Третий студенческий год
(осень 1959 – осень 1960 г.)
7 октября на химфаке начались занятия. Настраиваюсь серьёзно учиться. В дневнике записываю:
10 октября 1959 г. «У входа в науку, как и у входа в ад, должно быть выставлено требование: «Здесь нужно, чтоб душа была тверда, здесь страх не должен подавать совета». Это сказал Маркс, цитируя слова Данте.
«Дерзание – это великая способность человека, ведущая к любому открытию в науке. Я не верю в случай. Случай может только помочь ускорить открытие. Человек, не умеющий дерзать, пройдёт мимо этого случая, не заметив его».
А в целом дни текут привычно по накатанной колее: с утра перемещение из общежития на химфак почти на весь день. Я сроднилась с девчонками 29-й комнаты: живём в общежитии как одна семья. По вечерам в дни репетиций хожу в наш студенческий хор. Мне пишут школьные друзья и родители. Получаю краткие послания от Николы. Самые интересные письма пишет брат Женька.
Папка мне писал назидательные письма, но брат (всего-то на год старший!) влиял на меня значительнее и больше. Он был единомышленником, и, кроме того, нас не разъединял возраст. Брат с юмором пишет о беспокойстве и предположениях родителей в тех случаях, когда он долго не пишет домой. Служил он в радиовойсках на Сахалине, ни на какие спасательные работы и военные учения их не посылали. Их служба была привязана к постоянному месту: надо было «ловить вражеские радиосигналы», гуляющие по эфиру.
И наступил 1960-й год.
1 января 1960 г. Год шестидесятый наступил. Неужели я живу? Иногда жизнь похожа на сон, кажется каким-то чудом. Ведь вот не было меня совсем на свете до 1939 года и не будет потом (до 2000 года я, вероятно, не доживу), а сейчас я живу, я думаю, смеюсь, хожу, радуюсь, огорчаюсь. И так каждый человек. Это ли не чудо? Не было когда-то на земле ни одного живого существа – и вот природа – это нечто, что нас окружает, это всё мировое пространство, которое не имеет ни начала, ни конца. Человек по сравнению с ним такая маленькая частица, что если сравнивать, то человек как материальное тело вообще исчезнет. И вот человек активно воздействует на природу, проникает в её тайны. Как это всё мудрено!
24 января 1959 г. Нику исполнилось 23 года. Мы были у Ларисы. Было чудесно, но мне нужно было учить политэкономию, и я решила сбежать. Нику я желаю огромного счастья. Я горячо желаю, чтобы он нашёл свою дорогу в жизни. Я его уважаю за то, что он так любил меня. Я ему благодарна за всё, за всё! Но что я могу сделать со своим сердцем?»
Нику дали увольнение из воинской части в связи с днём рождения и за примерную службу. Поехать ему было некуда, а в Свердловске жила со своей семьёй Лариса Кокорина, его одноклассница в школе на Ленинске. У Ларисы была сестра. Родители этих дев, видимо, были озабочены дальнейшей их судьбой и охотно привечали молодых людей как потенциальных женихов. А Ник к тому же должен был скоро демобилизоваться. Чем не жених? Ему и предложили отпраздновать день его рождения на домашней вечеринке. Но он разочаровал землячек-приятельниц, пригласив на вечеринку меня. Я тоже была-де землячкой. Девчата почувствовали сразу, что значила для Ника я.
Хата землячек, простой домик деревенского типа, находилась где-то на окраине Свердловска, до моего общежития было добираться очень далеко да ещё ночью. А мне завтра предстояло сдавать зачёт по политэкономии, к которому я почти не готовилась.
С трудом оторвавшись от компании, я отправилась домой, Никола проводил меня до дверей общежития. Глубокой ночью засела в красном уголке за конспекты. Соображала туго. Безумно хотелось спать. Плюнула на конспекты. Будь что будет!
На другой день поехала на химфак и узнала, что Мошаев, наш доцент политэкономии, поставил мне зачёт «автоматом», то есть без сдачи. Я-де часто брала слово на семинарах, чего я не припоминала – выступала не больше, чем другие. Вот повезло-то! Перед сокурсниками, правда, было неловко. Несправедливо, «дуриком», получила зачёт. Но сокурсники утешили меня: «Не переживай! Что ты не знаешь нашего Мошайку. Он же выставляет несколько «автоматов» методом тыка в списке, чтобы меньше ему тут с нами сидеть. Лучше радуйся: повезло тебе!»
Я давно уже избавилась от комплекса круглой пятёрочницы. Да и к чему было перенапрягаться при той загрузке наших голов всеми химиями, физиками, математиками. А ещё были общественные науки: история КПСС, философия, педагогика, научный атеизм, этика и эстетика. Иностранный язык, конечно. И все это надо было регулярно сдавать, сдавать, сдавать. Семинары, коллоквиумы, лабораторные работы, зачёты по языку и факультативам. С ума сойти можно было, если относиться ко всему серьёзно и не оттягиваться на репетициях и концертах хора, на вечеринках и танцульках, в театрах, в кино. Я пыталась и спортом заняться – не вышло, так как я оказалась «не перспективной» спортсменкой и в гимнастическую секцию меня не взяли. Несколько раз ходила с девчонками на каток – только пальцы на ногах приморозила, кататься более или менее прилично я не умела.
Важно, что я не заваливала экзамены. Провалов и двоек не было. Тройки были, но всё же я была в числе хороших студентов. К третьему курсу я вошла во вкус науки, будущая специальность химика стала меня привлекать и увлекать.
1 апреля 1960 г. Наш курс все ругают: плохо учимся. Давно пора пропесочить нас.
… После всего этого хочется сесть снова за первый курс. Физику не знаем, математику не знаем. Получилось, что два прошлых года учились, вернее, проводили зря. Что делать? Надо заниматься. Я уже отвыкла от регулярных занятий. Ужасно мало знаний в голове. Кажется, в 10-м классе я знала больше, чем сейчас.
Главная задача сейчас – ликвидировать хвосты. До 1-го мая войти во все графики, главное – не допускать пересдачу коллоквиумов.
2 апреля 1960 г. На коллоидной было жалко себя и стыдно. Физхимию совсем не знаю. Настроение упало. На органике приободрилась. У Есафова – прямо талант читать лекции. Здесь уж не заснёшь.
«Органическую химию» нам преподавал Вячеслав Ионович Есафов, личность яркая и незаурядная. Его лекции – как маленький спектакль. Он никогда не впускал на свою лекцию опоздавших. Наверное, потому и брал вторую пару часов для своей лекции, потому что на первую пару мы частенько приезжали с опозданием на час или не выспавшиеся, как он говорил «с пустыми овечьими глазами».
Характерец у Есафова был ой-ёй-ёй. На первых курсах мы его побаивались, старались не попадать под горячую руку, а если опаздывали на лекцию, то предпочитали прогулять её.
Всего этого не знала Алла Светлолобова. Она училась на химфаке Бакинского университета, но её родители приехали из Баку жить на Урал, Алла перевелась к нам на химфак и вот явилась во время лекции Есафова.
Она открыла дверь актового зала и вошла.
– Этто что ещё за птичка? – вскинулся Есафов, прервав свою лекцию.
Алёна не смутилась и не испугалась, смело ответила:
– Я не птичка. Я Ваша новая студентка.
Мы с интересом следили, что будет дальше. Думали, что Есафов выставит её за дверь. Но он спросил:
– И откуда залетела к нам такая птичка? Как фамилия?
– Моя фамилия Светлолобова. Я перевелась из Баку, где я училась на химфаке в университете.
Алёна была с тёмными волосами и смуглая от загара. Есафов продолжал иронизировать:
– Какая же ты Светлолобова? Я тебя буду называть Чернолобовой. Ну, иди, садись, да больше не опаздывай. Если опоздаешь ещё раз – не пущу.
Да уж – характерец. Да и сама органическая химия с её длинными формулами, которые надо было называть по женевской номенклатуре, а мы и по-русски путались в названиях и ударениях в слове. Есафов вызывал к доске:
– Мамкина! Не чирикай с Папкиной. К доске. Пиши и называй, что написала.
Вера Мамкина – наша сокурсница, а Папкину Есафов сам придумал.
А я у себя в общежитии тренировала память. Мы с девчонками нарочно несли химическую абракадабру, хохотали:
– Три бутил этил пропил, ангидрид твою перекись марганца!
Но совсем было не до смеха в аудитории, стоя перед Есафовым. Помню, Ирочка Жиляева мелко крестилась, отвернувшись к доске.
Вот некоторые работы самого Есафова. В 1936 году В. И. Есафов предложил использовать реакцию ацетонирования для выяснения конфигурации диастереомерных диоксистеариновых кислот, а позднее и ди-, три- и тетраоксикарбоновых кислот.
Ну-ка, не сведующие в химии, прочтите эту фразу, не спотыкаясь в словах!
Цитирую дальше: «В Уральском университете, кроме исследований в области стереохимии (совместно с доцентом М. А. Панюковой), Вячеслав Ионович стал изучать реакции галогенирования олефиновых, диеновых 1,3 углеводородов, непредельных кетонов. В 1943 году в статье, опубликованной в «Журнале прак-тической химии», были приведены факты, показывающие, что иодометрические методы не только ценны для определения степени непредельности, но пригодны и для выяснения качественного состава углеводородных смесей».
Все эти слова в начале курса звучали для нашего неподготовленного уха не меньшей абракадаброй. А два толстых тома «Органической химии» под редакцией Чичибабина казались и вовсе неподъёмными. Но Вячеслав Ионович умел расцветить свои лекции такой вот фразой:
– Этот кетон, как хороший жеребчик, от радости бытия ржёт!
И материал, прочитанный во время лекции, легко запоминался.
И во время лекции можно бы не показывать опыты – нам хватало экспериментов в лаборатории на практических занятиях. Но он показывал – и это тоже был спектакль.
Например, что такое метан (болотный газ) мы и сами знали. Он горит, он взрывается.
Вячеслав Ионович демонстрирует это на длинном столе в актовом зале. На одном конце стола стоит толстостенная стеклянная чаша с водой. В. И. берёт пустую консервную банку, переворачивает её вверх дном и чуть погружает в воду. Помощница-лаборантка через трубку закачивает под банку метан из аппарата Кипа (есть такой прибор у химиков) и держит банку в таком положении. Есафов отходит к другому краю стола, где горит спиртовка, поджигает длинную тонкую лучину и со зверским выражением лица медленно-медленно идёт к банке, заполненной метаном. Я сижу за первым столом. Зная, что сейчас произойдёт, втягиваю голову в плечи, закрываю ладонями уши. Вся аудитория замирает. Есафов отгоняет лаборантку, одной рукой придерживает банку, другой подносит горящую лучину. Из-под банки просачивается какое-то количество метана. Громкий хлопок – банка летит к потолку. Мы, девчонки за первыми столами, почти взвизгиваем, но дальше происходит неожиданное для всех и самого Есафова: банка, стукнувшись о потолок, летит вниз и падает на лысую голову Есафова. И мы все хохочем.
Такое вот кино. У Есафова на лекции не соскучишься.
Иногда он отвлекался в сторону, рассказывая какие-нибудь подходящие к случаю байки. Он был популяризатором русской школы химиков, с некоторыми встречался на научных конференциях. Любимым его словцом, когда он хотел привести различные точки зрения химиков, было слово «интертрепация» вместо «интерпретация».
И вот однажды мы сидели в аудитории в ожидании запаздывающего преподавателя по истории партии Плотичкина. Есафов шёл мимо, услышал наше гудение, открыл дверь и спросил:
– Что вы тут сидите? Кого ждёте?
Я ответила бойко:
– Вячеслав Ионович, у нас сейчас будет «интертрепация» по истории партии!
Надо было видеть лицо Есафова. Оно налилось кровью, он подскочил ко мне, дёрнул за чёлку и заорал:
– Дурища! Ляпнешь где-нибудь, что это я тебя научил!
Мы жили в эпоху хрущёвской оттепели уже с развязавшимися языками, а многие наши преподы пережили эпоху сталинских репрессий.
Есафов гордился, что родился в Саратове в семье машиниста парохода. Рос на Волге, учился в Саратовском реальном училище. В пятом классе оставил училище и работал матросом на волжском пароходе. И всё-таки доучился потом, поступил в Саратовский университет. Его наставником был известный химик, профессор В. В. Челинцев. В 1938 году Есафов получил назначение на кафедру этого университета и защитил кандидатскую диссертацию. И не совсем понятно, как он оказался у нас в Свердловске в том же 1938 году. Было бы понятно, если бы он эвакуировался во время войны. А то в Саратове у него оставалась семья. Мы знали, что Есафов во время войны принимал участие в работах оборонного значения. Им была подготовлена докторская диссертация «К познанию химической природы магний-органических соединений», но почему-то он так её и не защитил, оставался доцентом кафедры органической химии. Позднее ему дали звание профессора без защиты докторской диссертации. Не был он и членом КПСС. Много «почему» было в биографии Есафова.
На третьем курсе я ещё не выбрала будущей своей специальности. Училась всем химиям, какие нам преподавали. А в практических занятиях в лаборатории предпочитала синтез органических веществ, а потом их химический анализ. Это было ещё и интересно. Но перед каждой практической работой надо было сдать коллоквиум. Так сказать, вначале надо знать теорию эксперимента, потом приступить к работе. Коллоквиумы принимал в помещении лаборатории преподаватель кафедры Николай Иванович Новиков. Пока кто-то из нас сдавал коллоквиум, другие уже работали за лабораторными столами, и Николай Иванович следил, кто что делает. Надо сказать, что все наши эксперименты были сопряжены с определённой опасностью, а мы часто безалаберно относились к своей работе и не соблюдали технику безопасности. У нас однажды чуть не сгорела Алёна Светлолобова по чьей-то дурости. Подошла к раковине сполоснуть колбу, открыла кран, а из раковины вспышка огня – рукав халата Алёны моментально воспламенился. Я в это время сидела на высокой табуретке и сдавала Николаю Ивановичу коллоквиум. Реакция Николая Ивановича была мгновенной: он смёл меня с табуретки на пол, бросившись к Алёне. Запахнул её своим халатом, плотно прижал к себе – пламя загасилось от недостатка воздуха. На руке Алёны красная полоса ожога. Ожог смазали противоожоговой мазью из аптечки и только потом стали разбираться, почему из раковины вдруг полыхнул огонь. Собственно говоря, особой разборки не было. Мы в этот день «абсолютизировали» спирт, то есть удаляли остатки воды из обычного 96-тиградусного спирта с помощью небольших кусочков металлического натрия. Металлический натрий бурно реагирует с водой, он не должен соприкасаться с воздухом, поэтому его хранят в толстостенных стеклянных банках под слоем керосина, но и в банке поверхность его покрыта защитной окислившейся плёнкой – её надо было счистить. Всю процедуру очистки кусочков натрия проводили с помощью скальпеля под слоем керосина, и всю срезанную окалину ни в коем случае нельзя выбрасывать в канализацию, так как она может иметь следы чистого натрия. Но кто-то посчитал, что такие окислившиеся кусочки уже не опасны и выбросил их в раковину. Они и лежали там до тех пор, пока Алёна не открыла воду…
Наши наставники тоже проводили научные исследования, и порой на кафедре не было в наличии каких-то веществ; заказать, купить их где-то было хлопотно и стоило денег, и они давали нам задания на практических занятиях получить необходимое вещество. Например, получить фурфурол. Как? Есафов с высокой кафедры говорит о свойствах фурфурола и о его применении. В конце лекции говорит:
– На следующей неделе будем его получать в лаборатории. Каждый из вас должен принести 300 граммов шелухи подсолнечных семечек. Семечки купите на рынке, они недорого стоят, не разоритесь. И вам полезно пощёлкать семечки. Но учтите: семечки не должны быть жареными, поскольку фурфурол есть в сырой шелухе, но при поджаривании семечек он сгорает.
От нас вопрос Есафову:
– А сколько надо семечек купить?
– Чем больше, тем лучше. Шелухи на одну загрузку в колбе должно быть не меньше 300 граммов.
Съездили на рынок, купили семечки. Нам, общежитским, было проще нащёлкать подсолнечной шелухи в большом количестве. Раздали семечки в разные комнаты и попросили шелуху приносить нам, а не выбрасывать в мусорное ведро. И сами с большим удовольствием грызли семечки по вечерам.
На «лабораторку» пришли с шелухой от семечек, кто сколько смог её заготовить. Взвешивали на лабораторных технических весах и сдавали лаборантке в «общий котёл». Кто-то из городских девчонок пожаловался:
– Ой, а у меня шелухи получилось меньше 300 граммов! Всё воскресенье грызла, грызла семечки – у меня язык распух и заболел!
Ну а потом загрузили шелуху в колбы, залили концентрированной серной кислотой, нагрели на водяной бане колбу при работающей мешалке и отогнали фурфурол через холодильник в чистую колбочку. Полученный фурфурол сдали лаборантке. Только и всего. И как приятно было работать: в воздухе пахло семечками.
К весне от долгой зимы и нехватки витаминов накапливалась усталость, хотелось спать – мы хандрили, но с каждым весенним днём небо голубело, появлялись лёгкие кучевые облака. 1 мая мы, принарядившись, отправлялись на праздничную демонстрацию. Звучала бодрая маршевая музыка, и настроение поднималось. Но 1 мая 1960 года оказалось особенным. На следующий день поползли слухи о сбитом недалеко от Свердловска американском самолёте. Лётчик катапультировался и живым спустился на парашюте на колхозное поле. Подоспевший первым мужик решил, что это наш лётчик, но почему-то лыка не вяжет, видно, испугался, мужик хотел уж за самогонкой сбегать, чтобы привести лётчика в чувство, но тут понаехали военные, мужика отогнали. Так нам доносило «сарафанное радио».
И мне Никола позднее рассказывал, что их часть задолго подняли по сигналу боевой тревоги, самолёт «вели» от самого Таджикистана до Свердловска. В воздух были подняты наши самолёты-перехватчики, но шпионский самолёт летел на большой высоте и не подчинялся сигналам с наших самолётов. Поступил приказ сбивать его ракетой с земли.
Ник не рассказывал мне того, что ракетой был сбит наш лётчик-перехватчик Сергей Софронов. Он погиб. Этот факт строго засекретили. А у шпионского самолёта лишь повредили хвостовое оперение, самолёт стал падать, и лётчик живым катапультировался. Он надеялся, самолёт развалится в воздухе и все его съёмочные материалы уничтожатся. Но обломки самолёта со всеми вещдоками тщательно собрали, запротоколировали, американский лётчик Пауэрс доставлен в Москву. Был грандиозный международный скандал.
Записываю в моём дневнике мою повседневную жизнь.
«1 июня 1960 г. Готовясь к коллоквиуму в читалке, случайно открыла толстую книгу, лежавшую передо мной и забытую кем-то из студентов. Это был «Нюрнбергский процесс». Ужасная книга! Ужасно в ней всё: сами фашисты, которые находили наслаждение в убийствах людей, ужасны способы, посредством которых они стремились из человека выколотить человека. Ужасны узники, продолжающие жить в нечеловеческих условиях повседневных издевательств, оскорблений, физических мук, в условиях ожидания смерти.
После этого к немцам у меня злоба. Как они могли допустить – немцы! Ведь они знали. Дым от сожженных людей… Ох, нет! Об этом трудно писать. Это невероятно и чудовищно».
«4 июня 1960 г. Уф! Сдала последний коллоквиум по физхимии. Сдавала позорно. Немудрено. Мне пришлось ждать Загайнову до 7 часов вечера – целый день. Устала страшно. Загайнова сказала обо мне, что я не подвожу и она верит мне».
Загайнову, преподавателя физхимии, мы звали «рыжей девой», весьма не любили, хотя она, возможно, сама хорошо знала свой предмет, но была очень уж дотошной, стараясь вдолбить в наши головы физхимию. Именно за эту её дотошность мы её не любили. Почему-то она считала, что мы должны знать физхимию не как предмет науки, а в плане решения задачек. Она почти не спрашивала теорию, а сидела и решала вместе с нами разные задачки.
Я приехала на химфак после обеда, а мне говорят, что у Загайновой в аудитории ещё сидят те, кто пришёл сдавать коллоквиум утром. И теперь образовалась очередь из студентов. Я заняла очередь и вошла к Загайновой в семь часов вечера, а вышла… в 12 часов ночи с вожделенной отметкой в зачётке. Пять часов сидела и решала задачи по всем разделам физхимии! Какие-то задачки решила сама, какие-то вместе с нею.
«5 июня 1960 г. Один из сумасшедших дней, когда я вся горю, у меня трясутся руки и колотится сердце. Сегодня я видела артиста Тихонова. Как хорошо, что мы с Ниной взяли билеты на «Мичмана» сразу на два сеанса.
Тихонов произвёл впечатление скромного и обаятельного человека. Я страшно взволновалась, увидев его. Может быть, поэтому кино мне не особенно понравилось. Вечером я пришла в кинотеатр снова. На этот раз я вооружилась грудой записок, фоткой Тихонова для автографа. Но, увы. Его не было. Были Лунгин и Куравлёв. Публика вела себя безобразно. В особенности девушки. Спрашивали, на ком женат Тихонов. Было очень неловко.
Когда Лунгин и Куравлёв уходили, я подошла к Лунгину и передала записку Тихонову. Лунгин хохотнул как-то язвительно-насмешливо и сказал: «Обязательно передам». Я смутилась, но всё же была рада от сознания того, что написала самому Тихонову. Я поблагодарила его в записке, пожелала новых удачных ролей».
На химфаке весь наш курс гудел: Вячеслав Тихонов приехал! И только заучившаяся одна студентка – не помню кто – оторвавшись от конспекта, сонно спросила:
– Девы! Про кого говорите? Про нашего политэконома?
Вместо заболевшего Мошаева политэкономию нам читал другой преподаватель по фамилии Тихонов. )
После вечернего показа фильма «Мичман Панин» состоялась пресс-конференция. Меня удивило, как скромно, даже как будто смущаясь, отвечал на вопросы Леонид Куравлёв. В фильме он выглядел бойким, а я обычно отождествляла экранный образ киногероя с личностью и характером артиста. Записку Тихонову я передавала Семёну Лунгину, драматургу и сценаристу, отцу нынешнего известного кинорежиссёра Павла Лунгина. В то моё время Павлу Лунгину было всего 11 лет.
«7 июня 1960 г. О чём думает молодая девушка во время подготовки к экзаменам, когда до первого экзамена осталось 6 дней?
Ван-дер-Клиберн вместо Ван-дер-Вальс.
Эффект Тихонова вместо эффекта Тиндаля.
Скоро будет не до шуток. Ужасная пора – экзамены. Сколько слёз прольётся, сколько разных неприятностей. Они уже начались: исключают с нашего курса пятерых из-за физхимии. Сейчас я только и помню, что бесконечные коллоквиумы – тернист путь к науке. По сравнению с химией, физикой, математикой другие науки – просто развлечение».
«9 июня 1960 г. Вчера был ужасный день: паника, слёзы в общежитии. Последствия заседания Учёного Совета».
А последствия такие – кого-то, провалившего сессию, отчислили из университета, кого-то, не сдавшего один предмет, отправили на пересдачу экзамена осенью, при этом бедный студент становился ещё беднее, так как был вынужден жить целый семестр без стипендии.
«10 июня 1960 г. Наконец-то я посмотрела «Колдунью». Кино произвело на меня сильное впечатление. Целый день звучала песенка Инги, и стоит она, Инга, перед глазами – милая, чистая. У неё есть то, чего нет у меня: непосредственность, чистота души и многое другое. Прелесть – девушка! Разве сможем мы с нашими чёрствыми, заскорузлыми сердцами так любить? Любовь должна быть возвышенной, а у нас – так себе, мелочь».
Я впервые увидела в фильме Марину Влади. Многие девчонки стали ходить с причёской «а ля Марина».
«18 июня 1960 г. Посмотрела «Дело было в Пенькове» во второй раз. Страшно разнервничалась. Всё-таки конец очень спорный. И жаль всех троих. Другое бы дело, если Лариса стала такой, как Тоня. Но это невозможно. Каждый остаётся самим собой. От конца веет обречённостью.
Жизнь сложна и нужно чем-нибудь жертвовать – любовью, жизнью, счастьем своим ради других.
Может, в этом и есть счастье? И значит, нет никакой обречённости? Пусть так.
Тогда что значит – жить по велению сердца, когда есть долг?»
Песня из этого фильма «Парней так много холостых на улицах Саратова» стала популярна в нашей среде. Вечерами мы с девчонками часто её напевали в нашей 29-й комнате.
«19 июня 1960 г. Завтра экзамен, а мысли совсем не в этом направлении. Надоело. Как заводная машина. Жизнь интересна, а ты где-то в стороне – в мире формул и теорий. И надо всё это постигать.
Звонил Николай. Через пять дней он свободен от службы. Едет в Москву поступать в институт. Сдаст ли? Я очень хочу, чтобы он сдал! Но передо мной встаёт проблема: как мне с ним держаться? Прошлое не забыто. На последней нашей встрече он сказал:
– Если я тебя ещё раз увижу, то никуда от себя не отпущу.
Намёк или шутка? Скорее намёк.
Что мне ответить? Правду? Тогда это может быть для него ударом, и он не сможет сдавать экзамены. Тянуть с ответом тоже невозможно, потому что он решит, что я даю согласие на брак по расчёту. Ох, Николка! Сколько раз у нас был разговор о женитьбе, и ты никак не хочешь отступить. Я знаю, что ты хороший, но я не люблю тебя так, чтобы стать твоей навсегда (теперь я это знаю точно).
Может, стоит принести себя в жертву, но так, чтобы ты об этом не знал? Тогда это будет обман. И особенно, если я потом вдруг кого-нибудь полюблю.
Так как же быть мне с тобой, Ник? Знаешь, что? Не говори мне ничего».
Три года мой Никола служил в армии. Меня удивило, что он, находясь на службе, заочно поступил в университет марксизма-ленинизма. Приезжал ко мне, я снабжала его библиотечными книгами. Окончил этот университет или не окончил – я не знаю. Но командование снабдило его хорошими характеристиками и рекомендациями, и он с приятелем отправился в Москву поступать не более ни менее в МИМО! Какой дурак его рекомендовал в этот элитный вуз, когда за плечами у него горный техникум и вот этот университет марксизма-ленинизма?
«27 июня 1960 г. Вчера я отравилась. Вышло глупо. Утром у меня сильно болела голова, больше чем обычно тряслись руки. Все дни стояла невыносимая жара, заниматься было трудно. 9 таблеток анальгина с люминалом в течение дня. Пульс 110 в минуту, холодный пот, потом началась рвота. Противно. Потом «скорая помощь». Зачем я там призналась, что наглоталась таблеток? Там стали допытываться, почему да зачем? Из-за мальчика, может быть? Как же! Органику надо сдавать, а я не готова. Глупо. Взяли расписку, что больше травиться не буду. Это уже смешно. Отлежалась. Вымыли мне желудок. Жива. Кроме стыда, ничего не осталось в душе. Вечером прошла гроза, стало прохладно».
Предстоял экзамен по органической химии самому Есафову. На улице жара, всё зелёное, а мы, как проклятые, долбим органику, сидя в душной комнате.
Накануне экзамена меня подвела физиология. Перед «критическими днями» всегда сильно болели живот и голова. На случай этих моих ежемесячных болей я запасалась анальгином. И вот теперь, когда меня опять скрутило, а надо было готовиться к завтрашнему экзамену, я стала глотать таблетку за таблеткой в короткие промежутки времени, а анальгин, оказывается, был с люминалом. Пульс подскочил, начались судороги, сознание проваливалось. Девчонки перепугались, вызвали «скорую». В больнице мне промыли желудок, сделали какой-то укол и оставили на каталке в коридоре отлёживаться. А вечером отпустили домой, выдав мне вожделенную справку, освобождающую по состоянию здоровья от экзамена. В справке было указано, что я должна неделю провести в постели в спокойном состоянии. Наутро на экзамен я не пошла, передав с девчонками справку. Мария Андреевна по специальности тоже органик и в свойствах анальгина разбиралась. Прочитав мой диагноз – отравление анальгином, удивлённо вскинула брови, но перенесла экзамен на осень с сохранением стипендии.
«28 июня 1960 г. Никола уехал, даже не позвонив мне. Это меня и удивило, и рассердило. Как будто прочёл мои тайные мысли. Ну неужели нельзя было мне позвонить? Молюсь, чтобы он сдал экзамены. Молюсь на приёмную комиссию института. Почему он не позвонил? Интересно».
Об отъезде Ника в Москву мне позвонил из части какой-то незнакомый парень. Он сказал, что мои книги Ник оставил в части. Я могу их забрать, если приеду. Сказал адрес части.
Книги по истории КПСС и ещё какие-то учебники были не мои, а взятые в университетской библиотеке. За утрату их мне придётся отвечать и платить штраф. Я обеспокоилась и решила поехать за город в воинскую часть на такси, так как не знала, чем ещё можно было туда добраться. Сейчас удивляюсь своей смелости. Сильно ведь рисковала: ехать надо было долго по дороге в глухом лесу. Но таксист оказался неплохим и отзывчивым дядькой. Я заняла у девчонок денег, но их на обратную дорогу не хватило бы, и таксист сказал, что на обратном пути он довезет меня за городом до ближайшей автобусной остановки.
Доехала. Спросила у караульного, туда ли я попала. Солдат ответил утвердительно, сказал, что знает Ника, но покинуть пост не может. Надо подождать, пока кто-нибудь подойдёт. Подошёл ещё один солдат. Узнав, в чём дело, побежал в казарму. Обратно он прибежал с ещё одним парнем, который передал мне книги. Все в целости и сохранности. Я ждала, что мне передадут записку от Ника. Записки не было. А на словах парень сказал, что отъезд был очень спешным – еле успели собраться в дорогу.
Надо сказать, ко мне ребята отнеслись серьёзно и уважительно, без всяких армейских штучек и заигрываний. Я ведь была одна в лесу. Таксист остался на дороге и терпеливо ждал меня…
Сессия эта прошла тяжело. Было несколько «неудов» на нашем курсе. Ну всё! Перешли на четвёртый курс и едем по домам.
В Миассе я успокоилась. Девчонки 29-й комнаты писали мне письма, а я им.
Первой написала из Ирбита Алла Светлолобова:
12 июля 1960 г. «Пишу, надеясь, что ты уже дома. Интересно, кто тебя провожал в Свердловске? Или ты одна добиралась до вокзала?
Приехала ли к тебе фон С..р..а? Когда она намеревается снимать якорь из общежития?
Я в Ирбите вначале очень скучала. Причина этому – одиночество и плохая погода. Сейчас съехались мои сёстры. Мне нескучно. Я читаю, ходим в лес, на речку. Здесь чудесный городской сад. Скоро на несколько дней поедем к тёте в деревню. Приеду, и вы меня не узнаете. Я приехала, и меня признали похудевшей. Сейчас усиленно питают.
И тебе, Люсенька, надо обязательно поправиться. И, конечно, подлечиться. Ведь нам предстоит перешагнуть четвёртый курс. Желаю тебе поправиться, хорошо и весело провести время. Желательно в обществе «сто´ящих» (выражение «фон») мальчиков.
Жду письма с нетерпением. Я уже Ийке написала. Ответа ещё нет.
До свидания. Целую тебя.
P.S. У нас даже в кино нельзя сходить, идёт старое всё. «Поднятая целина», «Рапсодия». «Рапсодию» я, конечно, ещё раз посмотрю.
Извини за грязь».
Мы разъезжались по домам не все скопом, а кому как удобно, поэтому и возникали вопросы о том, кто как уезжал и кто кого провожал.
Фон С..р..а – это кличка Нэли Семериковой. Девочка она была с гордецой, жила в нашей 29-й наособицу, поэтому и прилипло к ней это не совсем приличное прозвище. Тут ещё учтена довольно длинная фамилия Нэли: Семерикова с тремя буквами «сра».
В 29-й комнате общежития мы жили вроде бы одной семьёй, но иногда возникали конфликты по разным причинам. У Алёны были причины плохо относиться к Нэле, которая сильно её подвела на экзамене по физике полимеров у А. А. Тагер.
Анна Александровна обычно говорила, что если студент посещал её лекции и потом шёл на экзамен, то он хоть что-нибудь знал. И если сдающий студент «плавал» на экзамене, то наводящими вопросами Тагер превращала экзамен в собеседование и в конечном счёте ставила «удовл» в зачётке. Но она терпеть не могла шпаргалок. Если кого засекала со шпаргалкой, то безжалостно выставляла за дверь с неудом.
Сдавая экзамен Тагер, Нэлька воспользовалась конспектом Алёны, выдрав листок с записями из её тетради. Листок этот она случайно обронила у доски. Экзамен сдала успешно. А листок попал в руки Тагер, и по почерку она определила, что это «шпора» Алёны. Алёна получила «неуд» и лишилась стипендии на весь следующий семестр. Мы требовали от Нэльки чистосердечного признания Тагер, однако Нэлька сказала, что она сдавала экзамен честно, а листок из конспекта Алёны обронила случайно. И вот ведь какая! Даже не извинилась перед Алёной.
Следом за Алёниным письмом пришло письмо из Сысерти от Ии.
Подружка пишет:
«Люсенька, милая, здравствуй! Большущее спасибо тебе за письмо! Алёне я тоже ответила и вот отвечаю тебе.
Люция, общение с природой – это хорошо, но и подлечиться тебе не мешает. Так ведь?
Люся, я так мало купаюсь и загораю, просто ужас. Правда, увеселительные (ой, чернила в ручке кончились и не могу найти их – пишу дальше карандашом) заведения – кино, танцы и т. д. – я посещаю, но не очень часто. (…)
Наши сдали органику, кроме Татьяны Кушмановой (опять отказалась), не были совсем Азарова и Грехова. Нину Попкову Есафов жучил 2 часа и довёл до слёз, а Люське Букиной поставил даже 4, она, конечно, всё списала.
Нынче здесь, в Сысерти, мы часто встречаемся с классом (человек 8). Мы устраивали в лесу кир с ночёвкой, ездили на лодке, разводили костёр, потом ходили к Зое Николаевне (нашему классному руководителю), ходили в кино и на танцы.
Я до сих пор, Люся, не сшила себе платье, не начинала ещё заниматься по физхимии, немного читаю художественную литературу.
С кем ещё переписываешься? Нэли´на на днях подцепила молокососа какого-то на танцах и пошла с ним в кино, так как у неё не было денег.
Дома у нас идёт строительство, очень часто сопровождающееся пьянкой. Надоело!
До свидания, Люся! Пиши, целую. Ия».
Ие по болезни перенесли экзамен по физхимии на осень. Ниночке Попковой Есафов поставил было, «неуд.» для которой остаться без стипендии было смерти подобно, так как она жила на одну стипендию. Мы всем курсом ходили к декану Марии Андреевне и просили разрешить Нине пересдать экзамен по органике во время сессии, а не переносить на осень. И Есафов согласился принять экзамен у Нины повторно, но «жучил два часа».
Первые дни в Миассе я отсыпалась дома, читала Есенина. Мама, жалея меня, закрывала окно ставнями, и я, бывало, спала весь день. Помню, однажды проснулась и увидела, что мама застилает свою постель в их с папкой комнате. Я радостно воскликнула:
– О, доброе утро! Наконец-то я встаю вместе с вами!
А мама:
– Какое доброе утро? Уже вечер. Мы с папкой спать ложимся. )
И вот записываю в дневнике:
«25 июля 1960 г. Встретила Рэю и Лиду. Видела Зою Павловну с Ниной. Хоть и прошло три года, изменились мы не много.
Теперь я не буду одна. Эх, как бы нам, «аковцам» и «бэковцам» вместе собраться! И чтоб Витя Кириллин спел, а Гена Хальзов сплясал. Немыслимое это дело. Расходятся пути-дороги. Большинство – студенты. Рэя с Лидой ахают, что я уже на четвёртый курс перешла.
Да уж: вот уже четвёртый курс, и учиться хочется с блеском, но как только придёшь на химфак, вдохнёшь мёртвый воздух – так и хочется перекреститься, как в склепе. Всякие желания и благие намерения погибают в зародыше. И не воскресают они даже от горячих возгласов Есафова.
Ну почему так? «Мёртвые вы какие-то»– говорят нам преподаватели. Но ведь мы из разных мест, учились все в разных школах, а здесь одинаково все – мёртвые. Нынче мне нужно перестроиться и серьёзно подналечь на учёбу».
«31 июля 1960 г. Ай-яй-яй! Что я натворила вчера после танцев. Ай-яй-яй! С точки зрения морали поведение моё было легкомысленным, но я не думала о морали. Конечно, есть опасность распуститься, но если всего бояться, то перестанешь быть человеком. Важнее – уметь остановиться и сказать себе: «Стоп! Дальше нельзя». Так что иногда можно простить себе легкомыслие».
«1 августа 1960 г. Вчера снова было ай-яй-яй и даже ай-яй-яй-яй-яй-яй! Сегодня в наказание буду заниматься».
С кем было ай-яй-яй – не помню. Я долгое время, будучи вполне зрелой девицей, была зажатой и не склонной к амурным приключениям. Как только я стала петь в университетской капелле, моя зажатость стала уходить от меня, потому что на репетициях, гастролях, на знаменитых наших «капустниках» витал всеобщий дух фривольности, шутливых пикировок, лёгких ухаживаний ребят за нами, девчонками. И дома в Миассе после скучных дней на меня вдруг напало настроение безбашенности, и после танцев я уже целовалась с ребятами в парке…
Как видно из дневника, я ещё и не начинала готовиться к осеннему экзамену по органической химии.
«2 августа 1960 г. День был очень хорош. Солнце. Жарко. Можно купаться, что мы и делали с Рэей. Мы купались, катались на лодке, собирали лилии на Поликарповском пруду. Я загорела. Вечером пошли на танцы. Сначала было скучно. Когда пришли знакомые мальчишки, развеселились».
И до отъезда в Свердловск – постоянное «кружение сердца».
23 августа подружка Люся Тараканова сообщила в письме, что «наши уехали вчера в колхоз, а хористов от колхоза освободили». Наш хор должен был готовить программу концерта к 40-летию нашего университета. И 27 августа – первая после летних каникул репетиция. По медицинским показаниям я и так была освобождена от колхозных картофельных полей, а теперь я освобождалась от «картошки» как хористка.
В начале сентября я была ещё дома в Миассе и успела получить коллективное письмо-отчёт от подружек, уже 10 дней трудившихся «на картошке» в деревне Калиновка Красноуфимского района Свердловской области.
Начало письма пишет Алёна Светлолобова. Тон письма весёлый.
Алёна сообщает:
«(…) Из Свердловска выехали 22-го числа в 5 часов вечера. Из наших поехало 15 девчонок. Ещё 3-й, 2-й и 1-й курсы. В 12 часов ночи приехали в Красноуфимск и на машинах отправились в деревню. Переночевали в комнате в школе, короче, в классе, «ж» в «ж» и по-всякому. Утром разместили нас по квартирам. Мы живём шестеро: Ия, Нэля, я, Таня Кушманова, Валька Азарова и Надя Басос. Живём у старухи. Спим на полу. Работаем на уборке картофеля. Начинаем работать в 9, вернее, должны начинать, а фактически в 9-30 и в 10. Обедаем, ужинаем и завтракаем в столовой. Едим за троих. Девушки наши уже располнели. Был у нас тут один выходной. Ходили за ягодами. Пришли, объелись и не могли встать. А клуб тут архиерейский. Но всё-таки клуб. Смотрели кино «Любовь матери» и «Разбитые мечты». Танцы тоже есть. Но нет мальчиков. Я имею в виду студентов. Биологов (мы живём и работаем с биологами) и химиков мы не считаем за мальчиков. Ходим на танцы всей оравой. Смеёмся до упаду. Завели знакомство с соседями-мужчинами. Они нас снабжают подсолнухамим, морковками. Плохо только, что нет мальчиков. Некого завлекать. Примемся за местную интеллигенцию. Сегодня идём на танцы. Девки мажутся, а я успеваю писать тебе. И тоже подмажусь.
Мы заработали 65 рублей, а проели 100. Так что даже авансы не отработали. На счёт отъезда из Калиновки и начала занятий ещё ничего неизвестно.
Всё зависит от погоды, наших темпов. Во всяком случае, весь сентябрь будем работать. Целую тебя.
Слово предоставляю Кузявкиной. Ну, Кузявкина. Она надевает тренировочные штаны, чтобы пленить всех юношей в клубе».
Далее пишет Ия Кузнецова, которую за маленький рост мы звали Кузявочкой или просто Кузей:
«Люсенька, милая, здравствуй! Ну, Алка тут тебе всё расписала на счёт того, как мы живём. А как ты? Как твоё здоровье? Я здесь опять завхоз. Девушки меня разоряют. Ты сама подумай: Алка уже не влезает в свои стильные брючки. Веду я себя прилично. А как ты?
Ну всё! Целую тебя, Люция! Твоя Ийка».
Приписка Нэли Семериковой:
«Люся, мне не хватило места. Нэля».
У меня сохранилось несколько фотографий, присланных девчонками «с картошки». На них девы в перерыве работы. Глядя на фотографии, нельзя не улыбнуться: Алёна с отяжелевшей попой изображает «ласточку», а Валя Азарова помогает ей «держать» ногу. Остальные девы, глядя на этот акробатический этюд, буквально заходятся от смеха. Надо знать Валентину: она могла сказануть при этом что-то такое, что поневоле умрёшь со смеху.
Студенческий ежегодный быт «на картошке» стал настолько привычен, что девчонки не обращали внимания на неудобства, а на танцах кадрились с местными парнями и дядьками-«охламонами», игнорируя малочисленных собственных сокурсников-ребят.
Я приехала из дома в Свердловск 6 сентября в своё родное общежитие на Чапаева. Оно было похоже на разорённое птичье гнездо: комнаты, в том числе и наша 29-я, были закрыты на ключ. В одной комнате без кроватей жили и спали на полу приехавшие раньше меня хористки – мне там места не хватало. Комендантша открыла для меня 26-ю комнату, сказала:
– Живите пока здесь.
Комната пустая. Кровати без постельных принадлежностей.
– А постель? – спросила я.
– А постель не положено выдавать. Вот начнётся учебный год, тогда и выдадим.
Положила я на панцирную сетку кровати свой плащ, решила спать в одежде, «по-колхозному» в брюках и свитере.
На следующий день я уже распевалась на репетиции. На душе потеплело: родная среда поющих студентов и обожаемый всеми Вадим. Но оказывается, хористы тоже должны были днём работать в городе. Нам поручили копать ямы под осенние посадки в Ботаническом саду. И мы копали весело, с песнями и перекидываясь шутками. Ребята-хористы с исторического, филологического, журналистского факультетов не то, что наши серьёзные парни-химфаковцы, были остроумными, я бы сказала, склонные на разные розыгрыши, шутки и подначивания нас, девчонок. Среди журналистов был парень, над которым мы особенно прикалывались, нарочно называя его полное имя, отчество, фамилию: Гольдберг-Гуревич Рафаэль Соломонович. А он и сам был не прочь повеселиться, сыпал частушками, шутками. Спустя год он женился на нашей хористке Ирочке Тайц, и мы немедленно их «окрестили» фамилией Гольдберг-Гуревич-Тайц.
Словом, во время работы мы не скучали. И мне было легко как никогда. А вечером 11 сентября меня в общежитии ждал сюрприз: явился Никола. Впервые я ему нисколько не обрадовалась, но изобразила радость. Он пригласил меня в ресторан – «отметить встречу», но ресторанишко был с плохим обслуживанием и жалким меню. Да и в меню чего не попросишь – этого нет, того нет. И официанты нам хамили.
Никола рассказал о московских своих приключениях. Конечно, МИМО прошло ми´мо них с приятелем. Отфутболивая, им посоветовали поступать … в медицинский институт, там-де открылась специальная военная кафедра по подготовке медперсонала (санитаров и медсестёр) в военных частях. Конечно, Никола и его приятель военными медиками быть не собирались. В Москву оба попали впервые в жизни, имевшиеся деньги прогуляли, спали на вокзалах и на Урал возвращались в товарняках. И теперь Никола трудоустраивался по своей горной специальности в Дегтярске, недалеко от Свердловска.
Приехал за мной. Сказал:
– Будь моею!
Я кратко ответила:
– Нет.
В душе к нему не чувствовала прежнего дружеского участия, и кажется, впервые он стал мне совершенно безразличен. И чтобы отвязаться от него, я сказала, что у меня появился другой парень. На дворе была глубокая ночь. Я сказала ему:
– Переночуй в этой комнате, а утром уходи.
Сама пошла в комнату, где ночевали хористки. Они спали вповалку на полу. Я притулилась кое-как с краю, и девчонки даже не проснулись.
Утром в 26-й комнате Николы не было. На столике лежала записка: «Ты оставила мне глубокую занозу в сердце».
Так завершился мой многолетний роман.
Через год Никола женится на той самой Нине из Политехнического института, с которой он познакомился в Карабаше, и у них родится дочь Наташа. Я ещё буду учиться, и больше не буду ждать писем от Николы.
А сейчас на склоне лет я ему благодарна за то, что одарил меня, юную девчушку-шестиклассницу, своей любовью и долгие годы потом добивался сделать меня своей женой. Увы! К замужеству я не была ещё готова. Ненамеренно измучила парня своей двойственностью: то я люблю, то не люблю. Прости меня, Никола!