Спали часов восемь, в мокром пуховике я дико замерз. В таких условиях невольно поверишь, как древние инки, что солнце и правда не меньше чем Бог! Палатка весь остаток ночи ходила ходуном, ветер всё норовил скомкать её, лишь к утру немного утих. Проснулись в молочно-белом густом тумане, но вскоре немного прояснилось и уже можно было идти, то есть всё случилось в обратном порядке, чем накануне вечером. Это позабавило. О костре не было и речи, наспех сложили вещи и устремились вниз в попытке согреться. Напоследок я ради интереса осмотрел останец и не нашел на нём, конечно же, ни одного полезного предмета. Здесь оставлены «на удачу» ножи, костяные пуговицы, обрывки ремней, и всё сломано. И, к сожалению, ничего съедобного…

Пройдя с километр по Шуйгаюиву, мы выскочили из пелены тумана и увидели солнце, озаряющее ровным полуденным светом долину Мокрой Сыни, а также заманчивое синее небо над высокими горами за ней. Непогода осталась позади, спрашиваю я себя? Конечно, нет! Сегодня это солнце уже обманчиво… Но как вчера мы удачно справились с ней!.. Сегодня я убеждён, что «удача» как некая сила и в самом деле существует!.. И внутренняя связь с этой силой наполняет человека сакральными переживаниями, роднит с миром вокруг так, как ничто другое не способно… Ты смотришь в небо – надеешься на погоду, веришь дороге, по которой идёшь – и небо, дорога оживают для тебя в тот момент. Словно маленькие боги, которые обязательно благосклонны, они поддерживают идущего человека незримой рукой, помогая ему справиться со всеми трудностями пути даже в мелочах. На фоне непредсказуемости, постоянной смены обстановки, первозданной красоты… И вот, наступает мгновение озарения, когда душа человека, насыщенная живыми впечатлениями, наполняется благодарностью за всё столь ярко пережитое… Мир, пронизанный духом анимизма, чудесным образом преображается, жизнь одухотворяется мистичным значением сущего…

В человеческом мире богов нет, только кумиры; здесь вся жизнь расписана по дням и часам, и человек делает совсем не то, что ему хочется в данный момент. Поэтому удаче, закону, судьбе нет возможности до тебя дотянуться – здесь практикуются совсем иные условия, вызывающие иной настрой: не благородные чувства в противовес возникающим трудностям, например, а сетования на жизнь; здесь понятие «испытания» теряет своё значение и уподобляется злобной напасти, а чудо и вовсе не имеет права существовать. Здесь формируется иной взгляд на реальность, укореняется ложный стереотип, и человек как бы «закрыт». И мне снова пришли на ум древние индейцы, отправляющие двенадцатилетнего ребёнка в лес за лосем и запрещающие ему возвращаться без добычи обратно… Ведь мы, воспитываемые цивилизацией, привыкаем жить совсем по-другому – на всём готовом. Захотел есть – загляни в холодильник, а то и стол уже накрыт. Отсюда возникают условные рефлексы – жизнь кажется завершённой картиной, а она ещё даже не начиналась! Но если мальчик не погибал и возвращался из леса с добычей, то это говорило о его находчивости и смелости, и он автоматически становился мужчиной, тем самым обретая право голоса наравне с другими представителями своего народа. И купить такое право было невозможно!.. Как же с тех пор всё изменилось…

Идти по оленьей тропе всегда легко, если не терять её. Только раз мы поплутали здесь, на стрелке ручьёв, оказавшись посредь высокой травы. Но опять же, достаточно немного осмотреться на местности, чтобы можно было сориентироваться, куда следует идти, а куда нет, где удобно было бы пролечь тропе – и ты быстро снова найдёшь её. Ибо звери чутьём отыскивают самые безопасные пути. Исключения существуют, но не в горной местности.

Чем ближе к долине, тем теплее становится, постепенно начинаем раздеваться. Я снимаю с себя перчатки, куртку, полартек, остаюсь в одной рубашке, но появляются комары, о которых мы так беззаботно успели позабыть за последние дни, и я с громким ворчанием, будто насекомые способны меня слышать, извлекаю из рюкзака накомарник и ветровку Вроде бы всё приходит к привычному положению вещей… Если, конечно, такое положение существует. Перед Сыней долина ручья расширяется, на пути вырастают пространства кустарника, но тропа загодя «знает» о них. В двухстах метрах от Сыни, на припойменной террасе, необжитая стоянка оленеводов. Не теряем солнечного времени даром, разбираем рюкзаки и развешиваем мокрые вещи на поветь: располагаем их на сошках, раскладываем на пригорке. Вдруг я вспоминаю, что Мокрая Сыня – начало предпоследней части маршрута… И сердце зашлось тоской. Как жаль, что нельзя путешествовать непрерывно всю жизнь!

Задумчивый, погружённый в себя брожу по террасе и вдруг замечаю выше по течению Сыни чумы! А, это те, о которых нам Герман рассказывал. По верхам через «Сталинград» он налегке добирается до них за шесть часов. А мы плелись целых три дня…

Пока вещи сушатся, идём в гости и поспеваем вовремя – ханты разделывают оленей. Я фотографирую, не забыв, конечно же, спросить на это у хозяев разрешения, ибо известно, что ханты до сих пор язычники, имеющие своих кукол-ботов и поклоняющиеся им. Нам не удивляются, потому что люди сюда время от времени заглядывают по пробитой с запада дороге, приезжают на вездеходах с Инты: кто глушить рыбу в нижнем течении Сыни, а кто «впарить» оленеводам некачественный товар, как, например, китайского производства магнитолу, с виду довольно привлекательную, которую мы так и не смогли починить. И наценки катастрофические: в Москве подобное изделие стоит в пять – семь раз дешевле. При этом видно, что бригада еле-еле сводит концы с концами. Одежда в основном самодельная, предметы быта чинены-перечинены, даже связи нет. Около тридцати человек, из них чуть меньше половины детей, живут по пол года и больше изолированно от всего остального человечества, почему и решили разориться на приёмник, чтобы хоть как-то быть «с большим миром». Государство забросило жизнь этой малой народности и поставило на ней крест. «Раньше рыбы вдоволь ели, а теперь… И всё потому, что ловили мы её только на еду, зная, что придём сюда в следующем году, и через год, о плохом и мыслить не смели… А сегодня чужие приезжают глушить, вооружённые, разбойничают на нашей земле как хотят, и мы нечего не можем с этим поделать», – рассказывают Сынские ханты, перелагая уже известную нам ситуацию с Кокпелой. Про европейский склон Урала, менее труднодоступный, говорить, получается, совсем нечего. Рассказывают, что в спокойную погоду от Воркуты до Инты там можно проехать на уазике всего за пару суток. «Наших дедов насильно селили в городские посёлки, зачем? Чтобы их внуки, утеряв большинство традиций, были вынуждены уходить погибать в тайгу?» Так, по всей видимости, обстоят дела язычества в современности.

Но все эти беседы протекали уже потом, в чуме за чаем, а сейчас мы стали свидетелями весьма странного зрелища. Оленьи туши были разрезаны вдоль и уложены на траву так, чтобы кровь стекала, как в чашу, в освобожденное от излишних внутренностей нутро, ханты семьями расселись вокруг туш и начали грандиозное пиршество. Узкими ножами они отрезали ещё теплую плоть, макали её в подсоленную кровь и с большим удовольствием поедали; крупные куски обрезали у рта и глотали таким образом получаемые кусочки в большом количестве; обгрызали кости, перебирали останки оленя и со вкусом причмокивали. Нас тоже пригласили принять участие в трапезе, и мы не смели отказаться. Вооружившись ножом, я робко отрезал ломтик и попытался положить его в рот, от чего меня чуть не стошнило. На фоне улыбающихся, перепачканных пиршеством хантыйских лиц, окруживших огромную лужу крови, это выглядело со стороны, должно быть, более чем странно. Особенно меня воодушевила девочка лет семи, ещё неумело пользующаяся своим коротким ножом, растопырившая тонкие пальчики. Она всё пыталась проглотить какую-то кровавую соплю, выскальзывающую из уголка её милого рта. Девочка посматривала на «бородатых дядей европейского вида», и с едой у неё плохо получалось… Наконец, я совладал с собой и начал жевать что-то, напоминающее кусочек мягкой резины, а по вкусу скорее странный фрукт. Хантыйки тут же поняли это по-своему и стали складывать передо мной груду сочащихся кровью ошметков, вылавливая их из лужи со словами, что вот это, мол, сладкая печень, это почка, а это сердце. И, самое удивительное, я начал есть! А потом мы с Ваней уже вовсю шутили, воображая, чем может обернуться подобный «пикничок», устроенный где-нибудь на Канале имени Москвы, или распробование свининки на рынке, и всё смелее и смелее орудовали ножами, войдя, как говорится, во вкус. «Что, очень даже ничего», – подумал я, высасывая костный мозг, самое большое лакомство. Ивану же больше всего понравилась печёнка.

Неравнодушие к сырому ханты объясняют очень просто. «У нас нет ни помидоров и огурцов, ни апельсинов и бананов, – поясняют они. – И зелени мы практически не употребляем. Поэтому недостаток витаминов и микроэлементов издавна пополняем таким вот нехитрым способом». И мне с этим утверждением трудно не согласиться: сырое мясо мне в итоге понравилось, и сладкая печень, и костный мозг, а ловкость, с какой приютивший нас Эдик рассекал кости краем лезвия топора, достойна восхищения. К тому же, олень – дитя гор, воспитанное на чистом воздухе, воде и ягеле, и можно сказать, что его мясо по качеству превосходно, а выращенное своими руками даже свято. Недаром у северных народов существуют многоплановые ритуальные празднества, связанные с оленем, особенно диким. А как всё это выглядит со стороны – всего лишь вопрос нравственности, которую мы, люди, почему-то всегда воспринимаем всерьёз.

После отдыха в чуме на шкурах мы последовали за Эдиком к стаду, разбежавшемуся по склону неподалёку. Эдик, сложив в свой незатейливый, вдоль и поперёк прошитый рюкзак пару сухарей, бересту, кусок полиэтилена и прочее, и взяв в сопровождающие собачку, предварительно опоясанную верёвкой, собрался на суточное дежурство, а мы – посмотреть на оленей. Погода окончательно наладилась, и даже вчерашний перевал отлично просматривался. С ходу Эдик принялся за работу. Олени часто разбредаются в разных направлениях, и их приходится сгонять обратно. Труд оленевода нелёгок: бегай по сопкам, смотри, куда какой олень идёт, иной тянет за собой остальных, и те в свою очередь потом тоже разбредаются. Лошадей ханты из-за экономии средств в совхозе не держат, поэтому обходятся своими силами да собаками, которые у них в высоком почёте. «Собаки – наши первые работники и помощники», – так говорят они.

Олени не боятся людей, но и к себе близко не подпускают. Метров за пятьдесят поднимаются на ноги и уходят, в целом держатся обособлено. Возникает впечатление, что два разных мира – людей и оленей – вступили в негласный, выгодный, мифический союз. Может быть, так оно и есть, ведь делая оленям прививки, обновляя породу, оберегая пастбища и земли, люди сохраняют популяцию стада много большей, чем если бы она существовала независимо от человека в природе, и то, о чём говорится в мифах, правда. А может, у столь популярного промыслового вида просто не остаётся другого выбора перед властью человека, и природа заведомо идёт на компромисс.

Возвратившись в стойбище, мы попрощались с братом Эдика Славой и другими хантами, а затем пошли обратно к вещам, опасаясь, как бы их ненароком не намочило. Но погода весь день оставалась солнечной: пока мы ходили в гости, вещи просохли, включая и мой драгоценный спальник. Поймали-таки момент!