываемся по ту сторону бушующей Хулги, на сложенном из окатанных глыб бугорке, поверх которого накинуто упругое покрывало растительности, состоящее из коротких пучков карликовой берёзки и шикши. Наконец, здесь решаем остановиться. Берег реки, как и луговые верховья, совсем сырой, в качестве топлива – вялые околотки ольховника, не менее мокрого, поэтому ужин, и так отложенный под утро, с раскуриванием огня затягивается втройне. Я долго не мог согреться, даже после горячего чая со спиртом. Только забравшись в спальник и шерстяные носки, минут через двадцать почувствовал долгожданное тепло. Первым делом замёрзли, конечно же, мокрые ноги. Угораздило же навострить по сапогу топором…

К рассвету опять засеменили дожди.