У меня был небольшой опыт хорового пения в своей школе. И школьницей записалась однажды в молодёжный хор при доме строителей в Миассе. Руководитель был не с улицы, а выпускник какого-то музыкального училища. Походила я на репетиции и бросила. Меня оскорбляло обращение к нам, зелёным девчонкам и ребятам. Наш руководитель взмахивал руками и говорил: «Женщины поют!» Когда он говорил «Мужчины поют», то мальчишки почему-то не возмущались, а мы сердито фыркали. Из репертуара запомнилась песня французских докеров, причём один куплет мы пели на… французском языке. Мы должны были слепо вызубрить слова, записанные на листочке русскими буквами, и мы пели, кто в лес, кто по дрова, вроде этого: «Се ля шансон де докер. Элькён бапюр ля пэ ля авангарде».
В то время шла война во Вьетнаме, газеты пестрели заголовками «Руки прочь от Вьетнама!» Француженка Раймонда Дьен встала на колени на шпалах перед поездом с военным грузом. Наш артист Владимир Бунчиков запел:
Мы песню мира поём,
Её любой французский докер знает.
Она гремит словно гром –
Эй, берегись, кто бойню затевает!
Я и сейчас с глубоким сочувствием отношусь к Вьетнаму, но в нашей стране Партия как взмахнёт дирижёрской палочкой, и все – даже дошколята – должны петь ура-патриотические и антивоенные песни. Эта всеобщая обязаловка коснулась и жалконького, заплёванного клуба строителей, со сцены которого ещё более жалконький молодёжный хор должен был петь «Песню французских докеров».
Но вообще-то было замечательно, что в те годы в школах, в вузах, в домах культуры создавались хоровые коллективы. Надо было петь на разного рода смотрах и на местных концертах в дни советских праздников. Это называлось «культурно-массовая работа», и чиновники от культуры должны были регулярно отчитываться перед районными и областными властями, сколько человек охвачено этой культмассовой работой. Для лучшей отчётности руководители творческих коллективов включались в соревнование, и в репертуаре появлялись (мы, мол, не лыком шиты!) песни на французском и других языках. В нашем школьном хоре Римма Ивановна вдруг стала с нами, неподготовленными школьницами, «разучивать», ни много ни мало, «Хор половецких девушек» из оперы «Князь Игорь».
Поначалу так было и в нашем свердловском университете. Студентов вызывали в деканаты, уговаривали, грозили санкциями. Ну не шли они в хор, пока в стенах университета не появился недавний выпускник Уральской консерватории – обаятельный, голубоглазый 27-летний Вадим Борисович Серебровский. Столь романтическая внешность просто не могла не вызвать интерес студенток: все вдруг обнаружили в себе певческие способности. Но что за хор из одних женских голосов?! И какие песни они запоют? Как в хоре Пятницкого? «При народИ в хороводИ парень девушку обнял!» Скучно без ребят, но и они потянулись в созданную капеллу пробовать голоса. Нужны тенора? – Вот они мы! Басы? – Пожалуйста! Мой приятель-хорист рассказывал, как он оказался в хоре. Подходит к нему энергичный и общительный филолог Лёня Сахарный: «Слушай! Пошли в хор! Знаешь, какие девчонки там поют?!» И уговорил. А девчонки действительно были на подбор – хорошенькие и голосистые.
Со своим бескомпромиссным творческим кредо: «Я не знаю, какими учёными и специалистами станете вы в избранной профессии, но петь профессионально должны уже сейчас!» – Вадим Борисович всего за четыре года сумел создать капеллу, способную соревноваться с лучшими хоровыми коллективами города.
А теперь хочу вернуться в осень 1958 года. От свалившегося на мою девичью голову тяжкого гранита наук (химия, физика, высшая математика, диалектический и исторический материализм – всего не перечислить) в какой-то момент душа моя возопила словами, адекватными модному ныне призыву: «Не дай себе засохнуть!» В рекламно-рыночное время за этим слоганом обычно следуют предложения: «Скушай палочку твикс!», «Притормози! Сникерсни!», купи крем или краску для волос, да ещё с добавлением: «Ведь вы этого достойны!» Ну, уж нет! Несмотря на моё полуголодное студенческое житьё (стипендия очень уж маленькая!), душа моя стремилась не к материальному, а к высокому – хотела петь. Но если бы только хотела петь – ведь и в мои школьные годы я пела в хоре, а потом без сожаления уходила. Теперь же главным притягательным магнитом была личность дирижёра и художественного руководителя студенческой капеллы Вадима Борисовича Серебровского.
В этот сложившийся уже коллектив я и отправилась. Первая моя репетиция. Вадим Борисович указал мне на стул в сторонке. Я смотрела и слушала, как хористы распеваются, как приступают к самой репетиции: по властному жесту дирижёра поют то сопрано, то альты, то тенора, то басы, а то и все вместе повторяют многократно одну лишь фразу. Я видела, как упорно Вадим Борисович добивался отражения в голосах хористов красок и эмоций, которыми он стремился наполнить музыкальное произведение.
Репетиция закончилась, хористы стали расходиться. Вадим Борисович подозвал меня к пианино. Нажимая клавиши, он давал мне тон, а я пела гамму: «а-а-а-а-а-а-а!», вверх-вниз. В одной октаве, в другой, в третьей. На какой-то ноте почувствовала, что дальше не тяну.
– Ну что ж! Голос пока не распет. Ничего, распоётесь. Идите во вторые альты.
Там я и осталась. И наш университетский хор, и моя встреча с несомненно талантливым человеком Вадимом Серебровским – это были лучшие страницы моей студенческой жизни.
Не я одна, многие хористы первого состава оставили свои воспоминания о нём. Вот как характеризует нашего Вадима Борисовича в главе «Хоровые университеты» в книге «Двадцатый век: почти вся жизнь» (Екатеринбург, 2005) бывший студент журфака Герман Иванцов: «Надо было видеть его в те годы, искрившегося радостью общения с нами. Светловолосый, с голубыми глазами, очень стройный, подвижный, с мягким дирижёрским жестом и голосом, лишённым каких-либо командных интонаций. Воплощение романтизма в музыке. Наш кумир. И почти божество в восприятии женской половины нашего хора».
Вадим Борисович научил нас петь, пользоваться своим голосом как инструментом, способным раскрыть душу исполняемого произведения и «зажечь» слушателей. При этом репетиции я любила больше, чем наши выступления на сцене, потому что с каждой репетицией передо мной раскрывалось совершенно новое для меня пространство пения – так высока была планка требований, для достижения которой от каждого требовался профессиональный уровень. Надо было добиться, чтобы все звучали слаженно, научиться так отчётливо произносить согласные, чтобы в зале понятно было каждое слово, словно поют не сто человек, а один. Поём, к примеру: «Мечтать, надо мечтать!»
– Стоп! – обрывает пение Вадим Борисович, – у вас получается «мещтать». Надо петь «ме–чтать», то есть согласную от первого слога присоединять к согласной второго слога. Давайте-ка потренируем дикцию.
И мы хором частим скороговорку: «Шла Саша по шоссе и сосала сушку!» Сплошное «с-с-с». Иногда, заранее сговорившись, мы хохмили: переделывали скороговорку, облегчая задачу: «Шла Лександра по дороге и глодала бублик!» Вадим Борисович смеялся вместе с нами, но затем снова требовательно взмахивал рукой, и мы беспрекословно выполняли его задание. А ещё надо было освоить цепное дыхание, чтобы сто хористов не делали одновременно вдох и выдох, как поющие солдаты на марше. Всё это называлось техникой хорового пения.
А ещё была вокальная техника. Мы должны были освоить приёмы, которые придают голосу «полётность», чтобы звук не застревал в горле, не угасал в трёх-пяти метрах, а устремлялся в зал. Оказалось, для этого вовсе не надо лезть из кожи, надрывать связки: можно петь пианиссимо, а в зале всё будет слышно. Нужно научиться петь «в маску», заставить диафрагму участвовать в процессе подачи звука, раскрыться всей грудной клеткой, не зажимать себя. И слышать при этом голос соседей слева и справа.
Распеваемся: «Где-то слышно, где-то еле слышно, колокольчики-бубенчики звенят. Бим! Бо-о-ом! Б-о-о-ом!» Вначале поём и на самом деле еле слышно, затем эти же слова поём громче, ещё громче и заканчиваем на форте. И все эти упражнения никогда не были нам в тягость, они заряжали энергией, мобилизовали на исполнение произведения с полной самоотдачей, что называется, на одном дыхании…
Бывало, вечером соберёмся на репетицию после лекций, семинаров, зачётов. Кто-то за целый день не успел поесть, кто-то не в настроении. И ничего не получается. Вадим Борисович никогда не раздражался, добродушно подшучивал над нами. Услышал, допустим, мой писк и советует: «Люсенька! Вам перед репетицией, а тем более перед концертом, надо съедать по два бифштекса. Вы же второй альт. Голос должен иметь вес!» А я думаю: «Какие бифштексы?! До стипендии две недели, а у меня деньги закончились, и живу я, можно сказать, на одном хлебе и пустом кипятке».
Когда мы выдыхались, Вадим Борисович остроумной шуткой умел снять напряжение, зажечь нас, и мы снова готовы были без устали петь. Репетируем «Аве, Мария!» Шуберта. Произведение сложное. Наша задача – создать музыкальный фон для солистки Веры Баевой – студентки консерватории, обладающей «серебристым» сопрано. Ныне она народная артистка СССР, профессор консерватории, а тогда делала лишь первые шаги на сцене, но уже показала себя талантливой исполнительницей. Хор поёт а´капелла, закрытым ртом и только, когда голос Веры молитвенно возносится на словах «Аве, Мария!», мы поём вместе с нею эти же слова. Казалось бы, мы так прониклись образом и молитвой – аж плакать хочется от восторга, – но Вадим Борисович вдруг останавливает нас: «Знаете, как вы поёте? Вы поёте: Аве, Мари-и-и… и Я»! Дружный хохот всех хористов. Заливается колокольчиком неповинная Вера. Смеётся дирижёр. Мы всё поняли и ничего объяснять больше не надо. Взмах руки – и всё получается. Иногда поёшь, не слыша себя, но Вадим Борисович, округлив ладонь в горсть, движением руки к себе «вытягивает» твой голос, да, и не только твой.
Главным на репетициях было раскрытие художественного образа произведения – будь то русская народная песня «Про комара», «Стоит наш лес могучий» Мендельсона, «Колыбельная» Брамса, или «Бухенвальдский набат» Мурадели.
«Про комара»… Простенький сюжет: Комар решил жениться на Мушке-горюшке, но «…прилетел Слепень да расхаял!» И вся родня на разные голоса критикует бедную невесту Мушку. И вот мы весело и игриво перебрасываемся музыкальными репликами от сопран к альтам, от альтов к тенорам и басам. Не песня, а опера какая-то! Комар, Мушка, Слепень – каждый со своим «лицом» и характером.
Наступил 1959-й год – звёздный час хоровой капеллы. В моём дневнике записано: «28 января отвоевали право поездки в Москву». Став победителем в сложнейшем отборочном конкурсе среди других хоровых коллективов города, хор УрГУ получил право поехать в Вену на VII фестиваль молодёжи и студентов. Впервые фестиваль проводился в капиталистической стране. Предстояло петь в городе Иоганна Штрауса, в городе прославленных венских классиков, где музыкальные фестивали не были редкостью, где трудно удивить кого-либо хорошими голосами! Всего 10 фестивальных дней – с 26 июля по 4 августа, а какая ответственность!
Увы! Меня и ещё примерно треть хористов в Вену не взяли. После нашего звёздного концерта в филармонии началась какая-то подковёрная возня. Выяснилось, что поедут не все, а только часть хора. Это как это? Пели все вместе, первое место завоевали вместе! Вадим построил нас в две шеренги, шёл вдоль и говорил: «Завтра приходите на собрание в главное здание». Мимо меня, мимо моей подружки Люси Таракановой, мимо ещё многих прошёл молча. Между тем, моя альт-соседка и студентка третьего курса химфака Люба Коробова этой участи отверженной избежала, а мы с нею пели одинаковыми голосами: вторые альты. Я решила, что ослышалась и назавтра явилась на собрание. В коридоре перед актовым залом плакала Роза Мошкович, одна из первых, многоопытных хористок и активисток хора. Я подошла к ней, и она сказала, что её, как и меня, тоже не взяли. Но почему?! Ну, скажем, я первый год пою в хоре, хотя Маша Дергачёва пришла в хор позже меня, а её берут? Но Роза? Но Люся Тараканова с её замечательным голосом? Увы, наш хор раскололи по принципу «у кого-то биография с пятнами» или надо было «усилить» наш хор студентами консерватории и музучилищ, а число выезжающих за границу было лимитировано, если кого-то вводят со стороны, то вместо кого-то из нашего хора. У меня пятен в биографии, если не считать репрессированного в 1933 году деда, вроде бы не было. А у Розы – и ныне родственники живут за границей. А Люся Тараканова родилась в китайском Харбине, кроме того, Люся даже и сейчас не комсомолка.
На собрании было также объявлено, что хористы с марта освобождаются от учёбы, их размещают в гостинице при стадионе, чтобы они могли ежедневно репетировать и готовить новый репертуар для фестиваля. Потом они уедут в Москву, где их будут готовить профессиональные музыканты. То есть до осени хористы не будут учиться, сдавать сессии, но стипендия им будет выплачиваться. Я спросила декана Марию Андреевну, могу ли я рассчитывать, как Люба Коробова, на поездку в Вену. Мария Андреевна сказала, что Коробова фактически заканчивает учиться на третьем курсе, и у неё пройдены основные учебные предметы, а с четвёртого курса у неё начнётся специализация, предстоит курсовая работа по выбранной специальности, таким образом, ей не грозит большое отставание в учёбе. Что касается меня и Люси Таракановой, то нам, второкурсницам, надо брать академический отпуск, то есть на следующий год снова идти на второй курс и отстать от своего курса. Ну уж, нет уж! Я подумала, что и мой папка возмутится: «Ты поступила в университет учиться, а не петь!»
От Любы и других хористов я потом узнала, как проводилась подготовка к выезду на фестиваль. Для начала создали совет хора, который возглавил наш бессменный староста и замечательный человек Леонид Сахарный. В состав совета входили старосты партий. Они обязаны были следить за посещаемостью, и чтобы у каждого хориста его партия была записана в нотной тетради. В совет хора входил, конечно, Вадим Борисович, а также хормейстер и концертмейстер Нина Грошикова. Она окончила в 1957 году исторический факультет, потом музыкально-педагогическое училище, а когда я пришла в хор, была студенткой дирижёрско-хорового отделения Уральской консерватории. Мы её очень любили – всегда весёлая, бодрая и энергичная. Ныне она профессор консерватории – дай Бог ей здоровья на долгие годы.
А ещё все прошли медкомиссию. И на этом этапе разъединили недавно поженившуюся супружескую пару Свининниковых, потому что наша хористка Валя Свининникова оказалась «в залёте» от мужа, и её отсеяли. В результате всех отсевов от студенческого хора осталось 40 человек, и они должны были не только ежедневно распеваться, петь при полной загрузке, но ещё и заниматься немецким языком, ритмикой, танцами и даже физкультурой. Ну и ну!
А ещё портные сняли со всех участников мерки, чтобы сшить комплекты одежды, в которой советская делегация должна находиться на фестивале в Вене. Ну и в качестве «варягов» были включены в делегацию несколько студентов консерватории. В состав хора вошли также ещё один хормейстер Г. Кондрашов, ещё и учитель пения в школе И. Болдырев, прекрасный бас А. Попов и жена Вадима Борисовича и преподаватель музпедучилища А. Серебровская. Всего 13 человек. Позже в Москве делегация будет доукомплектована ещё несколькими лицами.
Когда прилетевший из Москвы видный советский хоровой дирижёр, музыкальный педагог А. А. Юрлов представил хористам новый репертуар, все напряглись до предела: надо осваивать репертуар в короткие сроки. Из самодеятельного студенческого хора должны подготовить профессионалов. И на время начисто надо было забыть все научные дисциплины, которым обучались в университете. И чтобы совсем оторвать от привычной студенческой среды, а работающих – от мест работы, всех поселили в гостинице «Олимпия» при центральном стадионе. Установлена для всех без исключения жёсткая дисциплина и общая трапеза в кафе под Восточной трибуной стадиона. Меню было сытным и вкусным. Вечно недоедавшие студенты в обычное студенческое время получили возможность питаться, запасая в своих организмах калории, которые будут потрачены во время интенсивной работы над фестивальной программой. Каждое утро, без выходных, с десяти до часу пели. А ещё проводились индивидуальные занятия по вокалу. А ещё приглашённые преподаватели общественных наук читали лекции о международном положении. А ещё учили правила этикета и как пользоваться приборами и посудой во время еды, и вообще учили, как правильно есть. В 22 часа отбой – все были обязаны находиться в своих (а не в чужих) постелях.
Вот такая «хорохория» осуществлялась перед поездкой в Москву.
Наконец, всем выдали одинаковые фибровые чемоданы с комплектами одежды и скорым поездом «Урал» отправили в Москву.
Москва. Казанский вокзал. Делегацию отвезли на специальных автобусах в гостиницу «Северная». Расселились по партиям и на следующий день начались репетиции в Центральном доме Советской Армии, где выделили специальный класс. И началась «хорохория» № 2 – это был настоящий экзамен для всех, и главным экзаменатором стал А. В. Свешников, выдающийся хоровой дирижёр, хормейстер и педагог, народный артист СССР, Герой Социалистического Труда. Причём сводная репетиция проходила в Большом зале Московской консерватории. В центре зала был освобождён один ряд, где сидели А. В. Свешников, А. А. Юрлов, К. Б. Птица, В. Г. Соколов – вся хоровая элита страны.
Волновались – ужас как! От многочасовых репетиций и занятий некоторые хористки теряли голос (несмыкание голосовых связок), приходилось обращаться к врачам-фониаторам.
Из Вены хористы вернулись с Большой Золотой медалью.
Перед нами, вернувшимися в хор, встала серьёзная задача: дотянуться до лауреатов в качестве исполнения, освоить их фестивальный репертуар. Для нас Вадим Борисович устраивал отдельные репетиции, но когда мы соединялись с лауреатами, он приходил в отчаяние: не то, не то! А ведь и правда, было не то. Но ничего – постепенно справились! Мы пели китайскую песню «Аламухань» на русском языке, и грузинскую «Довлури» на грузинском языке, и «Мисяц на неби» на украинском из фестивального репертуара, а потом пошли дальше.
На личном фронте у меня – сплошные страдания и своя «хорохория». В это время я вдруг влюбилась до боли в обоих предсердиях и желудочках в солиста нашего хора и студента консерватории Валю Анисимова. Он был высокого роста, с красивым баритоном. Видела я его главным образом на сцене, когда он солировал, и совсем не знала его в обыденной жизни. А Валя и не подозревал даже ничего поначалу. Впервые не на меня кто-то обратил внимание и влюбился, а я влюбилась. Поём. Я в альтах, а он за моей спиной в баритонах-басах, и мне приятно чувствовать его рядом! Ощущение полноты жизни, на химфаке коллоквиумы сдаю без напряга, все лабораторные работы удаются, а вечером буквально лечу в главный корпус на репетицию.
Вадим Борисович объявляет, что в декабре нас включили в концертную программу в филармонии, и я радуюсь, что и Валентин там будет петь. Приезжаю на репетицию в филармонию и вижу рядом с Валентином девушку, а у него на пальце золотое кольцо. На душе у меня муть. Стоя на сцене на своём месте в хоре, я перестала петь, Вадим Борисович строго посмотрел на меня. После репетиции я уехала в общагу и всю ночь лежала в слезах. И с этого декабрьского дня началось у меня «кружение сердца», твердила про себя, как заклинание, строчки, кажется, из Гейне: «Сердце, сердце! Сбрось оковы, и уйми печали гнёт. Всё прекрасный май вернёт, что прогнал декабрь суровый!» И в это же время у меня было «кружение сердца» из-за непонятных отношений с моим давним воздыхателем Ником и студентом-журфаковцем Алёшей Еранцевым.
Зимой 1960 года мы много пели на разных сценах, выезжали на гастроли, нас всюду хорошо принимали, и это отвлекало меня от уныния, но каждый раз, проезжая на трамвае мимо консерватории, я вздыхала. Запомнилась поездка в Сысерть, где наш хор должен был петь в Доме культуры. Приехали, а нас там никто не ждал! Афиши не подготовили. Погода была отличная. Мы ни мало не расстроились, наоборот, дурачились на улице, кидались снежками, а Валентин встал на крыльцо Дома культуры, снял шляпу, как бы выпрашивая милостыню, и полновесным своим баритоном запел из арии Онегина: «Но я не создан для блаженства».) Проходящая мимо бабка почему-то перекрестилась, что добавило общего веселья. Только много позднее я узнала, что в Сысерти Дом культуры устроили в местном храме, предварительно убрав купола и колокольню.
Обратно в Свердловск мы возвращались тоже весело. В автобусе я сидела рядом с Валентином; он меня приобнял, а я положила ему голову на плечо. Уже темнело, когда мы подъехали к нашему общежитию на Чапаева. Я стала выходить из автобуса, и Валентин пошёл было за мной, но Герман Иванцов, к моей досаде, окликнул:
– Валя! А ты-то куда? Ишь, приклеился к нашим хористкам!
И Вадим Борисович вернул Валентина в автобус, строго напомнив:
– Ты завтра в Оперном поёшь. Береги голос.
У Валентина в это время проходила практика в Оперном театре, и его вводили в оперные спектакли.
Вспоминаются наши весёлые «капустники», приуроченные к 12 апреля – дню рождения Вадима Борисовича. Тут режиссёрами становились все кому не лень. Главным заводилой и выдумщиком был наш бессменный староста со дня основания хора Лёня Сахарный. Окончив университет, он поступил в аспирантуру, но хор не покинул. На правах старожила хора и ровесника Вадима Борисовича он называл его по-дружески «наш Серебёр» и в «капустниках» смешно пародировал его. Часто мы пели песни из нашего репертуара с переделанным нами юморным текстом, и Вадим Борисович веселился с нами. К примеру, поём красивую серенаду Танеева «Посмотри, какая мгла». В ней такие слова:
Посмотри, какая мгла
В глубине долин легла,
Под её прозрачной дымкой
В сонном сумраке ракит
Тускло озеро блестит.
А мы на «капустнике» поём:
Шевелюрой горд Вадим,
На неё мы все глядим.
Под её прозрачной дымкой
Словно в сумраке ракит
Тускло лысина блестит!
И, конечно, этот куплет сочинил сам уже лысеющий наш староста Леонид Сахарный, аспирант и будущий профессор-лингвист. На репетициях он помогал Вадиму Борисовичу шутливыми и хорошо запоминающимися репликами, призывал хористов к правильному настрою и поведению на сцене. Например, такими:
«Во время пения не дыши громко и часто – ты хорист, а не паровоз».
«Слушай соседа: мы ансамбль, а не банда солистов».
«Во время вальса не шатайся: это – «Осенний сон», а не «Шумел камыш».
Вспоминается 12 апреля 1961 года, когда в космос полетел Юрий Гагарин. Впервые нам было не до «капустника». Вечером предстоял концерт в актовом зале университета. Прежде мы неоднократно исполняли песню «Взлетай, ракета!», написанную композитором Вано Мурадели в честь полётов спутников земли. Но полёт Гагарина – событие, которое перевернуло весь мир. «Человек в космосе!» – звучало в радиоэфире. Ведь спустя многие годы, демонстрируя оставленный туристами транзисторный приёмник, даже папуасы Новой Зеландии называли приёмник словом «Гагари´н», потому что в радиоприёмнике многократно звучало имя первого космонавта, накрепко врезавшееся в их память.
И вот теперь мы должны были оперативно откликнуться на это эпохальное событие. Мы и откликнулись – немедленно присочинили к песне «Взлетай, ракета!» ещё один куплет:
Полетел в космические дали,
Открывая новой эры век,
Юрий Алексеевич Гагарин –
Наш простой советский человек!
А дальше шёл обычный припев:
Как ветер весенний, взлетай же, ракета!
Пусть вся Земля в этот час пропоёт
О нашем стремленье, высоком стремленье,
Прекрасном стремленье в полёт!
Пели мы с таким энтузиазмом и жаром, что зал взорвался аплодисментами. Зрители стоя рукоплескали то ли нам, то ли Гагарину, то ли всему миру, вступившему в космическую эру.
Репертуар хора был обширным и постоянно обновлялся. Только за четыре года моего пения в хоре капелла исполнила более пятидесяти произведений хоровой классики.
Концерты, конкурсы, гастроли в других городах – всё это без отрыва от основного нашего дела: учения. Во время гастролей нас не смущали бытовые неудобства. Приехали как-то в Нижний Тагил, и разместили нас в классах местного музыкального училища. Спали на полу. Помнится, мы с подружкой залезли под рояль. Холодно, жёстко. Утром встали – тело деревянное. Наш концертмейстер – миниатюрная Ниночка Грошикова с подсевшим от сквозняка голосом заговорила вдруг басом. А нам все нипочём – веселимся, шутим.
В другой раз едем на гастроли в далёкий город Омск. Для меня поездка была под большим вопросом: несколько несданных коллоквиумов по химии надо было сдать, чтобы получить допуск к сессии. Надо так надо. Значит, на гастроли не поеду. Сообщила об этом Вадиму Борисовичу. А поехать очень хотелось! Я поднатужилась, просидела над конспектами несколько ночей и сдала всё буквально в день отъезда. Наскоро собралась и примчалась к вечернему отходу поезда, не думая о том, что на меня не куплен билет. Вадим Борисович решает: «Поедете зайцем!» И я проскальзываю вместе со всеми в вагон. Проводница получила пачку билетов, не будет же она пересчитывать нас по головам?
И вот я еду. Сплю на одной полке с подружкой – мы обе худенькие и поместились. Меня в дороге подкармливают, поскольку я не озаботилась взять с собой хотя бы бутерброды. Идёт контроль – Вадим Борисович командует: «Люсенька! Под стол!» Я лезу под столик и в позе эмбриона замираю там, а хористы усаживаются, загораживают меня ногами и при этом поют. Мы, мол, репетируем, не мешайте! Так я и доехала до Омска зайцем, а поезда тогда ходили медленно, и путь наш занял несколько суток.
В гастрольных поездках не редкость долгие ожидания поезда на вокзальной площади. Мы располагались табором на рюкзаках и чемоданах и пели. Вначале дурачились, пели студенческие и походные песни, но при этом пели хорошо поставленными голосами. Мгновенно собиралась толпа. Затянули унылую русскую народную «Лучинушку» – в репертуар наш она не входила. Лёня Сахарный нами дирижировал, а мы стали импровизировать, да так слаженно и проникновенно, что Вадим Борисович одобрительно закивал: хорошо, мол, поёте! Тогда запели одну из лучших наших репертуарных вещей – украинскую «Мiсяць на небi» в обработке Свешникова. Толпа закричала: «Ещё! Ещё пойте!» Чуть на поезд не опоздали.
В Свердловске наши концерты, бывало, проходили на сценах филармонии, Оперного театра. Нас хорошо принимала избалованная концертами мастеров публика. Триумфально принимались русская народная песня «Пойду ль я, выйду ль я», латышская народная песня «Вей, вей, ветерок». Почти всегда на бис. Сделав первый взмах руками, Вадим Борисович демонстративно уходил со сцены, а капелла продолжала петь без дирижёра, словно демонстрируя: вот как мы умеем!
В наш репертуар, наряду с произведениями Даргомыжского, Штрауса, Гайдна, Брамса, советских композиторов, Вадим Борисович включил произведение Георгия Свиридова из есенинского цикла «Поёт зима, аукает!». Потрясающая, великолепная вещь! Спустя некоторое время мы приступили к разучиванию ещё одного произведения Свиридова – недавно созданной им «Патетической оратории» на слова Маяковского. Задача сложная даже для профессиональных хоров. Справимся ли?
Начались репетиции. Разучивали по партиям в разных аудиториях, потом вместе. Затем к нам присоединились профессиональные певцы – солисты. Вдруг узнаём, что из Москвы приезжает знаменитая капелла А. А. Юрлова, у нас будет совместная репетиция и выступление на сцене Оперного театра в сопровождении большого симфонического оркестра. А главное – приедет сам Георгий Свиридов!
Мы выкладывались по полной, однако, на репетициях чувствовали: Вадим Борисович недоволен, хоть и прикрывает недовольство шутливыми репликами. Бас поёт: «Видите, скушно звёзд небу! Без него наши песни вьём!» Мы вступаем с не меньшим, как нам кажется, пафосом: «Эй, Большая Медведица! Требуй, чтобы на небо нас взяли живьём!» Вадим Борисович останавливает нас и говорит с досадой: «Да ни черта вы не видите! Слепые и глухие, и неживые! Давайте сначала…»
Или начинает меццо-сопрано, студентка консерватории Валентина Сапегина, а у нас задача спеть рефреном строки: «Через четыре года здесь будет город-сад!» Вадим Борисович как-то равнодушно дирижирует. Чувствуя, что ему не нравится, как мы поём, продолжаем петь, заканчивая словами: «А дальше неразборчиво, лишь слышно – «город-сад». Но Вадим Борисович перебивает нас: «Вот именно, что неразборчиво, да ещё кто в лес, кто по дрова!» Так было на репетициях.
А так было на концерте в Оперном театре. Симфонический оркестр. Два хора на сцене: Юрлова и наш. Солисты, приехавшие из Москвы. Заключительная кода. Оркестр гремит, хор поёт фортиссимо:
Светить всегда, светить везде,
До дней последних донца,
Бас вступает на пределе своих возможностей:
Светить – и никаких гвоздей!
Вот лозунг мой – и солнца!
И хор дальше поёт без слов, тянет бесконечное с нарастающей громкостью «а-а-а-а!», а в зрительном зале в это время, постепенно увеличивая яркость, загораются люстры. К концу нашего пения зрительный зал залит ослепительным светом. Тогда ведь не было такого арсенала спецэффектов, как в нынешние времена. Но то, что происходило на сцене и в зале, вызвало у публики взрыв оваций и восторженные крики «браво!»
…Пришла и моя пора покинуть альма-матер и навсегда расстаться с хором. Я ушла в свою профессию, уехала в другой город, появилась семья, дети. Другая жизнь…
Но остался навсегда в моей душе наш хор и его художественный руководитель – замечательный Мастер, незабвенный Вадим Борисович Серебровский! Мне повезло, что когда-то в юности я его встретила, что он озарил мою студенческую жизнь искрами своего таланта, счастьем прикосновения к высокому искусству. И когда в моей жизни что-то не ладилось, наступала мрачная полоса, в моей памяти светом далёкой звезды возникал Серебровский с его возгласом «Поётся! Поётся!», и на душе становилось светлей.