Дожди строчили по палатке как по барабану, всю ночь, и только к утру непогода утихла. Под нами скопилась лужа воды, потому что тент растянуть как следует не удалось: под слоем трав и мха – сплошные камни, спать жестко. Да и не привыкли еще его устанавливать, третий раз за месяц достали… В результате такого нерадения мой пуховый спальник подмок.

Вчерашний день лишил меня не только нормальных сапог, но и штанов. Из-за истертости оные выбросил – комары стали прокусывать через прокладку. Хорошо, были припасены запасные брюки. С грустью одевал их. Только бы эти не порвались…

Мучаясь поисками сухих дров для разведения утреннего костра, теперь отнимающего немало сил, набрел на заросли красной смородины. Вот и она, наконец! Позавтракали, собрались, вышли – опять дождь. На варгу не возвращались, сразу углубились в лес, который тут же промочил нас градом скопившихся на лапнике капель. Река показалась метров через пятьсот. Перебираемся через её вздыбленную заостренной волной грудь, медленно, шаг за шагом, изо всех сил стараясь удержать равновесие шестами. К этому моменту дождь обернулся ливнем, и мы оказались снова полностью вымокшими, как будто и вовсе не просыхали у костра, разведенного с таким трудом. Горы за рекой впереди, как и вчера, задавил мрак.

Покидаем Харуту, поднимаемся по азимуту на водораздел – так грустно, грустно расставаться с красивыми местами, которыми даже не успеваешь полюбоваться!.. В лесу встречаются почерневшие от старости следы рубок; наверху поджидает темнозеленое, сияющее глянцевыми всплесками море карликовой березки, окружившее подножие осыпавшегося по трещинам рыжеватого массива, подобного остову корабля, выброшенного на рифы. Резиновые сапоги сверкают и поскрипывают, будто только отлитые. К Пожема-ю спускаемся мрачной тайгой и заболоченными луговинами, обходя крупный валежник. Курумов нет. Берега Пожема-ю кустисты и труднопроходимы. Здесь высокие ольховые и тальниковые заросли – по пояс заполненные сочной травой, украшенные внушительными следами четвероногих, вытесненные тайгой – подступили к подтачивающей берег кромке воды вплотную. Тропа появляется на другой стороне реки, но нам еще приходится попотеть прежде, чем мы окончательно выбираемся на неё, обогнув терриконообразную сопку. Пробуем идти по этой варге, следовать и далее в направлении верховьев Пожема-ю, к притоку Улысвож, откуда оленеводы по устоявшейся поземке, видно, поднимают запряженные оленями сани на перевал, но через сотню метров ходьбы по болоту, упираясь в очередные непролазные кущи, бросаем это занятие: зимняя дорога теряется, клонит упрямо к реке. За кустарником чернеют куру-мы, добраться до предполагаемого подъёма в такую погоду будет непросто. Стоять и мерзнуть – тоже неприятное занятие, поэтому размышления не бывают здесь долгими. Решили сразу же набирать высоту и гольцами выходить к следующей реке, поэтому развернулись в обратку и последовали с варгой уже вверх, огибать терриконообразную сопку с другой стороны.

Дорога мгновенно взметнулась, стала чертить пестреющий от расправившейся в каплях дождя зелени склон. Варга всегда красива, когда скачет по верхам: деревянные полозья саней оставляют одну только видимость следов, не нарушая издавна воцарившегося здесь туманного царства северных джунглей – зарослей папоротника и сползающих по уступам мхов. И взгляд оленевода, обветренный зимними стужами, ослепленный солнцем, направляющий характер его поступков, схож с ней. Какая существенная разница, если задуматься, возникает между робкой полярно-уральской варгой, ведущей за облака на перевал, и подмосковной тракторной колеей, упирающейся в замусоренную делянку! Это будто бы два разных мира, существующих на грани человеческих, далеко неоднозначных возможностей, между сердцем и разумом, между выбором, что произвести, Чавин-де-Уантар или массу дешевой, уничтожающей леса и обесценивающей смысл жизни беллетристики, на что направить общее действие мысли, потратить силы, драгоценное время жизни, какой получить результат! Разве человеку многое нужно? Вот уже месяц мы доказываем, что нет, что всё, что необходимо ему, может легко превратиться в сырой комок смешавшихся вещей за плечами… Так чего же ещё хотят люди от жизни? Чего ждут? Каких райских кущ ищут? На что возлагают надежды, когда уже всё есть, создано, предопределено радовать взгляд? Утопия, скажете вы? Но здесь, в условиях дикой природы, что-то не верится в существование какой-то утопии! Здесь тяжёлый труд совмещен с риском, любопытством к проявлению иной жизни и всё возрастающим интересом к новому – и века человеческого не хватит, чтобы от этого можно было устать… Но – увы!.. Мы привыкаем читать вместо того, чтобы пытаться пробовать самим, и в результате, обремененные только теориями, веря в самодостаточность слов, легко разочаровываемся во всем, что затрагивает некомпетентность нашего «я», особенно когда позади уже не один десяток прожитых лет…

Вы скажете, человеку некогда думать об этом. Но почему? Давайте разберемся. Он вовлечен в игру, такую же, какой может стать любая другая, поэтому и считает мысли, отличные от логики звеньев её событий, побочным эффектом, не дающим известного рефлекторно определяемого для уже существующей игры результата, базируя свою убежденность на представлении о серьёзности этой игры. Даже неофициально терминологируя: «взрослая жизнь». Возможно, «в поисках» оправдания неких других, скрытых, неразвитых импульсов самости в себе. И если бы на исследовании духа человеческого свет клином сошелся, я бы не возражал, но нет: игра далеко отстоит от реального положения вещей!.. Индустрия развлечений в небывалом рассвете, однако счастья, радости она не приносит, ибо эти переживания не способны полноценно изменять человека в лучшую сторону. Просто люди, даже не осознавая, реализовали одну из возможных иллюзий – создали цивилизацию, в которой максимально комфортно себя чувствует тело, и только, проявив, может быть, ещё неизведанные области коллективного бессознательного. Другой причины «не думать» я не нахожу.

О каком волшебстве и о какой душе может идти речь при таких условиях? Конечно, чудес не бывает. Но это не означает, что их вообще не может быть! При других правилах игры чудеса проявятся, и ещё неизвестно тогда, чем может обернуться для человечества их появление, значение индивидуальности, взращенные мотивы самости. Правда, в картине мира оживают только те персонификации, каким люди придают значение, и по логике вещей ко времени появления волшебства человечество будет уже готово его принять, как приняло изобретение огня, колеса, железа, например. Но когда это случится? Пока будут переписываться научные труды, взгляд человека, замкнутый на себе, вскормленный теориями, не изменится. Нескоро ещё человечество всерьёз задумается о психике и душе, туда начнёт прикладывать силы и направит течение бытия, построит на этом другую «цивилизацию», отбросив религиозные предрассудки… Психология сегодня – это жалкое представление возможных событий, в целом бессмысленное: доступное специалистам, трудное для освоения обычному человеку. Но я убежден, когда традиционную цепочку социального статуса заменит другой алгоритм сознательного поведения, всё переменится. И люди ещё научатся летать, просто отрываясь ногами от земли.

«Зачем мечтать? Но мы мечтаем. Выдумывать? Но мы не можем существовать без творчества даже на примитивном уровне – организуя праздники и банкеты, посещая театры – всегда пребывая в стремлении к красоте. Так почему же всецело не признать свои ошибки и коренным образом не изменить плоскость эклиптики своего бытия, нацелившись воспевать только прекрасное? Разве мало примеров такого рода самопожертвования мы наблюдаем в науке, искусстве, религии? Самопожертвования, одаривающего любого душевным благосостоянием… Высокая степень свободы дана человеку для свершения выбора, однозначного, без тени сомнений… Ведь вся суета человеческой жизни это всего лишь миг ряби на поверхности бытия». – Эти странные мысли серебряной струйкой пробежали у меня в голове, совершенно холодные, как отклик – далекие, но всё же оказавшиеся теплее окружающего меня пространства, и в груди застучало сильнее. После брода через Пожема-ю подъём уже не согрел, но теперь я внутренне уверился, что верховья сегодня мы обязательно пересечём. У границы леса, где сонные деревья застыли, упираясь верхушками в небо, на более-менее ровном пятачке склона делаем основательный привал. Я хочу дождаться вечера и возможных к тому времени погодных перемен, обсохнуть и подготовится к новому переходу, поэтому начинаю возиться с костром. Из-за шума ливня, от которого мягкая хвоя лиственниц не может укрыть, не слышим друг друга. Руки мои цепенеют от холода, но я упорно подсовываю пропитанную парафином горящую спичку под припасённую бересту, вместе с коробком извлеченную из нагрудного кармана, оторванную, так сказать, от самого сердца. Сухая береста нещадно дымит, чад накатывает плотными валиками под капюшон, но я не смею отодвинуться прочь, подвергнуть робкое пламя испытанию водой… Что-то уже не верится, что в верховьях Лагортоегарта мне удавалось вскипятить полуторалитровый котелок мелкими веточками. Ведь даже тонкая смолистая щепа, выкромсанная из сухого бревна, и та отказывается гореть. У Ивана с постановкой палатки тоже возникли проблемы, он никак не может ровно приткнуть её среди комлей деревьев. Оба чертыхаемся. В таких случаях я знаю, что нет лучшего способа решить дело, как с уверенностью, продолжая делать всё возможное, дожидаться его естественного завершения. Поэтому я склоняюсь над огнем всё ниже и продолжаю терпеливо дуть на него, стараясь не думать, совсем забыть о дожде, нацелив внимание только на крохотные угли, которые обязаны быть вызваны к существованию. И костёр получается! А потом мы стаскиваем в него с окрестностей уже всё, что только способно гореть, довершаем дело валежником, и огонек превращается в грозное, тянущееся к зеленым ветвям оружие, способное всего за несколько часов опустошить весь склон.

Обед был, как всегда, скуден. Горсть крупы, соль, специи, по три сухарика на брата, вот и вся наша еда! У оленеводов мы не взяли дополнительных продуктов, только немного вяленого мяса, и продолжали экспериментировать с желудками на своём. С каждым днем мне казалось, что порция моя уменьшается, что пищи всегда мало, и несколько раз я от жадности пересыпал крупы в котелок. Мы не голодаем, конечно, но несоответствие объёма пищи ежедневным нагрузкам хорошо чувствуется! Всё чаще себя подлавливаю на желании сжевать какую-нибудь дрянь, обращаю внимание на растения, по виду имеющие сочные корни… Дикий лук, борщевик, одуванчики входят в постоянный рацион. Плеск рыбы каждый раз только чудится, самой её нет.

К вечеру дождевая пелена над горами стала спадать, пока совсем не рассеялась. В тайге стало тихо, торжественно. Вскоре сквозь рваные тучи на удивление замелькало солнце – моё сердце откликнулось на этот призыв огненным теплом, вдруг разбежавшимся от центра груди по всему телу, от чего тут же захотелось в дальнейший путь, и Ваня почувствовал то же самое. Таким образом мы негласно решили, что сейчас представилась прекрасная возможность отправляться в путешествие дальше, и часам к девяти вечера снялись с места и выбрались на гольцы, чтобы отсюда по ручью подняться на другую, болотистую седловину С неё нам предстояло совершить ещё один, третий, трёхкилометровый подъём, чтобы достичь пика его – подножия горбатой вершины с отметкой 896 метров, откуда начнется спуск к истокам новой реки. Меня всё же одолевали сомнения, волновали возможные курумы и изменения погоды, поэтому не терпелось скорее посмотреть на горы с высоты птичьего полёта, и Ваня отстал. Ступив на очередное привершье подъема, я с облегчением увидел, что больших камней на водоразделе не будет, что путь к подножью «горбатки», устеленный метровыми плоскими камнями, чередующимися с зеленью тундры, не сложен и много времени не займёт, но облачность впереди меня не обрадовала.

К тому времени наступила ночь, ещё не тёмное время суток, но уже заметно ощутимое. Над нами красовалось пока ещё беззвездное небо, долина Пожема-ю была открыта, а горы Чигим-Харуты застыли под покровом низкой молочной пелены. С северо-запада же, направления, куда мы продвигались теперь, ледяными порывами наволакивало тучу, да какую! Подобную замершей штормовой волне, мертвенно-синюю, сероватую только на гребне, не имеющую видимых границ по ширине, уже поглотившую значительный участок небосклона и неотвратимо нарастающую щупальцами-прожилками… Сразу понимаешь, что вскоре эта «волна», подмяв под себя вершины, накроет всё холодным туманом и неизвестно, чем ещё проявит себя.

Мы вынуждены спешить. Но вскоре выяснилось, что вдоль «горбатки» краем плато идти не так уж легко и быстро. Чем ниже, тем больше и острее становились камни, поэтому постепенно, всё набирая и набирая теперь уже бесполезную высоту, мы приближались вплотную к вершине, пока с её подножья не увидели пёстрое зеленое седло нашего перевала, окруженное истоками Улысвожа с одной стороны, и Бадьявожа и Шуйгаюива – с другой, с чернеющей крапиной на нём – единственным в округе останцем. Не теряя ни минуты на отдых, сразу же начали спуск. На подходе к перевалу от нависшей над горной страной волны стали отделяться лоскуты, которые становились по мере нашего приближения к ней всё длиннее, всё больше и чаще заволакивали собою пространство, а когда мы подошли к останцу, скрыли его совсем. И десяти минут не прошло после нашего прибытия, как в воздухе повис плотный туман, видимость не более тридцати метров, – и я понял, чего внутренне так боялся! Но нам повезло: под останцем – святилищем хантов – нашлись дрова, что сразу же решило вопрос ночевки. Выбрав удобную позицию – скрывшись от ветра за останцем, я разложил небольшой костерок, а потом отправился в туман за водой и чудом не потерялся. К тому времени знобящее дыхание непогоды усилилось, и стало совсем не по себе от холода. Кое-как проглотив ужин, укрылись поскорее в палатке.