Читаю сейчас мои дневники и улыбаюсь: какая я была ещё девчонка! Бегала танцевать, инстинктивно меня тянуло к парням, но чувственности боялась.

Между тем я благодарна этому Алексею. Он был на три года старше меня, учился на журфаке, житейски был много опытнее меня. И он был наделён поэтическим даром, писал замечательные стихи.

Видимо, познакомились мы с ним на вечере в учебном корпусе филфаковцев, где я жила. Поначалу мы встречались где-нибудь на площадке между этажами, он читал мне стихи Есенина – свои почему-то не читал. Учился Алексей на вечернем факультете и был внештатным корреспондентом газеты «Уральский рабочий». Я покупала газету, находила его статьи, читала. Мне тогда казалось, что если он поэт, то и его заметки и статьи в газете должны быть написаны особенным поэтическим (образным) языком, об этом я и сказала ему:

– Почему все статьи в газете – твои и чужие – написаны как будто одним человеком? Скучно и в одном стиле написаны.

– Если я напишу статью, как ты говоришь в «поэтическом стиле», редактор вычеркнет половину или вообще не пропустит в печать. Он так и делает. В газете мы даём информацию.

– Э! А я-то собиралась поступать на журфак, мне казалось, что у журналистов очень интересная творческая работа. А у вас такая же скучища, как и везде. Надо подлаживаться и не написать, с точки зрения главного редактора, чего-то лишнего.

– Эх, Люся! Если бы, как ты говоришь, надо подлаживаться только под главного редактора (тут он улыбнулся, с иронией посмотрел на меня). Правильно сделала, что пошла учиться на химфак. Если бы поступила на журфак, то потом, несмотря на твою тягу к литературе и поэзии, ты стала бы работать, в лучшем случае, редактором заводской многотиражки. Правда, с учётом твоей симпатичной мордочки, возможно, продвинулась бы дальше…ну если бы легла под…

Я не дала договорить, буквально задохнулась от возмущения:

– Что ты говоришь?!!! Под кого это я могу лечь!!!

В общем-то, мне повезло, что я вначале жила в корпусе университета на улице 8 Марта, 62, где бывали поэты и писатели, журналисты, общественные деятели. Моя соседка-филологиня в комнате-казарме сообщала, кто приехал и когда с ним будет встреча. И я всегда стремилась попасть на такие «творческие встречи». Они обычно проходили в самой большой аудитории филфака на втором этаже. Актового зала в этом корпусе не было.

Однажды приезжаю в мою общагу с химфака, вижу объявление внизу на первом этаже: встреча с поэтом Евтушенко. О нём я уже слышала и читала его стихи. Но вечер идёт, я опоздала к началу. Побежала на второй этаж, а там не протолкнуться в аудиторию: студенты стоят толпой даже в коридоре. Двери в аудиторию распахнуты, и слышно, как Евтушенко читает стихи. Поднапрягшись, работая локтями, проталкиваюсь вперёд до самых дверей аудитории. Публика из коридора кричит:

– Евгений! Вы не могли бы читать со стола? Нам не видно Вас!

И я вижу, как Евтушенко лихо вскакивает на стол и продолжает читать стихи.

Ну полный отпад! Я в восторге. Впервые вижу настоящего поэта не в кино, а наяву. Евтушенко одет ярко и модно: на нём узкие брюки, светлый пиджак в крупную клетку, галстук и вовсе экзотический – жёлтый с зелёной пальмой.

И надо же так случиться, что на склоне моей жизни, в Москве, в книжном магазине на Тверской, я снова увидела поэта и увидела близко и даже поговорила с ним. Вопреки перестроечным прогнозам 90-х о том, что театр и книгоиздательство в скором времени умрут, в XXI веке этого не произошло, но взлетевшие вверх цены отпугнули многих от книжных прилавков и полок. Полки ломились от прекрасно изданных книг на любой вкус и спрос. Чтобы привлечь покупателей, книжные магазины стали устраивать выставки-продажи книг. Приглашали в магазин на встречу с читателями писателей и поэтов. При этом читатели могли купить книги приглашённого автора и тут же получить его автограф.

В книжные магазины – не скрою – люблю захаживать и теперь, смотреть новинки литературы, а то и покупать нужные мне книги. И вот я зашла как-то в магазин на Тверской, увидела объявление о встрече с поэтом Евтушенко «с раздачей автографа», тут же купила три разных томика его стихов. Один томик с автографом Евтушенко решила послать друзьям в Сочи; в их семье недавно скончался глава семейства, пишущий время от времени, как и я, «в стол» доморощенные стихи. Другой томик подарю мужу, третий оставлю себе. Мы с мужем считаем себя шестидесятниками. Стихи Роберта Рождественского, Евтушенко, Вознесенского, Беллы Ахмадулиной у нас дома есть.

Я пришла в магазин рано, когда рабочий день ещё не закончился, людей в магазине было немного. И Евтушенко тоже не появился. И так получилось, что когда он вошёл и встал на небольшой площадке, я оказалась прямо перед ним. Про себя удивилась, почему он здесь, в России, а не в США, где живёт и читает лекции по русской литературе в тамошних учебных заведениях. А Евтушенко на нашей встрече стал рассказывать как раз об этом: что он делает в Америке и что читает. Рассказал, что связь с Россией никогда не терял, издает антологию русской поэзии на русском языке (это я знала), регулярно бывает в родных местах, в том числе и в Сибири на станции «Зима». И каждый год ко дню своего рождения приезжает и читает стихи в Политехническом музее, куда и приглашает прийти всех собравшихся. Потом предложил задавать вопросы. Я спросила его, над чем он, кроме издания антологии русской поэзии, работает, какие новые стихи он написал, если можно, прошу прочитать. Евтушенко стихи читать не стал, а пригласил меня в Политехнический музей на его вечер. Удивил меня ответом, сказав, что собирает материал о Фиделе Кастро, с которым лично знаком и которому хочет посвятить свою новую книгу – не стихов, а из серии «Жизнь замечательных людей». Ответ и планы его рассердили меня:

– Как же Вы уехали из страны в то время, когда народ наш остался в таком раздрае и даже в вакууме без стихов и книг – таких, какими мы зачитывались в советское время – Вашими книгами и стихами. Вы уехали, Аксёнов уехал, Роберт Рождественский умер, Вознесенский ничего не пишет – болен. И кому сейчас нужен роман о Фиделе Кастро, когда в стране нашей нет книг о нашем времени – посмотрите, что лежит на книжных полках и что издают для массового читателя. И мы сейчас живём и не знаем, «куда несёт нас рок событий», как писал Есенин в его время.

В таком ключе шла дальнейшая беседа с присутствующими читателями. Вопросы задавала не только я.

Ну а потом я протянула Евтушенко томики, на которых попросила оставить автограф. Пояснила, кому хочу подарить томики его стихов, сказала, что мой муж считает себя шестидесятником, как и я, впрочем, себя считаю.

Народу в магазине прибавилось, меня толкали со всех сторон, и я не успела прочитать, что написал мне Евтушенко. Да и домой торопилась, муж, наверное, давно приехал с работы, а меня и дома нет. Приехала домой, голодный муж набросился на меня:

– Ну где тебя носит, время 10 часов вечера?

– Представь себе, я с Евтушенко разговаривала!

– Где ты его могла увидеть, вчера по телевизору показывали: он в Америке.

– На, посмотри сам.

Открываю первую из книжек, читаю вслух: «Людмиле. Я покорён Вашей искренностью. Евг. Евтушенко».

Ну надо же, что написал! А я-то вроде ругала его: такой, мол, сякой, уехал в Америку и бросил народ в тяжёлое для страны время.

На томике стихов, предназначенном мужу Петру, было написано: «Пете, другу-шестидесятнику. Евг. Евтушенко». Когда Евтушенко спросил меня, кем работает мой муж, я сказала, что он химик по профессии и до сих пор работает.

– Кем работает? – переспросил Евтушенко.

– Директором НИИ, в котором и я работала, пока не ушла на пенсию.

Ещё я сказала:

– Вы, наверное, не помните свой приезд в 1959 году в Свердловск. Вы там были на журфаке в Уральском университете и читали стихи, а я была на той встрече, видела и слушала Вас.

Дома, зайдя в интернет, я поинтересовалась поэтами, которых Евтушенко включил в «Антологию русской поэзии». Нашла фамилию на букву «Е». О, старый мой знакомый – Алёша Еранцев!

Вот, что Евтушенко написал о Еранцеве на странице 803 в книге «Строфы века»:

«Алексей Еранцев. 1936, с. Павловское Алтайского края 1972, Курган.

Запоздало, уже после его трагической смерти, открытый мною сибирский поэт, увы, до сих пор ещё не оценённый широким читателем. Вдалеке от столиц, в самой что ни на есть российской глубинке, сохранял он трепетное восприятие ранимой души. Но провинциальный быт безвременья 70-х бесцеремонным катком прошёлся и по его судьбе, похожей на судьбы других, спивавшихся, неприспособленных к личному благополучию. И как подтверждение этому – страшная деталь из вязкого, не отпускающего от себя быта – банальный шнур от электроутюга, на котором поэт повесился. Своеобразный поэт, у которого слово имеет свою походку. Беленький заяц, похожий на Алёнушкин узелок, – это так нежно. Да и про корову, чьим копытом можно хоть гвозди дёргать, как это сочно, частушечно…»

Потрясённая, я не стала перепечатывать стихотворения Еранцева из этой книги. У меня его стихи есть. Нашла в интернете статью поэта Николая Годины «Планета здесь на холмик стала выше», из которой узнала, что привело к трагической смерти Алексея. Его не стало 30 декабря 1972 года. Ему было всего лишь 36 лет.

Хороший поэт, но почему-то в моём родном университете его забыли включить в список выпускников, оставивших заметный след. В 1976 году несколько его стихотворений напечатали в антологии «Поэты Урала» в двух томах.

Рано ушёл, его только начали издавать в литературных журналах. Рано ушёл…

И вот каким я его запомнила в годы моего студенчества.

Нахожу запись в моём дневнике 14 марта 1959 года: «Мы смотрели кино, и Алёша поцеловал мне руку, а познакомились мы с ним, конечно, раньше».

Не я, а он первым обратил на меня внимание, пригласив на танец на вечере филфаковцев на пятом этаже учебного корпуса на улице 8 Марта, 62, и потом стал регулярно «отлавливать» меня где-то между этажами этого корпуса. Я и не знала, что он пишет стихи. Внешностью он не мог привлечь меня – парень в очках, высокий лоб, одет скромно, как все мы одевались в то время. А чем он привлёк? Стихами Есенина. Читал очень тихо, несколько нараспев, а я плохо тогда знала поэзию Есенина и, помню, с неудовольствием приняла слово «сука» в стихах «Песнь о собаке»:

Утром в ржаном закуте,

Где златятся рогожи в ряд,

Семерых ощенила сука,

Рыжих семерых щенят.

Слово «сука» казалось мне по-деревенски грубым и даже ругательным. Остальное из-за моего плохого слуха просто не вошло в мой мозг. Думала: «И зачем Алёша читает про ощенившуюся собаку»? Это потом, когда я прочитала стихотворение в книге, я чуть не разрыдалась от строчки: «Покатились глаза собачьи золотыми звёздами в снег».

Алёша никогда не спрашивал меня, нравится ли то, что он мне читает, и мы не обсуждали поэзию Есенина. Алёша читал – я слушала. Только и всего.

И о том, что он влюбился в меня, Алёша никогда не говорил. Однако когда он стал активно проявлять знаки внимания, я восприняла это как попытку «овладеть мной», что он «многоопытный» в отношениях с женским полом, и это мне не нравилось. Мало ли с кем я танцую или хожу в кино? Я вон и своего Николу отстраняла, хотя наш многолетний школьный роман в письмах уже превратился в пухлый том, и в мечтах я думала, что рано или поздно выйду за него замуж, потому что всё время думаю о нём, потому что, скорее всего, я его люблю и жить без него не смогу.

А что Алёша «многоопытный», я не сомневалась. На журфаке все такие. И девчонки тоже «многоопытные». Однажды мы с Алёшей стояли, как обычно, на площадке между этажами, а мимо шла студентка журфака Неля Некрасова и весело обратилась к Алёше:

– Привет! Ты куда пропал? Совсем не появляешься на факультете.

Алёша отошёл от меня, они стали болтать о том о сём, а я стояла и думала: «Вон какие девчонки крутятся вокруг Алёши, ну зачем я ему нужна?»

Неля не столь красивая, сколько эффектная, раскрепощённая, уверенная в себе и своей неотразимости. На университетских самодеятельных концертах она танцевала на сцене испанский танец. Когда конферансье объявлял: «Танцует Нэлли Некрасова!», в зрительном зале возникало лёгкое волнение.

И «сарафанное радио» доносило до меня разные скандальные истории на журфаке, например, подружку этой Нэлли один студент нарисовал в голом виде в позе «Махи» Френсиско Гойи и повесил у себя над кроватью в общежитии. Дошло до комитета комсомола, начались разборки. Подружка Нэлли открещивалась, дескать, студент только голову её пририсовал к телу обнажённой Махи, она не позировала ему в голом виде и не знала, что он её в таком виде изобразил. Дело закончилось строгим выговором парню.

И, наконец, и сам Алёша будто бы был исключён из университета, но чтобы не пропали годы обучения на журфаке, он перевёлся на вечернее отделение и стал работать внештатным корреспондентом газеты «Уральский рабочий». Когда я стала расспрашивать, как это могло случиться, он неохотно рассказал:

– Мы на курсе решили провести собрание на тему «Устарел ли комсомол», а я комсоргом был. Ты же знаешь, что на таких собраниях всегда присутствует представитель парткома. Мы ничего плохого не замышляли, наоборот: приводили примеры, как активно комсомол участвует в освоении целины и новостроек пятилеток, но и надоело нам, что наши собрания контролируют партком и ещё какие-то люди. Кто-то из ребят запер аудиторию изнутри – швабру в ручку воткнул. А на другой день по радио раструбили на весь свет, что мы провели антисоветское собрание. Меня помели из комсоргов и из университета.

– А за тебя твои однокурсники не могли заступиться и рассказать, как на собрании всё было на самом деле? – удивилась я.

– А кто бы их стал слушать? Вон и на местное радио кто-то капнул на нас. За меня заступился – Алёша назвал имя, но я не запомнила, – а то бы меня вытурили отовсюду. У нас Гришку – я опять не запомнила фамилию, но помню еврейского происхождения – в психушку упекли, он со столба во время демонстрации какие-то свои лозунги кричал.

«Какие страсти кипят на журфаке, а у нас на химфаке тихо всегда – настоящее болото», – думала я.

С Алёшей мне интересно было общаться. Он открыл мне Есенина.

На втором этаже журфаковцы вывешивали свою газету. Проходя мимо, я всегда останавливалась и читала заметки. Однажды увидела стихи Алёши:

Я тебя ещё совсем не знаю,

Только ты мне видишься такой:

То в глазах смешинка озорная,

То вечерний ласковый покой.

Может, ты, со лба откинув локон,

Говоришь мгновению: «Постой»,

Потому что там, за синью окон

Я стою, весёлый и простой.

Может, с кручи к озеру босая

Нежиться на бархатной волне

Ты бежишь, ещё не сознавая,

Что идёшь уже навстречу мне.

Может быть, молчишь ты, опечалясь,

Близкая, не надо, не грусти!

Если наши думы повстречались,

Значит, скоро встретятся пути.

Под стихами кто-то нацарапал карандашом: «Лёха! Ты это о ком?»

Стихи мне понравились: «Надо же! Алёша такие хорошие стихи пишет. Да ведь он – поэт!» И тут же шевельнулась мысль: «А не мне ли он их посвятил?»

Спрашивать у него не стала. Зачем? Может, не обо мне написал. А с другой стороны, всю первую половину 1959 года мы часто встречались и общались, и он делал попытки поцеловать меня и, наконец, поцеловал, возмутив меня. И мои девчонки-однокурсницы постоянно видели нас на площадке между этажами и стали приставать ко мне с расспросами что да как? И говорили: «Скажи ты Еранцеву, чтобы он не ходил на свидание с тобой в такой мятой рубашке!» Да, уж. Мы, девчонки, пребывали в постоянном поиске принца под алыми парусами, а вокруг нас крутились парни в потрёпанных рубашках. Помню, как мы зубоскалили, встречая уже печатающегося известного уральского поэта Михаила Найдича – он ходил в грязноватых брюках, с авоськой в руках, а в авоське гремели бутылки с молоком.

В следующем номере стенной журфаковской газеты я увидела новые стихи Алёши:

Сердце, сердце моё в смятении,

Голова моя во хмелю.

Я, боясь потерять мгновение,

Повторяю «Люблю! Люблю!»

Дорогая, любимая, лучшая,

Вместе будем мы или нет?

А глаза твои строго слушают

Со слезами смешанный бред.

Ты не хочешь теплом моим брезговать,

Прячешь руку в моей руке.

Знаешь ты, что на сердце у трезвого,

То у пьяного на языке.

«Ну это уж точно не обо мне, – решила я. – Я никогда не видела Алёшу пьяным. Бред какой-то!»

На очередной встрече сказала:

– А ты, оказывается, стихи пишешь. Читала в стенгазете. Мне они не понравились…

– Мне они тоже не нравятся. Ребята попросили для стенгазеты, а я, дурак, написал. Зря напечатали. Теперь все думают, что я забулдыга-пьяница.

Из моего дневника:

14 марта 1959 года. «Вчера смотрела «В полночь». Со мной был Алексей. Вдруг он завладел моей рукой, прижал её к губам. Это было так неожиданно. У меня выступили слёзы на глазах. Он, видимо, понял и отпустил. Но это минутное прикосновение жгло руку до конца сеанса и потом, когда я начала вечером засыпать.

Зачем он это сделал? Интересно, что в первый момент у меня вспыхнуло воспоминание о Нике, а потом выступили слёзы.

Чувствую, если Алексей ещё раз попытается сделать подобное, я не буду с ним встречаться, как ни интересно говорить о литературе. Конечно, он не виноват. Это была просто вспышка, порыв и, может быть, никогда не повторится. Но мне очень неприятно. Возникает мучительное чувство. Некоторые девчонки целуются – и им ничего. А меня мучает даже неосторожное прикосновение. Почему?»

16 марта 1959 года. «Вчера Алексей опять пытался поцеловать. У меня бешено заколотилось сердце. Оттолкнула его.

– Если ты это сделаешь, мы не будем встречаться!

– Боишься?

– Не боюсь, а не хочу!

– А я боюсь, но хочу, – сказал Алексей.

Я убежала. Дело принимает серьёзный оборот или мне так кажется».

Я сидела в «Красном уголке» на втором этаже и готовилась к семинару с большой стопкой книг, из которых выписывала нужное мне для семинара. Почти все столы были заняты: студенты с разных факультетов тоже готовились что-то сдавать. И я, склонившись над тетрадью, не заметила, что за последним столом у стены сидит Алёша.

Время перевалило за полночь, комната пустела. Наконец, и я закончила писать свой конспект, сгребла книжки и направилась к выходу и к себе на шестой этаж в комнату-казарму. На лестнице было темно, меня догнал Алёша и прижал к себе. Книжки с тетрадкой из моих рук посыпались на пол, я стала отталкивать его. Тут и произошёл диалог, приведённый выше. А книжки потом я собирала с лестницы глубокой ночью, ведь они библиотечные.

25 марта 1959 года. «С Алексеем установились неопределённые отношения – что-то среднее между дружбой и любовью. Нет, я не влюбилась в него нисколько, но и неприязни у меня нет. Что он думает обо мне? Неизвестно. Он только всячески старается показать своё расположение. Я хотела прекратить встречи. На вечере в УПИ я это старалась показать, танцевала с другими ребятами. Он, кажется, огорчился. На другой день у меня было беззаботное настроение. Я ходила с ним на концерт Пищаева, в кино, бродили просто так после ужина в кафе. Он острил, я смеялась. Вечером, расставаясь, он поцеловал мне руку. К чему всё это приведёт? Знаю одно: мне не следует заходить далеко и быть поосторожнее, особенно если он на самом деле влюбится в меня… Я ему не совсем доверяю, так как он до меня несколько раз влюблялся, что он и не пытается скрывать».

30 марта 1959 года. « Вчера он всё-таки поцеловал меня. На душе пусто, как будто я чего-то лишилась. Да, лишилась. Я изменила Нику».

Почти месяц не писала в дневнике.

20 апреля 1959 года. «Надо покончить с этим. Стыдно перед самой собой и ужасно гадко на душе, как будто я запачкала её чем-то. А ведь на самом деле запачкала. Не любя, позволять себя целовать! Ну ведь я нисколько не люблю Алёшу. И он видит это по моей холодности. И как это могло случиться, что я дошла до этого? Просто сама удивляюсь… Когда любишь, то веришь любимому человеку. А я не верю Алёше. Не верю, что он серьёзно сделал мне предложение. Он любил много раз, и объясняет это тем, что любит всё прекрасное. (…) Я могла бы пойти на дружбу, поскольку он любит поэзию, литературу, театр – то, что и я люблю. Но дальше – нет».

Алёша сделал мне предложение не выйти за него замуж, а поехать вместе с ним на майские праздники в Сысерть «в творческую командировку» – он в это время собирал материалы для своей дипломной работы. Первая моя реакция на предложение:

– А где мы там будем жить?

Смеётся:

– Снимем угол у какой-нибудь старушки, лучше слепой и глухой.

– Ну уж нет. У меня сессия на носу, зачёты надо сдавать…

23 апреля 1959 года. «В наше время жить только сердцем невозможно. Нужно соединение сердца и ума. И вот я замечаю, что сердце у меня обеднённое. Я упустила это богатство, а оно у меня было. Детство я провела среди природы. Вот тогда я жила сердцем. Ум только пробуждался. И сейчас он сильнее сердца».

Такой вот бред сивой кобылы написала в дневнике, но такой я была.

7 мая в стенной газете на втором этаже появилось новое стихотворение:

В нём робко молчало участье,

И чуткость гнезда не свела,

Боялось оно в одночасье

Лишиться земного тепла.

Себя согревало в полсилы,

Других не умело завлечь,

Огня никому не дарило,

Чтоб свой неразменным сберечь.

И стало ледышкою сердце,

Как видно, понять не смогло,

Что может оно отогреться,

Другим отдавая тепло.

«Да, это, наверное, про меня, – вздохнув, решила я. – Ну и пусть. Алёша понял, кто я такая, и отстанет от меня. Хотя мне интересно с ним встречаться».

Вот и моя подруга Нина Попкова совсем по другому поводу пишет в письме ко мне: «Уж как ты боишься расчувствоваться, льдинка ты и есть льдинка. Скажите, пожалуйста: я, оказывается, сентиментальна. Ух, ты гордец!»

Следующие записи в моём дневнике появятся в новой тетради в сентябре 1959 года. Мне откроется музыкальная тема и вместе с нею придёт любовь-наваждение, которая нанесла сильный удар по моей душе. Любовь была, скорее всего, придумана мной и заставила поверить в её подлинность. В следующей главе я расскажу о ней.

Тем временем Алёша не оставлял меня, мы продолжали встречаться.

9 ноября 1959 года. «Вчера я не пошла в УПИ – приходил Юрка. (Кто такой Юрка – убей, не помню.) Были танцы в общежитии. Я танцевала большей частью с Алексеем. Он подарил мне «Смену» с напечатанными его тремя стихотворениями. Сейчас мне не хочется анализировать свои поступки, поэтому я занимаюсь простой регистрацией событий, весьма незначительных, но желанных для меня. Прочитав мои записи, кто-то бы подумал обо мне: «Какая пустая девчонка!» Я на самом деле веду себя легкомысленно и даже не раскаиваюсь в этом.

Именно легкомысленно я болтала вчера с Алексеем и забыла похвалить его за хорошие стихи. Особенно мне понравилось «Сердце»:

День ли ясный земли коснётся,

Полночь вызвездит небо густо ли, –

Сердце, слышу я, бьётся, бьётся

И без отдыха и без устали.

В беспокойном, как память, стуке

Мне давно бы расслышать надо,

Что мои побелевшие руки

С работягою-сердцем в разладе.

Сам с собою не в силах ужиться,

Положу я на грудь ладони –

Пусть же сердце до них достучится

И тревогой бессонной тронет.

Донесёт пусть до гладких и белых

Мудрость чёткую и простую:

Если руки забыли дело,

Значит, сердце бьётся впустую.

И только недавно я узнала, что эти стихи были первой публикацией Алёши в серьёзном и известном журнале. Да уж. Алёша жил поистине, как поэт, сердцем. А моё «ледышка – сердце» пряталось за искусственной ширмой ума, надо сказать, не такого уж большого.

Алёша уехал в Курган по месту своей работы. Из Кургана получила от него открытку:

«19 ноября 1959 г.

Привет!

Приехали, заставили плюхнуться в промышленный отдел. В первые два дня выдал очерк для успокоения творческой совести. Сейчас корплю над всевозможной мелочью, вслед за которой ждёт командировка куда-нибудь к чёрту на кулички. Пиши, чем живёшь ты, твоя химия и музыкальный Свердловск. Алексей».

Мой адрес: ул. Чапаева, 16, комната 29. Теперь мне можно было писать не на химфак, как раньше. У меня появился личный адрес.

Его адрес: Курган, ред. газеты «Советское Зауралье» промышленный отдел, Еранцеву.

А где жил тогда Алёша в Кургане, неизвестно. Видимо, он там ещё не обосновался.

Не помню, что я ему написала в Курган. Его ответ у меня сохранился.

«2.12.1959 года.

Привет вам, дитя моё!

В один день получил от тебя письмо и говорил по телефону с Сашей Антоновым. Наконец-то Свердловск перестал молчать. А то как будто задались целью мучить меня. Узнал всё-таки цену писем. Ей-ей, они много помогают. Хоть у меня и живая профессия, а всё же я чувствовал себя в Кургане, как в каменном мешке. Не в обиду будь ему сказано, поскольку город хороший (не только по виду, но и по содержанию). Недавно был в местном драматическом, смотрел «Третью Патетическую» Погодина. Стоящая штука, даже в исполнении курганских актёров. Кстати, хочу похвастаться – среди них есть «заслуженные». С работой – всё отлично. Только жалуются, что слишком много пишу, боятся, что все гонорары будут мои. Ну, а как ты? Слышно, реализуешь моё предсказание, становишься стильной девочкой! Что ж, это закономерный процесс, независимый от девической воли. Теперь, чтобы окончательно тебе осовремениться, надо изменить причёску: обрезать косы и чуть-чуть подвить волосы а ля американская кинозвезда (в русском стиле). На счёт заказа. Будет таковой! Просьбам девушек я не умею отказывать, грех мой.

Да, вот что. Если вздумаешь ответить, поподробней пожалуйста опиши культурную жизнь Свердловска. В порядке самообразования это будет мне полезно. Стихи? Очень много начинаю, но не хватает времени кончить, редакционная работа заедает. В будущем, надеюсь, будет послабже. Сейчас мне срочно приходится завоевывать репутацию птицы высокого полёта (в журналистском смысле). Поэзия в силу обстоятельств пока на втором плане. Вот всё. Будь здорова.

Привет обаятельной Нэле. Алексей.

Если тебе не нравятся мои пророчества о твоей внешности, опровергни их – вышли мне фотографию, только посовременнее».

Фотографию свою я не послала. Меня немного укололи слова Алёши, что Нэля, моя подружка Нэля Семерикова – обаятельная, а я вот всего лишь «дитя моё». И я догадывалась, что информацию обо мне сообщал Алёше его приятель Саша Антонов. «Стильной девочкой» я не стремилась быть, длинные волосы обрезать не хотела, но причёску сменить собиралась. Меня раздражало, что ребята во время танцев говорили мне, что у меня «умный высокий лоб», а мне хотелось слышать комплименты типа, что я красивая. И я собиралась закрыть свой «умный» лоб чёлкой до бровей.

В это время я пела в нашей университетской капелле, была постоянно на виду, и мне хотелось выглядеть поэффектнее и посовременнее.

Об Алёше я тогда думала, что он окончил университет, но это было не так. Он учился заочно и год окончания университета в его официальной биографии указан 1961-й, когда я училась на четвёртом курсе.

И помню, он приехал в Свердловск, появился хорошо одетый в общежитии на Чапаева на субботних, ставших традиционными, танцах. И весь вечер танцевал со мной. Во время одного танца я услышала от него слова:

– Выходи за меня замуж!

Я была в весёлом настроении, не приняла его слова серьёзно и глупо пошутила:

– Что ты, Алёша! За поэта я не пойду, я выйду за инженера!

Глупо сказала, потому что про себя думала, что я уже через год химик-инженер и работать мне предстоит в каком-нибудь городе, на заводе, куда меня пошлют. После окончания вуза студенты тогда работали по распределению министерства и по запросам от предприятий. Свердловск – закрытый город для прописки иногородних, значит, мне в городе не светит работать, если только я не выйду замуж за свердловчанина. А замуж я ещё не собиралась.

Алёша страшно обиделся и сказал:

– Вот уж не думал, Люся, что ты такая меркантильная и гонишься за деньгами. Конечно, инженеры больше зарабатывают, а у поэтов какие деньги? Гонорары невысокие, да и те не всегда выдают!

Потемнев лицом, отошёл от меня и вскоре ушёл с вечера.

Я поняла, что сказала глупость и обидела Алёшу, но не подумала разыскивать его и извиняться. После танцев пришла в свою 29-ю комнату и похвасталась девчонкам:

– А мне Алёша предложение сделал, а я отказалась! Выходи, дескать, замуж и поедем в Курган. А мне ещё год учиться надо.

Девчонки всего лишь год назад по косточкам разбирали Алёшу, что он мне не пара, что плохо одевается, что он просто «крутит динаму», пытаясь совратить меня. И вдруг девчонки дружно осудили меня: зря отказала, парень хороший и умный и, похоже, серьёзно любит меня.

Но я тогда пребывала в ином состоянии и в сетях новой любви-наваждения. Я отказала не только Алёше, но и моему Николе, который отслужил в армии, появился у нас в общежитии и сказал:

– Люсёнок, будь моею!

Шли годы, Алёша стал забываться. Слышала, что в Кургане он возглавлял поэтическую секцию местного союза журналистов.

В 70-х я жила в Москве. У меня семья и профессия химика. Однажды в руках оказался журнал «Огонёк», перелистывая, попала на страницу, на которой увидела стихи. Автор А. Еранцев.

Вставало утро. Было сыро, тихо.

Не суетилась ни одна душа.

Отбитая от стаи журавлиха

Успела дотянуть до камыша.

Грачи скрипели в роще тополиной

И оседали старые стога,

И облако проплыло над долиной,

И в той долине умерли снега.

Среди полей дотаяли туманы,

Остыли звёзды в синей вышине,

И в глубине земли проснулась мама,

Чтоб долго-долго думать обо мне.

У меня перехватило дыхание. Алёша! Какой молодец! Ты же Поэт с большой буквы! Твои стихи надо в школах читать, чтобы дети знали настоящую поэзию.

И я ещё не знала, что Алёша ушёл из жизни 30 декабря 1972 года. Повесился на шнуре от электроутюга. Что же вы, поэты, так рано уходите?!

Вот уж действительно, совсем по Высоцкому: «Поэты ходят пятками по лезвию ножа и режут в кровь свои босые души».

Алёша был женат, у него есть дочь и, говорят, талантливая внучка, которая и стихи пишет, и рисует хорошо. А он и сам был неплохим, оказывается, художником, но поэтическая муза овладела им и не отпустила…

И мне в моей жизни повезло: я встретила большого поэта. В интернете активно предлагают назвать его именем в Кургане улицу, на которой он жил, и уже висит мемориальная доска на его доме.