Четвёртый студенческий год

(лето 1960 – осень 1961 год)

Первого июля отмечаю в дневнике, что экзамены сданы. Экзамен по органической химии мне по болезни перенесли на осень. Осенью хористов освободили от выезда «на картошку». Пока мои однокурсники будут трудиться на полях, мы будем готовить новую программу и, быть может, поедем в Москву. «Вон из Свердловска!» – окончание записи в дневнике.

Пакую чемодан, не забыв конспекты и учебник по органической химии. Беру билет на вокзале. Еду домой на каникулы.

Дома меня встретили с радостью. Родители, не скрывая удивления, смотрели на меня как на взрослую и симпатичную девицу. Кажется, мама даже завидовала мне. Иногда просила мою помаду подкрасить себе губы. Папку это сердило, а на меня он смотрел, явно любуясь. Братишка то и дело усаживал меня фотографироваться. В глазах бабушки я была «городская». Она стеснялась, когда я пыталась её обнять! Целовала меня в плечо, отстранялась и смущённо бормотала:

– Что ты! Небось рыло у меня в саже от печки и чугунков!

К этому времени я сменила причёску. В моде были причёски а ля «Бабетта», как у французской актрисы Бриджит Бардо. А я ещё и чёлку опустила до бровей, прикрыв свой «высокий умный лоб». Ну и, конечно, я носила туфли на каблучках, избавилась от шаркающей походки, которую приобрела с детства, донашивая за старшими братьями мальчиковую обувь. И даже пробовала курить. В продаже появились дамские болгарские папиросы с золотым концом, и мы с девами в общаге по вечерам вдруг задымили, стараясь небрежным жестом эффектно подносить ко рту папиросу, зажатую между двух пальцев. Но однажды подружка-однокурсница сказала мне:

– Тебе не идёт курить. Уж очень некрасивые и костлявые у тебя пальцы!

И я тут же бросила папиросу. Пальцы у меня всегда были тонкие, костлявые, и маникюр не спасал некрасивости моих «цыплячьих рук».

…В Миассе мне скучновато. Лето в разгаре, а подружек нет никого. В огороде на лежанке читаю книги, рву и ем огурцы с грядок.

С удивлением вижу перемены в младшем братишке. Серьёзный стал паренёк. Откуда-то приволок трансформатор, радиолампочки накаливания. День-деньской возится с какими-то железяками, паяет, – мастерит радиоприёмник! Мама ворчит, что приходится больше платить по счётчику за расход электричества. Братишка сделал к приёмнику корпус из фанеры и на лицевой стороне лобзиком выпилил название «Эфир». Вид у приёмника неказистый, но он ловит радиоволны, нормально работает, звучит музыка. Бабушка часто помогала Генке что-то подержать в руках – хвалилась:

– Это мы с Генкой вместе ладили!

Я поддразниваю Гену, называю великим радиоконструктором, и на это моё насмешливое замечание он вдруг закричал: «Ты! Ты!», вскочил и убежал в огород. Отмечаю про себя: «Всегда был тихим, молчаливым мальчишкой, а теперь какой-то дёрганый стал».

– Мам! Чего это с ним? – удивлённо обратилась я к маме.

– Не дразни его. Возраст у него такой.

Да уж: курносому братишке шёл 15-й год.

Но мне скучно без друзей-ровесников. На проспекте встретила Олю Рутенштейн и Валеру Смирнова. В школе они учились в параллельном 10 А классе, и я с ними особо не контактировала. Теперь Оля учится, как и я, в университете на химфаке, но поступила она двумя годами позже, и в Свердловске видеться нам не приходилось, так как учились мы в разное время дня и жила она на съёмной квартире. А Валера приехал на каникулы из Челябинска, где он учится в Политехническом институте.

Все мои одноклассники учатся кто где. Моя подружка Рэя укатила аж в Москву и успешно учится в Экономо-статистическом институте. Приедет в Миасс позже.

Вечером иду в гости к Оле. Она живёт вдвоём с мамой. Вижу, и Валера там, и Олина мама принимает его «как своего человека», другими словами, он давно бывает у них. «Вот это да!– думаю. – Валерка-то за Ольгой ухаживает. Пока я учусь в Свердловске и разбираюсь с моим «кружением в сердце», тут уже пары сколачиваются. Грядут свадьбы!»

От Валеры узнаю, что на каникулы из Челябинска приехал Толя Мельчаков. Постепенно образуется компашка из ребят. Я хожу с ними на стадион смотреть футбольные матчи местной команды, хотя футбол и спорт меня никогда не привлекали. Больше радуюсь появлению моей подружки Рэи Рощиной. Рассказывает про свою московскую жизнь, а я в Москве никогда не бывала. Едем на Поликарповский пруд кататься на лодке или на озеро Тургояк купаться и загорать, и с нами неизменно едет Стасик Антонов, бывший одноклассник её старшей сестры. И для меня сей факт несёт новое открытие: «Надо же! И тут сколачивается пара!»

А я-то всё одна.

И вдруг что-то со мной произошло. К началу августа на меня напало бесшабашное настроение. Я стала ходить с девчонками в городской парк на танцы. Там знакомилась с ребятами, они меня провожали домой, целовали на прощание, и я уже не отстранялась. Даже укоряла себя за излишнюю сдержанность: «Чего это я всё время ломаюсь? Что за сокровище берегу? Мне уже 20 лет!» Привыкнув находить литературные примеры на все случаи жизни, я и тут готова была оправдать себя. Вот, например, Наташа Ростова, готовая отдаться дураку-красавчику Анатолю Курагину после того, как помолвленный с ней князь Андрей предложил ей ждать целый год свадьбы и после того, как старик Болконский так оскорбительно не принял её. Ну сколько можно ждать, когда сердце переполнено невостребованной любовью, а рядом вот он – человек, готовый увезти тебя далеко-далеко в неведомые дали?

В моём случае не было ни благородного князя, ни дурака-красавчика. И никто меня не звал ни в какую даль – сама полетела, как бабочка на огонь.

Дни стояли жаркие, солнечные, расслабляющие. Бывали пьянки в обществе каких-то ребят. Эти загулы часто затягивались, и я приходила домой под утро. В доме входная дверь обычно не запиралась, я тихонько проскальзывала мимо бабушкиного закутка в «ребячью комнату», укладывалась спать. Но однажды мама жалобно сказала:

– Мы с папкой не спим всю ночь, ждём тебя. Ты бы приходила пораньше. Что ж ты так поздно являешься? И книжки бросила, а тебе надо готовиться к экзамену.

Вот это да! Родители считают меня уже взрослой и не вмешиваются в мою загульную жизнь. А чувствовала я себя отвратно: понимала, что со мною происходит что-то не то, и я рада была уехать поскорее в Свердловск, где меня ждал хор, привычная для меня среда.

И мне стало покойно на душе. Я стала жить, как жила. По вечерам ходила на репетиции, а днём вместе с хористами трудилась на разного рода городских работах. Целую неделю ходили на расчистку от строительного мусора сносимого по решению городских властей ипподрома, затем проводили осеннюю уборку и рыли ямы для посадок в Дендрарии. Работа шла весело, в дурачествах и шутках. Однако «наука страсти нежной» не оставляла меня совсем, и для души то и дело возникали новые, не скажу, романы, но какие-то легковесные амурные приключения. Вечером мы, хористы, иногда собирались в общежитии, в расчёте на большую компанию готовили в эмалированном тазике винегрет, запасались дешёвым вином и веселились так, что дым стоял коромыслом. Комендантша не гоняла нас. Учебный год ещё не начался. Студенты были кто где, и комнаты большей частью были заперты.

И мы пели нашей развесёлой компанией студенческие песни тех лет. Например, такую вот лихую песню многих поколений студентов:

Когда на свет студент родился,

То разошлися небеса,

Оттуда выпала бутылка

И раздалися голоса.

Припев:

По рюмочке, по маленькой налей, налей, налей.

По рюмочке, по маленькой, чем поят лошадей!

– А я не пью! – Врёшь – пьёшь!

– Ей-богу, нет! – А бога нет!

Так наливай студент студентке!

Студентка тоже пьёт вино,

Непьющие студентки редки –

Они уж вымерли давно.

(вариант: они уж замужем давно).

Коперник целый век трудился,

Чтоб доказать Земли вращенье.

Дурак, он лучше бы напился,

Тогда бы всё пришло в движенье.

Припев.

Колумб Америку открыл,

Страну для всех совсем чужую.

Дурак! Он лучше бы открыл

На каждой улице пивную!

Припев.

А Ньютон целый век трудился,

Что доказать тел притяженье.

Дурак! Он лучше бы влюбился,

Тогда бы не было сомненья.

Припев.

Чарльз Дарвин целый век трудился,

Чтоб доказать происхожденье.

Дурак, он лучше бы женился,

Тогда бы не было сомненья.

Припев.

И Менделеев век трудился,

Чтоб элементы вставить в клетки.

Дурак! Он лучше б научился

Гнать самогон из табуретки.

Припев.

Вариантов этой песни много, и мы часто вносили ещё и свои добавления.

И была популярной в те годы и такая в пьяных студенческих загулах песня:

На солнце цилиндром сверкая,

Надев самый лучший сюртук,

По летнему саду гуляя,

С Маруською встретился вдруг.

Гулял с ней я четыре года,

На пятый я ей изменил.

Однажды в сырую погоду

Я зуб коренной застудил.

От этой немыслимой боли

Всю ночь, как безумный страдал,

К утру, потеряв силу воли,

К зубному врачу побежал.

Схватил меня доктор за горло,

Связал мои руки назад,

Четыре здоровые зуба

Он выхватил с корнем подряд.

В тазу лежат четыре зуба,

А я, как безумный рыдал,

А женщина-врач хохотала –

Я голос Маруськи узнал.

– Тебя я безумно любила,

А ты изменил мне палач.

Теперь я тебе отомстила,

Изменник и подлый трепач!

Пшол вон с мово кабинета!

Клади свои зубы в карман,

Носи их в кармане жилета

И помни свой подлый обман!

Чилиндром на шолнце шверкая,

Домой я иду беж жубов,

И как отомстить я не жнаю,

Жа эту Марушкину любовь.

В один из дней мы всем нашим хором ездили на киностудию записывать песню «Люблю Урал» для документального фильма. Спустя время на экране телевизора меня промельком увидели родители и друзья в Миассе и ахнули: «Надо же! Люську уже в телевизоре показывают!» )

А реально мы на записи одной лишь песни устали до изнеможения. Я впервые попала на киностудию. Мы оделись в концертные платья, нас загримировали. Забавно было смотреть на Вадима Борисовича с накрашенными губами и подведёнными тушью глазами.

Вначале мы долго распевались и репетировали. Вадим Борисович сердился: «Не то! Не то!» Потом нас провели в глухое помещение с одними стенами – в комнату звукозаписи. На стенах звукоизолирующие покрытия, с улицы не должно доноситься никаких посторонних звуков.

Техники установили свет. «Мотор! Камера!» Мы пели, нас снимали. Но оказалось, что пение должно записываться отдельно на фонограмму. И опять мы пели долго, с повторами, и перед микрофонами. Репетиция, ещё одна репетиция. Звукооператор то и дело останавливал запись. Мы стояли на станках, а у кого-то из хористов под ногами вдруг заскрипели доски, или кто-то, прочищая горло, кашлянул. Или Вадиму Борисовичу делают замечание. Дирижируя, он, казалось, чуть слышно отбивал ногою такт, но когда включили запись, его топот слышался отчётливо.

Часу в пятом утра запись была закончена. Нас развезли по домам. И потом была приятная для меня неожиданность: нам выдали гонорар! За ночь я заработала пять рублей! И на эти деньги купила себе капроновый шарфик.

К концу сентября из колхоза приехали общежитские девчонки, а 3-го октября начались занятия на химфаке. Мне отравлял немного вольную жизнь предстоящий экзамен по органической химии, но и он прошёл благополучно: сдала хорошо. Сдала и объявила профессору Есафову, что хочу заниматься на его кафедре.

Первые три курса мы сидели в основном на лекциях и семинарах по общеобразовательным дисциплинам. Теперь нам предстояло выбрать кафедру и приступить к выполнению курсовой работы в лаборатории, а она на следующем, последнем курсе станет основой для дипломной работы. Кафедры были такие: неорганическая химия, аналитическая химия, органическая химия, физическая химия, химия полимеров.

Ещё когда я выбирала химфак после десятого класса, я слишком по-детски думала: «А не выбрать ли мне специальностью «Технологию душистых и лекарственных веществ? Буду создавать новые композиции для духов – как интересно!» Знала бы я, что в состав многих духов добавляются для стойкости запаха микродозы отвратительного компонента под названием скатол (запах человеческих испражнений, усиленный во много раз). Знала бы я, что сама работа с пахнущими веществами вызывает у большинства людей постоянную головную боль и постепенную утрату обоняния.

«А может мне выбрать «Химию ядов»? – Ох, как интересно и романтично! Надумаю отравиться – выберу яд посильнее и мгновенного действия».

«А может – «Химию взрывчатых веществ»? Нет, уж. Ещё взорвусь, покалечусь, буду без глаза или с изуродованным лицом».

Я знала также, что в XX веке востребованной наукой стала химия полимеров. И теперь, выбирая специальность, я колебалась на первых порах между кафедрами Есафова и Тагер.

Анна Александровна Тагер была доктором наук, профессором и видным учёным в области физико-химии полимеров. Лекции она читала точным ясным языком, за ней удобно было вести конспект, но и от нас она требовала такой же чёткости и ясности. Её подопечные студенты рассказывали, что она заставляла многократно переписывать курсовую и дипломную работу, придираясь к каждой фразе. Наверное, это было правильно: мы же совсем не владели научным языком. Однако что-то меня повернуло в сторону кафедры В.И. Есафова. Наверное, личность его, как это бывало со мной не однажды. Я всегда считала, что наставник и педагог должен сам любить свой предмет до самозабвения, стремиться привлекать учеников в свою «школу» и обладать в какой-то мере артистическим талантом во время чтения лекций.

На первых курсах Есафова мы побаивались. О прошлой его жизни мы мало что знали, но иногда во время лекций он делал экскурс в историю химии и в свою историю жизни. Был он запаслив, бережлив в одежде и обу-ви, даже хвалился как-то на лекции, что один и тот же костюм носит уже 10 лет. Или вот ещё говорил с кафедры:

– Вот видите мои ботинки? Почти как новые. А всё потому, что хожу, поднимая ноги, не шаркаю. Бывало, иду мальчишкой рядом с отцом, а он мне ка-а-к влепит затрещину: «Ноги выше поднимай!» Так и привык.

Помнится, Вячеслав Ионович оставался вместе с нами в лаборатории допоздна, но ничему не наставлял нас, а сам занимался исследованиями чего-то своего. Стоит у лабораторного стола, ведёт вакуум – перегонку исследуемого вещества из реакционной смеси, ждёт отрыва первой капли на выходе из холодильника. Это время надо записать и записать температуру отрыва этой капли, потому что по методике так определяют температуру кипения синтезированного вещества. Ждать приходится долго. И Вячеслав Ионович напевает на двух нотах вверх-вниз так же бесконечно долго, изводя нас этим своим пением: «И вот, и вот, и вот, и вот…» Наконец, слышим его раскатистый возглас: «Пошла-а-а!» Значит, вышла из холодильника первая капля синтезируемого вещества и теперь известна температура его кипения. Когда однажды мы его спросили, почему он так поёт, он пояснил:

– А это бурлацкая песня. Я же на Волге рос. Ну и бурлаки, бывало, впрягались тянуть баржу, стоя на берегу, а баржа не идёт – тяжёлая. Но ещё поднапрягились и натужились – и баржа, наконец, «пошла-а-а».

Мы согласно поддакиваем Есафову:

– Да, да! Ещё есть песня «Эй, ухнем!» Её Шаляпин пел.

Есафов очень любил классическую музыку, в филармонии у него было постоянное место в зале. На концертах он тоже бывал один. С нашей точки зрения, всякие странности водились за ним. Он мог, например, пойти за наш счёт в кино. Вместе с нами, но деньги за билет нам не возвращал. А ведь у нас каждая копейка была на счету. Но если сам давал деньги на билет – какие-нибудь жалкие 30 копеек, и при этом по какой-то причине не мог пойти с нами в кино, то не забывал после напомнить: «Ты почему, Людмила, мне деньги не вернула?» И не принимал во внимание, что купленный билет просто пропал, а я должна ему заплатить из своего кармана.

Когда в Свердловске из магазинов исчез в свободной продаже сахар, он отправил нас, своих дипломников, в магазин. В магазине «давали» в одни руки килограмм сахару, и мы покупали сахар для него. Удивлялись: зачем ему одному нужно столько сахару?

Но эти чёрточки характера были из области его быта. Основное время своей жизни он проводил на химфаке. Моя однокурсница Валентина Азарова рассказывала мне спустя годы:

– Читает студентам, бывало, лекцию по органике, я ему ассистирую на кафедре во время демонстрации опытов. Ну и, такой-сякой, обязательно ввернёт фразочку: «Ну-с, дорогие мои! Если кто считает, что химия вредна для здоровья, посмотрите на нашу уважаемую Валентину Ивановну, в каком хорошем теле она». Меня это бесило.

Я выбрала своей специальностью органическую химию, потому что она казалась более живой, чем неорганическая, и открывала много возможностей в практической работе. В те годы в Новосибирске строился Академгородок – центр науки перемещался из Москвы, Ленинграда в глубинные области страны. Писали, что в Сибири в комплексе других научных учреждений будут создавать Институт белка. Значит, нужны будут и кадры. «Вот куда бы мне попасть с моим дипломом химика-органика!» – размечталась я. Но пока ещё два года учёбы в университете, и рано думать о месте работы.

Перечитываю мою записную книжку тех лет. Краткие записи с осени 1960 года показывают, что озабочена не только научной работой. Пишу:

«3 октября 1960 г. Начались занятия на химфаке. Каждый день по три лекции».

«8 октября 1960 г. На хор по-прежнему хожу».

«10 октября 1960 г. Приближается экзамен по органике. Занимаюсь без напряжения».

«11 октября 1960 г. Ия и Нэля видели Валю Анисимова. Получила письмо от Толика. Но в душе для него уже нет места. Там снова Валя».

«22 октября 1960 г. Всей комнатой пьянствовали. Пришли сысертские ребята: Галанин, Вадик и Гена».

«23 октября 1960 г. Голова гудит, хотя пила вчера немного. Вечером пошли в УПИ на концерт, билетов не было уже, но меня, Ию и Аллу пустили «за красивые глаза». Галанин пришёл позже. Его не хотели пропускать:

– Куда без билета?

А он, нахал, прошёл без труда, соврал:

– Без меня концерт не начнётся. Я на саксе играю!

Вечер был плохой, концерт хороший».

«Сысертских ребят» привела в нашу 29-ю комнату Ия. Она и Нэля Семерикова знали их со школьной поры. Теперь ребята учились в Политехническом институте, к нам приходили на субботние танцы, ну и приобщали нас к спиртному. А мы ездили к ним в институт на их вечера.

Заводилой неизменно был Галанин. Дружба наша не претендовала на глубину отношений. Так, был мелкий зноздёж и только.

От «сысертцев» мы научились незамысловатым песням такого типа:

Ночь. Сном окутаны кварталы уснувшей Москвы,

А из Сокольников пьяненький тащишься ты.

Мимо проносятся, сверкая огнями такси,

Милая женщина видит прекрасные сны.

Денег не водится в карманах узеньких брюк.

Так в жизни хочется прожить без страданий и мук!

Вот и скучаючи хиляешь до хаты один,

И прикурить тебе какой-нибудь даст гражданин.

И ещё были песни из этой же категории стиляг 60-х годов. Например:

Ты у стойла стоишь – юбка с разрезом.

Ты корову доишь с хвостом облезлым.

Ах, ты чува, моя чува – тебя люблю я.

За твои трудодни дай расцелую!

Или вот ещё:

Я не знал, что ты такая дура – да!

Как корявый пень, твоя фигура – да!

Морда, как у кошки, и ещё немножко

И в зверинец можно поместить.

Припев:

Я не встречал тебе подобного урода,

Твоей породы я не забуду никогда.

Тебя создала, недолго думая, природа,

Ты родилась у чёрта в пьяной голове!

И мы под вино и водку, смеясь, распевали эти песни.

Помню, едем в Сысерть, сидим на задних сиденьях в тряском автобусе. Скучновато едем. Галанин проходит вперёд, подсаживается к незнакомой тётке и затевает с нею такой разговор.

– О! Вот так встреча! Здорово, Мария!

– Какая я тебе Мария? Меня Зинаидой зовут.

– Прости. Давно в Сысерти не был, ну и забыл, что тебя тётей Зиной зовут.

– Так и я тебя, парень, чё-то не помню.

– Ну как это! Я же Аннушкин сын.

– Это какой Аннушки? У неё вроде три девки, а сына нет.

– А вот и есть. Она же с батей моим развелась, в Сысерть уехала и там вдругоряд замуж вышла. Меня к сестре своей в Свердловске подбросила. Батя мой зашибал сильно и вскорости спился, а меня тётка вырастила. Маманя, правда, приезжала – то картошки привезёт, то ещё чего. Я вырос, в ремеслухе выучился на токаря, в армии отслужил и теперь работаю на Уралмаше.

Мы давимся от смеха, а тётка сомневается и не верит Галанину.

– Ой, чё-то врёшь ты, парень! У Аннушки никакого первого мужа не было и в Свердловске она никогда не жила.

– Как это не жила? Могу метрику показать, что я её сын. И сестёр своих сысертских знаю, они мне письма пишут и приветы передают. Старшая сеструха жаловалась, что трудно жили, на одной картошке и капусте, а теперь ничё стали жить: сеструха пишет, недавно трусы себе мерёжные купила!

Мы грохнули на заднем сидении от галанинского рассказа.

Вот такой был Галанин. Но и пьяницами эти сысертские ребята были. Под их «руководством» мы тоже стали приобщаться к алкоголю. Выпендривались под современных девочек, а парни – спасибо им! – не пытались нас затащить в постель и вели себя по отношению к нам дружески. Было дело, случайно услышала разговор, когда они в состоянии подпития собрались уходить от нас. Один спрашивает приятеля:

– Ну, ты куда идёшь? К своей «промокашке»?

– А ты куда? Не хочешь Людку завалить? – и кивает в мою сторону.

– Не, чиста очень! Поеду к себе в общагу!

«Промокашками» они называли разных доступных бабёнок из числа торговок. Они нужны были парням «для здоровья», а мы для этого дела были слишком «чисты».

Стараюсь избавиться от «кружения сердца» вокруг Вали Анисимова. Понимаю, что мы с ним в разных ипостасях и он женат.

Учусь с ленцой – в лаборатории «обтачиваю пробки». Надо было стандартные резиновые пробки обточить под диаметр горлышка стеклянной колбы, и так обточить, чтобы пробка плотно и без зазора входила в горло, и при вакуум-перегонке вся конструкция была герметичной. И корковые пробки для вакуум-перегонки не годились.

Наступил 1961-й год. Живу надеждами. Кратко записываю:

«1 января 1961 г. Пятница. Я многого жду от Нового года. Хочу, чтобы он был интересным. Хочу любить и быть счастливой!»

А пока надо сдавать зимнюю сессию. Записываю:

«3 января 1961 г. Воскресенье.

План: 5-го – диамат

6-го отчёты и коллоквиум № 14

7-го коллоквиум № 8 – готовлюсь. Вечером иду в театр

8-го № 8 – готовлюсь

9-го и 10-го № 8 – готовлюсь. Отчёты.

11-го – № 8 – сдать работу».

В Оперный театр ходила в надежде увидеть Анисимова на сцене. Не помню, пел ли он в опере «Риголетто». В театре он был во втором составе и стажировался, оставаясь студентом консерватории. Наверное, не пел, но спустя многие годы он был признанным Риголетто в Большом театре Москвы, а я его ни разу не слышала со сцены Большого театра. «Песня о несбывшейся мечте» во мне давно заглохла, у меня была семья, любимый муж, работа в НИИ – другая и состоявшаяся жизнь.

«15 января 1961 г. День был тихий-тихий. А вечером смотрела «Шумный день». Забываешь, что на экране артисты. Все такие живые, особенно Олег Табаков».

Наши семинары на химфаке по истории партии, диамату и истмату – скучища неимоверная. То ли дело на журфаке – там студенты обсуждают новые фильмы, новинки литературы, и, когда на репетициях хора кто-то из филологов мне сказал, что они идут смотреть фильм «Шумный день», а потом будут обсуждать его на семинаре, я быстренько отправилась в кино вместе с ними. К филологам на улицу 8 Марта я иногда заглядывала. Ведь я жила два года на шестом этаже, и всё мне было там знакомо. Только вот вопрос: а не вытурят меня из аудитории, где будет проводиться обычный учебный семинар? Зашла в аудиторию, села в уголочке, сижу и слушаю. Преподаватель-доцент недоволен высказываниями студентов, кипятится, поднимает то одного, то другого. И тут меня как боднуло что-то, сама подняла руку. После моего выступления преподаватель спросил меня:

– Как фамилия Ваша? Что-то я не помню Вас на моих лекциях.

Отвечаю:

– А я на химфаке учусь. Пришла к вам послушать о фильме. Я его тоже посмотрела.

– Вот, товарищи студенты! Девушка с химического факультета, а говорит то, что надо. А вы лепечете с пятого на десятое, словно и фильм не смотрели!

И я думаю: вот где надо бы мне учиться! Ходи себе в кино и читай книжки.

Тут в мою не особо весёлую предсессионную жизнь вклинилось неожиданное событие. Из дома пришла телеграмма: брату Женьке дали отпуск за примерную службу в армии, и он приедет домой в Миасс аж с Сахалина! Забежала в деканат с телеграммой, отпросилась у Марии Андреевны, пока не начались экзамены, уехать на неделю домой – повидать брата.

19 января я была уже в Миассе. Евгений не изменился внешне ни капельки. С удовольствием примеряю его солдатскую парадную форму, младший братишка фотографирует меня в огороде, а я представляю себя в образе «Бабетты», которая идёт на войну. Целюсь в невидимого врага из деревянного игрушечного пистолета братишки.

Расспрашиваю брата о его службе и за какие заслуги ему дали отпуск.

Рассказывает:

– Служба как служба. Куда ни посмотришь – зелёная форма да кусты. Мы уже почти надоели все друг другу. Отдалённость города, отсутствие развлечений, постоянное дежурство, невозможность чтения из-за недостатка времени – всё это не вызывает ничего свежего в мыслях и нового, что бы хотелось выразить. Отпуск мне дали за оформление новогоднего вечера. Я занимался иллюминацией. Построил несколько автоматов, которые обеспечивали различного рода переключения и мерцание огней на ёлке, изображали летящую ракету с огненным хвостом выхлопа газов, писали приветственные надписи из лампочек, изображали идущие часы и проч. В общем, получилось неплохо. Непосвящённому человеку было, отчего открыть рот.

Приехал к нам один начальник, посмотрел, разрешил сделать иллюминацию и на другой день привёз с собой другого начальника. Тому тоже понравилось, ну и он дал соответствующее указание – дать мне отпуск.

Жаль только, самому не пришлось веселиться. Весь вечер бегал, включал, выключал свои автоматы, следил за их работой, да ремонтировал, где это было нужно.

Да уж. Все мои три братца были рукастыми и больше «физиками», а не «лириками» в отличие от меня. Я-то как раз была типичный «лирик».

В доме шумно и весело. Приходят Женькины друзья. Родители радуются. Мама в часы затишья агитирует меня после окончания моего учения работать в Миассе. Дескать, мы с отцом похлопочем, и директор школы Василий Маркович вызовет тебя. Думаю: «Ещё чего! Работать в школе? Ну уж нет уж!» А вслух говорю маме, что об этом рано ещё думать. Надо вот экзамены сдать. Потом будет практика. И ещё год учиться. Конечно, я уже подумывала о будущей своей работе. Но вопрос – в каком городе? Совсем не задумывалась о работе в Свердловске, закрытом для иногородних, не имеющих постоянной прописки. Остаться в нём мне, иногородней, можно было, только выйдя замуж за свердловчанина. Такового у меня в проекте не было, и я больше полагалась на судьбу. Мне были чужды карьеристские устремления и активные действия, чтобы «устроить» свою дальнейшую жизнь.

И вот я снова в Свердловске. Записываю в дневнике:

«26 января 1961 г. Спала, потом повторяла. Ах, экзамены – мука студенческая.»

«27 января 1961 г. Аве, Мария!»

Мы в хоре пели «Аве, Мария» Шуберта, и замечательно солировала Вера Баева. Но в данном случае я молюсь перед завтрашним экзаменом.

Помню, как на одной репетиции мне надо было записать ноты моей альтовой партии в нотную тетрадь. Нотные знаки у меня плохо получались и выпрыгивали с линеек не на своё место. Вера Баева взяла у меня ручку и так ловко и, не заглядывая в ноты, быстро и уверенно записала мою партию, что я устыдилась своего неумения. А чего стыдиться? Ведь если бы Вера стала переписывать химические формулы, то, я думаю, у неё тоже атомы в формуле «выпрыгивали» и стояли бы не на своём месте.

«28 января 1961 г. Физхимия. Уф! Пронесло! Сдала!»

«29 января 1961 г. Отсутствие всякого присутствия. Ужасно глупею в сессию».

«30 января 1961 г. С сегодняшнего дня – чёрные дни. Начинаю учиться».

«31 января 1961 г. Вхожу в раж. Занимаемся с Алёной».

«1 февраля 1961 г. Когда понимаешь то, что учишь, то становится интересно. И появляется желание учиться, но не сдавать экзамены!»

«3 февраля 1961 г. «Завтра знаем сами ждёт экзамен»… Ох! Сердце сжимается отнюдь не сладостно. Утешает одно: не век сдавать экзамены!»

Подбадриваю себя шутливой студенческой песней из какого-то спектакля: «Не ходи ты рядом с нежным взглядом в такой момент. Завтра знаем сами, ждёт экзамен – а ночкой лунною, девчонка юная, из-за тебя погибнет, кажется, студент!» Я почти всегда что-то напевала себе под нос. Подходящие слова песни находились сами собой.

«4 февраля 1961 г. Полимеры. Есть гут! И то ладно».

Остался один экзамен – педагогика, но это ерунда. Её мы тоже «проходим», потому что из нас готовят и учителей школы. Сдам. Главное, всякая химия сдана. Можно расслабиться.

«7 февраля 1961 г. У нас на факультете творятся великие дела. Пятикурсники собираются работать в Африке. И наши тоже засобирались. Следует и мне подумать».

«14 февраля 1961 г. Была надежда на маленькое чудо. Чуда нет. В Конго зверски убит Патрис Лумумба. Обидно и тягостно за род людской».

Я пела в хоре, танцевала на вечерах, но и не была равнодушна к тому, что происходило в мире. Вот казалось бы, что мне до Африки и конкретно до политического деятеля Патриса Лумумбы? А мы студентами на химфаке и в общежитии жадно читали и слушали по радио о событиях в Африке. Патрис Лумумба – первый премьер-министр Демократической республики Конго после провозглашения её независимости в июне 1960 года, национальный герой республики Конго, поэт и один из символов борьбы народов Африки за независимость. Точные обстоятельства его смерти долгое время не были известны. Его и нескольких соратников похитили, и мы «надеялись на чудо». Только через месяц мы узнали, что они были на самолёте доставлены в Катангу, держали их закованными в лесной хижине, пытали, а потом расстреляли 17 января и закопали на месте расстрела. На следующий день трупы их были выкопаны, расчленены, растворены в кислоте и останки сожжены. Убийство приписывали жителям деревни, но потом стало известно, что это убийство – дело рук бельгийских спецслужб и его политического соперника Чомбе.

«Зелёная» колониальная Африка боролась, ну и мы бурлили от сочувствия к народам Африки.

Ближе к окончанию университета на химфаке появлялись разного рода вербовщики студентов для работы за границей. Набор проводился по ведомству КГБ, но мы этого не знали. Надо сказать, набирали только ребят со знанием английского, но лучше, французского языка. Официальная цель набора: педагогическая работа в странах Африки.

Тогдашний Свердловск был наводнён предприятиями с секретной тематикой, да нам-то что? Мы знали, что в Свердловске есть микрорайон с названием Городок Чекистов. Ну и что?

Пошли с девчонками на вечер в Горный институт – он недалеко от нашей общаги, и, кроме того, в отличие от нашего девичьего в основном состава студентов, в Горном институте учились в большинстве ребята. Одно мне не нравилось: придёшь туда на танцы, танцуешь с каким-нибудь парнем, а от него волнами идут водочные пары. Пусть не пьяный, но дышит водочным перегаром танцующий кавалер. Но вот приглашает меня высокий симпатичный парень в бежевом пиджаке, на груди его значок с нотами, и он без запахов изо рта, зовут Женя. Танцуем весь вечер, переговариваемся, а потом он идёт меня провожать. Не я, а он начал рассказывать анекдоты, и я не осталась в долгу. И не могла же я рассказывать «неприличные» анекдоты, тем более матерные! Ну и рассказала пару-тройку анекдотов про Никиту Сергеевича Хрущёва. Около моего общежития на Чапаева начинаем вполне культурно прощаться. А Женя мне говорит:

– Люсенька! Я не советую рассказывать кому попало анекдоты о Хрущёве.

Вынимает из нагрудного кармана красные корочки, а в них на фото он в военной форме! Он из КГБ! Но я ему чем-то понравилась, даёт мне свой домашний телефон, приглашает в театр или в кино. Мой телефон не спрашивает.

Ну нет! Не буду звонить! И не звонила.

В другой раз работаю в лаборатории, а меня вызывают в деканат. Мария Андреевна говорит мне, что со мной хочет побеседовать такой-то товарищ. Называет только фамилию, имя, отчество.

Здороваемся, садимся визави в сторонке.

– Вы комсомолка? И я знаю, что вас хорошо характеризуют здесь. Не хотите помочь нам?

«Кому это ВАМ?» – думаю. – «И почему я должна помогать ИМ?» А вслух говорю, что у меня мало времени, курсовая работа, то да сё, и в чём должна состоять моя помощь?

– Да ничего особо сложного. Вы поёте в хоре. Вы бываете на студенческих вечерах в разных институтах. Через год будете работать на каком-нибудь предприятии. Вокруг вас разные люди, и будут такие, которые ведут антисоветские разговоры. Вы это должны фиксировать и передавать нам.

Тут уж я понимаю, что мне предлагают быть стукачом! Лепечу:

– У меня, правда, нет времени ходить к вам и что-то передавать.

– Не надо к нам приходить. Мы сами будем присылать к вам сотрудника, а вы будете передавать только записки.

– Но ведь такие разговоры, о каких вы говорите, обычно ведут тихо и вполголоса, а я плохо слышу, у меня и медицинская справка есть. Спросите Марию Андреевну, на лекциях я сижу всегда за первым столом…

Уф! Отстал. Только сказал, чтобы об этом разговоре я никому не рассказывала. А он и не боялся, что расскажу. Кто мне поверит? Да и, кроме фамилии, этот тип ничего мне определённого не сказал…

Моё пение в студенческом хоре оставалось для меня яркой отдушиной многотрудной и однообразной студенческой жизни. Почему-то я не записала в дневнике такое знаковое событие для Свердловска: в наш город приехал Н. С. Хрущёв. В честь его приезда в Оперном театре давался концерт, и нас, хористов, обязали спеть со сцены две песни. Одну – ух, какую пафосную! – «Коммунизм – вековая мечта». Солировал Валя Анисимов. Вторую пели мало известную песню Родыгина «Вечерняя лирическая», и пел её обычно уральский народный хор. Как только её пропустили партийные цензоры в этом концерте?

Помню, нас собрали в лёгких концертных платьях задолго до выхода на сцену и держали на сквозняке внутри закулисья Оперного театра. Ни согреться, ни попить, ни отлучиться по естественной надобности. Наконец, вышли на сцену и встали на станки. Занавес открылся. Вышла в бархатном декольтированном платье – совсем не по-девичьи одета! – певица Оперного театра Евгения Алтухова. Запели песню Родыгина. И вот актриса своим замечательным оперным голосом поёт, обращаясь в зал, слова лирической девичьей песни Родыгина:

«От звезды, звезды мерцающей загорается волна.

Много здесь друзей-товарищей, да не в них я влюблена».

А мы подпеваем:

«Да не в них, а-а-а, да не в них, а-а-а, да не в них я влюблена-а-а!»

А в зале нас слушает сплошь партийная свердловская элита, и среди них Н. Хрущёв.

И получается, это им поёт Алтухова:

«Много здесь друзей-товарищей, да не в них я влюблена».

Стоя на своём месте во вторых альтах на сцене, я скашивала глаза в сторону ложи, пыталась увидеть Хрущёва, а он, оказывается, такой лысенький и маленький, сидел в первом ряду, и увидела я его в самом конце нашего пения. Мы спели, он благосклонно похлопал, Алтухова раскланялась, занавес закрылся. И всё!

Спустя годы, уже в Москве, я случайно встретила сильно постаревшую Евгению Васильевну Алтухову на концерте в ЦДРИ, посвящённом памяти оперного тенора Большого театра Анатолия Орфёнова. В антракте я подошла к актрисе, представилась и напомнила о давнем концерте в 1961 году в Свердловске. Она не помнила ничего, но, когда я рассказала о родыгинской песне и как мы пели её перед Хрущёвым, она развеселилась, звонко рассмеялась, обняла меня. Да уж! Что только мы ни пели…

Возвращаюсь в 1961 год.

Зимние каникулы короткие, дома в Миассе я уже побывала. И, кроме того, наш хор едет на гастроли в Пермь. Замечательно проведу каникулы!

Записываю в дневнике.

«17 февраля 1961 г. Пермь встретила нас радушно. Ходим, смотрим. Весело, шумно. Были в панорамном кинотеатре «Кристалл». Хорошо».

«18 февраля 1961 г. Утром отправились на телестудию репетировать. Она далеко от центра. Был лёгкий мороз. Все раскраснелись. Репетировали шумно. Многие очень хотели есть. Затем «кормокухня». Очень бурное собрание. Вечером концерт. Увы, неудача. Пели неважно».

Помнится, на гастроли мы, общежитские, отправились почти без денег. Стипендию не успели получить, но меня отсутствие денег почти никогда не волновало. Не пропадём! Наш университетский завклубом Клавдия Жуйкова уже позаботилась о наших концертных платьях, о приобретении билетов на поезд. И обещала сразу же выслать в Пермь деньги на проживание.

И вот приехали в Пермь и живём. Имущие студенты ходят питаться в местный ресторан «Кама», и сытые, разгорячённые алкогольными градусами, на репетиции очень проникновенно поют, нарочито голосами подчёркивая слово «Кама»: «Урал, Урал! Люблю я Каму, когда она плоты несёт…» При этом веселятся и смеются, А мы, безденежные и голодные, слышим голодное бурчание в своих желудках, и нам совсем не весело. Помню, после одной репетиции я натрясла несколько монет из карманов, побежала в буфет и купила три булочки. Мы с моей подружкой Люсей собрались поужинать этими булками с пустым кипятком. Бегу к подружке, мне встречается наша хористка Эмма Абайдулина (будущая жена Эльдара Рязанова). Она выхватывает у меня одну булку, откусывает, а я инстинктивно крепко прижимаю к груди оставшиеся две булки. Почему-то я не сказала ей, что мы с подружкой вусмерть голодные. Эмма заметила мою реакцию, презрительно сказала: «А ты жмота, Людка!» – и вприпрыжку поскакала дальше. Ну и моя голодная подружка взволновалась:

– А где третья булочка?

– Эмка у меня выхватила её, да ещё жмотой обозвала!– пожаловалась я.

Вечером состоялось бурное собрание, на котором голодающие хористы объявили, что не будут петь, пока не пришлют деньги. Староста Леня Сахарный утром пошёл давать телеграмму в Свердловск. Деньги пришли, и нам выдали по пять рублей. Ого! В то время на пять рублей можно было жить и нормально питаться.

Записываю в дневнике:

«21 февраля 1961 г. Уезжали весело. Концерт-экспромт на вокзале. В поезде пение, анекдоты, И всё это было как во сне».

«22 февраля 1961 г. Каникулы закончились. Курс разделили на 5 групп по пяти кафедрам. Дело идёт к концу. Но до конца нужно ещё сделать очень-очень много. Сплошная органика началась».

«7 марта 1961 г. Удивительно! Коллоквиум-то сдала, почти не готовилась к нему. Работа не получилась, мы с Лидой Малашкиной переворчались. Но в целом хорошо».

«10 марта 1961 г. Кажется, работаю, а результатов всё не видно».

«11 марта 1961 г. То весна, то зима. Сегодня снова зима».

«12 марта 1961 г. Ещё вчера я была здоровёхонька, а сегодня лёжкой лежу. Не то грипп, не то ангина».

Мы ведь недоедали, а на химфаке регулярно травились в лабораториях разной химией, не отдавая себе в этом отчёт. Ближе к весне сказывался авитаминоз – от этого и появлялась усталость, повышенная заболеваемость. Помню, к Алёне прицепились фурункулы – они выскакивали у неё на мягких тканях руки, начиная с подмышек. Один фурункул хирурги удалят, тут же выскакивает второй. В простонародье эта болезнь называлась «сучье вымя» и развивалась она от недостатка витаминов группы «Б». Так было жалко подружку, она так страдала! И у меня случались какие-то непростые ангины: лакунарная, фолликулярная – тоже дрянь порядочная. И зубы стали болеть. Мы ведь в лаборатории щёлочи и кислоты отбирали пипеткой, не пользуясь резиновыми грушами, а втягивая жидкость в пипетку ртом.

«21 марта 1961 г. Наработалась до чёрных чёртиков в глазах. Вместо удовлетворения одолели самые мрачные мысли. (Дальше по-немецки): Могу я умереть? Скоро? Да, могу. И от этой мысли вдруг стало хорошо».

Нинель, Нелина, Неличка –

Хорошая ты девочка!

Божественная, очаровательная,

Прелестная и созерцательная,

Люблю тебя, тебя люблю,

Крути хвостом, Нинель, вовсю;

Ведь жизнь прекрасна, как весна,

Весной же явно не до сна.

Проснись, Нинель,

Оставь постель,

На сердце без тебя метель,

Хоть на дворе звенит капель.

Нинель, Нинель, моя Нинель,

Твой голос – нежная свирель,

Душа твоя – апрель.

Этот экспромт, посвящённый нашей «зноздилке» Нэле Семериковой, родился у меня сам собой в игривом настроении во время какой-то скучной лекции. На дворе ещё довольно холодный уральский март, а весна уже бродит в крови, и я прикалывалась, сочиняя вирши по поводу и без повода.

Опять звучит во мне «Песня о несбывшейся мечте». Никак не могу избавиться от «кружения сердца» вокруг баритона из консерватории Валентина Анисимова. Он жил в общежитии на улице Малышева недалеко от нашего химфака, и я старалась ходить по этой улице, чтобы ненароком встретить его. Весна. Хочется самой любить кого-то и быть любимой.

«31 марта 1961 г. Фотометрия началась неудачно. С 12-ти дня до 9-ти вечера работала и, кажется, безрезультатно. Вышла. Кругом пары, а я бреду себе одна и, как это бывает: «и скучно, и грустно, и некому руку подать».

«1 апреля 1961 г. «О современности и современном искусстве» в клубе журналистов. Очень интересно. Человек, который читает лекцию, должен иметь лекторский талант, кроме знания своего дела. Такой талант есть у Павловского».

Я частенько посещала лекции в клубе журналистов на журфаке. Мне там было интересно. Была убеждена в том, что если несёшь слово людям, то будь любезен быть хорошо подготовленным, но, главное, не будь равнодушным. А о чём была лекция в данном случае? О художниках и писателях. Помню, я впервые услышала о таком художнике, как Пикассо. Для меня это было новое имя в искусстве.

«11 апреля 1961 г., вторник. Праздновали день рождения Вадима Борисовича. Было очень хорошо и весело».

День рождения Вадима Борисовича Серебровского 12 апреля. Видимо, мы его «совместили» с репетицией перед концертом в университете в субботу 15 апреля. Мы ещё не знали, какой день будет завтра.

«12 апреля 1961 г. среда. Человеку слава! Человеку слава!! Человеку слава!!!»

И пояснять не надо – Гагарин полетел в космос. Узнали мы об этом следующим образом. У нас была лекция Есафова. Он терпеть не мог опаздывающих и, если кто-то из студентов опаздывал, то и не осмеливался появляться на лекции. В данном случае опоздавшим оказался Вовка Хохлов. И вот он шумно ворвался в аудиторию, чем поразил всех нас, тихо сидящих на лекции. А Вовка орал: «Человек в космосе!» Лекция была прервана. Все побежали в деканат, где было радио. Мы, конечно, ждали, что рано или поздно это событие произойдёт, гадали, кто будет первым – наш или американский космонавт, но не думали, что это произойдёт так скоро и что наша страна будет первой. Был взрыв восторженно-патриотических чувств. Равнодушных не было! Мы – первые в космосе! На улицах толпы народу, стихийные митинги.

Но в записной книжке часто пишу не словами, а междометиями: идёт сессия.

«19 апреля 1961 г. Ах, как я устала! А ещё нужно так много сделать. Если бы я не болела, то не так всё это мучило.

«20 апреля1961 г. БРРРР».

«21 апреля 1961 г. БРРР!»

«22 апреля 1961 г. БРРРР!»

«23 апреля 1961 г. БРРР».

«24 апреля 1961 г. Коллоидная химия».

«25 апреля 1961 г. Чёрные, чёрные дни! Холодно. Ах, скорее бы сдать зачёты».

«26 апреля 1961 г. Физико-химические методы анализа – зачёт. Органика – зачёт».

«27 апреля 1961 г. Методика преподавания химии. Только время отнимает».

«28 апреля 1961 г. Немецкий язык. Коллоидная химия. Органический анализ. Физико-химический анализ».

Весенняя сессия идёт: сплошное БРР!

«29 апреля 1961 г. Курсовая работа. Наши где-то поют, а я защитила курсовую. Но радости никакой, разве только тому радуюсь, что половину уже сделала».

После зимней сессии на кафедрах нам выдали темы курсовых работ – задел для будущей дипломной работы в следующем году. Моя работа отныне – «Получение эфиров эль-камфарной кислоты». Методика получения известна. В справочной литературе дана краткая характеристика лишь метилового эфира эль-камфарной кислоты. Мне предстояло синтезировать следующие в гомологическом ряду эфиры – пропил, бутил, гексил, октил эфиры и дать их характеристику, поскольку в научной литературе они не описаны.

Продолжаю отмечать несколькими строчками в записной книжке, чем и как живу.

«5 мая 1961 г. Ну, вот и снова экзамены. 8-я сессия. Как хорошо, что осталось мало сессий!»

«6 мая 1961 г. Политэкономия. Есть. А радости, как всегда, никакой».

«9 мая 1961 г. День ушёл, убавилась черта. Я опять подвинулась к уходу. Увы! Подвинулась к экзамену, а повторила мало. Мне не хочется заниматься ничем. А надо усвоить в течение пяти дней, даже трёх дней, материал за полгода учения!»

«12 мая 1961 г. Коллоидная химия. Ещё один экзамен сдала. Вечером был диспут о мещанах. «Бойся не врагов – они в лучшем случае могут тебя убить. Бойся не друзей – они могут тебя предать. Бойся равнодушных, ибо с их молчаливого согласия ты можешь быть убитым или предан».

Ну и вот не так и страшна сессия. Экзамены сдаю, не заваливая. Оживаю для разгульной траты времени. Куда хочу – туда и иду. И мне интересно становится жить. Ходила к журфаковцам на диспут о мещанах.

«13 мая 1961 г. Сегодня во сне я видела прекрасную коллекцию стекла и фарфора. Её создало моё воображение. Удивительно, что снится».

«14 мая 1961 г. Был весенний бал. Везёт мне на очкастых и солидных людей. Архитектор. Работает в промстройтресте. Танцевала с ним».

«Весенний бал» устроили комсомольские активисты прямо перед входом в общежитие на улице Чапаева. Музыка звучала через окно из выставленного на подоконник магнитофона.

Общежитие потенциально можно было именовать обителью «невест». На факультетах биологическом, химическом, филологическом девчонки представляли большинство. Естественно, нашими гостями были приглашённые люди, и нас, девчонок, радовало обилие мужчин. Архитектор, пригласивший меня, оставил мне свой телефон. Чем не жених? И ведь я не клюнула. Не звонила, не искала контактов с солидными людьми, чтобы устроить свою дальнейшую жизнь. И на фиг мне нужны были архитекторы из Промстройтреста! Я Валю Анисимова с его замечательным баритоном люблю!

Между прочим, на этом же весеннем балу меня пригласила на вальс и вовсе странная фигура, напугавшая меня. Это был бородатый мужчина, очень волосатый и чёрный, в клетчатой ковбойке, в мятых брюках. От него пахло крепким мужским потом. Я пошла с ним танцевать на негнущихся, деревянных от испуга ногах и хотела только одного: чтобы вальс поскорее закончился. А он ничего не говорил, молча кружил меня. Потом отвёл на место и больше не подходил ко мне, да и не танцевал ни с кем. Я пожаловалась стоявшей рядом со мной студентке-филологине:

– Стоило мне с самого утра намываться, краситься, наглаживаться, чтобы потом оказаться в лапах такой вот образины!

Филологиня возразила мне:

– Никакая это не образина, а писатель.

Я удивилась:

– Ну да? Тип какой-то и проходимец! Ты посмотри, как он одет – прямо как бандит с большой дороги!

– Он малоизвестный писатель Семёнов. Приехал в творческую командировку. Был у нас вчера на факультете. Рассказывал, что пишет роман какой-то про диктатуру пролетариата. В общем, неинтересное что-то.

А это был Юлиан Семёнов, будущий создатель Штирлица, который работал тогда над книгой «Бриллианты для диктатуры пролетариата». И об этом я узнала позднее, когда он стал известным писателем и рассказывал в газетном интервью, как в начале 60-х годов ездил собирать материалы для книги в архивах Свердловска. Во, какие люди танцевали со мной. Может, во мне он увидел тогда прообраз жены Штирлица? )

«15 мая 1961 г. Ну и медленно идут дни. Черепашьим шагом. Кажется, целый век уже сдаём».

«16 мая 1961 г. Когда буду работать, наверно, нужно будет читать техническую литературу. Иначе из меня будет липовый инженер. Настоящая учёба начнётся после окончания университета».

«17 мая 1961 г. Несмотря на то, что послезавтра экзамен, время идёт очень медленно».

«18 мая 1961 г. Голова напичкана технологическими схемами и больше ничем».

«19 мая 1961 г. Химтехнология. Есть пять. Осталось ещё два экзамена».

«25 мая 1961 г. Диамат. Готовлюсь».

«26 мая 1961 г. С философией всё. Еду домой».

А где же мои подружки в этих записях? Да рядом были! Чего о них писать в моей записной книжке, когда они все были рядом и переживали примерно то же, что и я: сдавали зачёты и экзамены, танцевали, а то и бегали на свидания с «мужчинками». Далее в дневнике пишу, что я снова хожу на репетиции и пою, и экзамены почти все сдала. И домой на несколько дней съездила. У нас этим летом предстояла практика в Казахстане, в городе Темиртау на заводе синтетического каучука. Надо было подготовиться и собрать необходимые летние вещи в дорогу. При этом только мы, органики, ехали на практику так далеко. Физхимикам, неорганикам и полимерщикам предстояло трудиться в Свердловске или в Свердловской области. Заводов здесь было множество, но больше металлургических.

Дома в Миассе мама старалась подкормить меня, что-то сшить и т. д. А из Магнитогорска старший брат Георгий подбросил погостить своего четырёхлетнего сынка и сам опять уехал. Мама занята шитьём и приготовлением еды, и получается, что заниматься с Санькой надо мне, и меня это развлекает.

Записываю в дневнике:

«28 мая 1961 г. Гуляли по проспекту с Александром Георгиевичем. Этот молодой человек имеет весьма завидную любознательность. Но пока задаёт вопрос «Чё это?», а не «Почему?» Или лепечет: «Тётя Люся, нарисувай мне циточек!»

Забавляло меня и то, что все, кто видел меня на проспекте, считали, что я гуляю с собственным ребёнком, но замужество и материнство никак пока ещё не входили в мои планы. Увы, мне снова надо ехать в Свердловск и сдавать последний экзамен.

«31 мая 1961 г. Органический анализ. Конец экзамену и месяцу».

Я уже писала, что практические занятия в лаборатории я больше любила, чем лекции. Мне было интересно. А если что-то не получалось или надо было сбежать в кино, штатная лаборантка Зоя Георгиевна кафедры Органическая химия всегда помогала нам. Например, надо было определить молекулярную массу двух выданных нам на исследование веществ. Белый порошок и ничем не пахнет в обеих пробирках. Коллоквиум по работе сдали и работаем. Пришли подружки с физхимии и зовут нас с Фимкой в кино. Он идёт к Зое Георгиевне и спрашивает:

– Чего нам насыпали в пробирки?

Она отвечает:

– Сахар и мочевину, но не скажу, в какой пробирке сахар, а в какой мочевина. Сами определяйте. Узнает Вячеслав Ионович про мою подсказку, влетит нам всем.

Ефим возвращается и говорит мне:

– Люси, лизни свои порошки, а я свои попробую на вкус. Зачем тут торчать? Если сладкий вкус, то это сахароза и молекулярная масса 342. А если солоноватая, то это мочевина, и молекулярная масса её 60. Мы быстренько лижем края пробирок, пишем на пробирках восковым карандашом 342 и 60 и сдаём лаборантке, а она потом отчитается за нас Ионычу или Николаю Ивановичу.

Я перешла на пятый курс. Предстоит производственная практика. Ещё пара строчек в моей записной книжке:

«1 июня 1961 г. Дни проходят в спешке. А сегодня Таня Кушманова вышла замуж. Были в ресторане».

В наш студенческий быт пришли свадьбы. И вот мы в ЗАГСе. Сохранилась фотография, на которой невеста Таня Кушманова не вошла в кадр – её лицо не видно на снимке. Она сидит за столом боком и в профиль, а сотрудница ЗАГСа пишет в книге регистрации. Зато мы, однокурсницы Тани, сидим весёленькие в рядок – Галка Дикалова, Лариса Коростелёва, я, Люся Ватутина, Ия Кузнецова. Но фотограф явно нацелился только на меня, а я в центре – такая эффектная девица – сама по себе, смотрю куда-то в бок и, скорее всего, позирую перед фотографом, понимая, что он фотографирует меня. А потом нас пригласили в ресторан «Большой Урал». Не так-то часто возникало посещение ресторана в моей жизни, но опять, попав в фотокадр, я с папиросой в руке явно позирую, изображая опытную деву в привычной мне ресторанной обстановке. Типичный мой выпендрёж.