На втором курсе я почувствовала себя более уверенно. В учении я перестроилась, к химии стала относиться не по-школярски – как к предмету, а как к науке, которой собиралась посвятить свою жизнь. На лекциях по неорганической химии, но больше во время лабораторных работ по аналитике, я стала реально ощущать материю на молекулярном уровне, и это становилось интересным: вот раствор, в нём неизвестные вещества, и вот задача – определить, какие это вещества и в каких количествах.

Экзаменов по-прежнему боялась до дрожи, но сдавала их и не впадала в панику от полученной тройки. Да и троек почти не получала. Осторожненько и не всегда пользовалась шпаргалками, усмиряя свою совесть тем, что экзамен – это лотерея: как повезёт, так и сдашь. Научилась разным хитрым приёмам, выработанным многими поколениями студентов. Главное – не схватить неуд, а если чего не знаешь или забыл, то при надобности всегда можно «доучить пропущенное». Когда надо будет в моей конкретной будущей работе, то всегда «допру своим умом».

У меня появились подружки, вместе ходили в театр, вместе бегали на вечера, танцевали там, знакомились с ребятами. Нормальная студенческая жизнь.

Второй студенческий год начался в октябре 1958 года после возвращения с целины.

Какая я была, лучше всего можно прочитать в моём дневнике. Вроде бы я мало изменилась.

22 октября 1958 года. Пишу в дневнике:

«Ты юность наша вечная,

Простая и сердечная

Учительница первая моя!

«Перед отъездом в Свердловск на вокзале встретила Александру Тимофеевну. Совсем старушка: 70 лет. Думаю о ней с нежностью».

Александра Тимофеевна Рохмистрова – моя первая учительница. Я чту всех своих учителей. И вот уже я старше Александры Тимофеевны, но помню, что она мне сказала на вокзале в Миассе:

– Ты, Люсенька, такая же скромная, чистая девочка. Город тебя не испортил. Оставайся такой всегда.

23 октября 1958 года.

«Здравствуй, наш Свердловск и наш УрГУ!

Итак, я в Свердловске. Устраиваюсь.

Получила два письма: от Николки и от Виктора Кириллина. Ник после армии собирается поступать в институт, что меня, конечно, обрадовало.

От Виктора – длинное-предлинное письмо. Написано в его стиле: «Крепко, крепко, крепко целую» (?!!!) Или смеётся, или считает меня простенькой, легкомысленной. Мне досадно и только. Ответ, конечно, писать не буду. Лёгкая голова у этого Витеньки».

Виктор из школьного 10А класса служил в армии на Сахалине вместе с моим братом. Видимо, от него узнал мой адрес. Я не верила его словам, прошло уже два года, как мы окончили школу и больше не встречались. Решила, что он пишет мне от скуки. Тем более, что я вдруг стала получать письма совсем от незнакомых ребят. Например, один парень написал чуть ли не детскими каракулями и с грамматическими ошибками о том, что хочет со мной познакомиться и чтобы я выслала ему свою фотографию. Естественно, я не ответила и на это письмо. А когда парень вновь написал с тремя ошибками в одном предложении: «Деушка! Вы не ответели на моё писмо», я написала парню сердитую отповедь, чтобы больше он мне не писал. Из-за всего этого я просила брата не давать никому моего адреса. А он, оказывается, и не давал. Написал: «Если в общежитии трудно скрыть свою переписку, то здесь просто невозможно. Конверт с твоим адресом Кириллин, конечно, мог у меня видеть. Я тебе не писал, наверное, что давно уже мы с ним служим вместе. Взбалмошный он какой-то».

7 ноября 1958 года.

«Сегодня праздник, но я сижу одна целый день. Была, правда, на демонстрации. Приходил Борис. Но это всё не то. Впрочем, я была уже на нескольких вечерах и на одной свадьбе. Мне надоело бесконечно танцевать. Свадьба не понравилась. Нет, я не хотела бы так выйти замуж. Хотя не считаю замужество сплошным праздником, но хочу, чтобы первые месяцы были незабываемыми, особенными. Лучше бы поехать с любимым куда-нибудь и провести время только вдвоём без свадебных пьяных застолий. Такая поездка называется свадебным путешествием. Хотя это старый обычай.

Ох! Неужели это время придёт – и прощай, моя юность. Иногда мне не хочется выходить замуж. Я боюсь замужества, боюсь, чтобы обычная жизнь не засосала бы меня с головой. Но иногда, напротив, начинаю думать, что прожить всю жизнь одной – это ужасно.

Словом, и тут у меня проявляется какая-то двойственность. Это очень плохо, как плохо и то, что я то безгранично верю всему, то теряю веру и не верю никому».

На короткие ноябрьские праздники большинство обитателей общежития уезжали домой, отсюда и моё одиночество. Упомянутый в письме Борис – это приятель моих братьев. Он отслужил в армии и поступил учиться в Горный институт, недалеко от моего общежития. Видимо, адрес мой получил тоже от братьев – вот и зашёл «навестить землячку».

О свадьбе. Надя, студентка-старшекурсница, жила в комнате-казарме, родных у неё в городе не было. Вышла замуж за скромного студента Сельскохозяйственного института, устроили «комсомольскую свадьбу» в столовой Сельхозинститута. Деньги на свадьбу вносили все приглашённые. Надя пригласила меня не как подругу, а просто спросила меня: «Хочешь пойти на мою свадьбу?» Мне было интересно побывать на комсомольской свадьбе, я и пошла, заплатив, сколько надо, на цветы и свадебное застолье распорядителю банкета. Ну и не понравилась мне такая свадьба. Дешёвое вино, много водки, обычная столовская еда. Незнакомые парни быстро наклюкались и стали ко мне приставать. Танцевать с такими да ещё в тесном помещении столовой не доставляло никакого удовольствия.

На первых курсах, пока мы с подружками не обзавелись ещё постоянными спутниками, на университетские вечера ходили в главное здание девичьей компанией. Навели «марафет» на лице, принарядились у себя в общаге – и вперёд.

Вечер, приуроченный к какому-нибудь событию или празднику в стране, состоял из краткой «торжественной части», с президиумом из университетского начальства за столом на сцене и концерта силами студентов, но и бывало с приглашёнными артистами театров, а в завершение стулья убирались и начинались танцы-шманцы, пока не выгонят.

А можно на вечер или танцы никуда не ехать. В корпусе на улице 8 Марта, где я жила, студенты-филологи устраивали свои вечера, придумывали разные шутливые «литературные» викторины. На одном из вечеров я неожиданно стала победительницей в конкурсе литературных пар, типа Онегин – Татьяна, Ленский – Ольга, Печорин– княжна Мэри.

Я спустилась со своего шестого этажа на пятый, меня остановили около двух столиков, на которых, как билеты на экзамене, лежали бумажки. К одному столику приглашали ребят. Меня подвели к другому, «женскому» столику. Предложили:

– Возьмите билет.

Взяла, прочитала: «Дездемона». Спросила, что я должна делать. Ответили:

– Ты должна найти на вечере Отелло.

– И всё?

– И всё.

В конце вечера жюри решало, чья пара наиболее соответствовала внешностью друг к другу. В общем-то ерунда какая-то! Какие Печорины и Онегины в наше советское пуританское время?

Стою в уголочке, меня то и дело приглашают ребята на танец, и я танцую, но не с Отелло. Вот меня пригласил Онегин. Низенького росточка, прыщеватый, малохольный какой-то паренёк. «Где уж ему задушить меня?» – усмехнулась я.

А моего Отелло всё нет и нет. Я уже думала уходить к себе на шестой этаж. Натанцевалась, скучно стало, никто из ребят не привлёк моего внимания. И студентки-филологини какие-то не интересные. Ни в одной я не видела ни Татьяну, ни Ольгу, ни ещё кого-то. Такой конкурс надо проводить на костюмированном вечере, но где брать костюмы?

И вдруг ко мне подходит не зелёный студентик, а взрослый солидный мужчина. У журналистов часто бывали литераторы и разные приглашённые люди издалека и местных творческих союзов. И мужчина приглашает меня на вальс, и это он – Отелло! Смуглый, густая шевелюра вьющихся волос, плотного телосложения. А я хрупкая такая, светловолосая и большеглазая – чем не Дездемона? И наша пара выиграла конкурс. Жюри присудило нам главный приз и вручило … плюшевую обезьянку. Я смущённо пробормотала своему партнёру:

– Ну и как мы будем делить эту обезьянку?

Партнёр улыбнулся и сказал:

– Она Ваша. Простите, не знаю Вашего имени. Мне было приятно танцевать с Вами. Жаль, что я опоздал на вечер, только-только пришёл, и мне дали последнюю оставшуюся карточку с надписью «Отелло». Но не беспокойтесь: душить Вас я не стану. Мне пора на поезд, и я с сожалением должен с Вами проститься.

Поцеловал мне руку и ушёл.

Мне впервые, по-светски, целовали руку. Но я так и не узнала, кто со мной танцевал.

8 ноября 1958 года.

«Сегодня день был более удачным в смысле отдыха. Галка Дикалова пригласила всех оставшихся в общежитии девочек к себе домой на чашку чая. Слушали пластинки, немного танцевали, пели. Вечером пошли к Эмме Куц смотреть телевизор. Показывали «Кремлёвские куранты». Вначале мне не нравилось, потом втянулась.

Всё-таки как мало мы ценим то, что сделано за 41 год после Октябрьской революции. Иногда мы недовольны, что в нашей стране чего-то нет, а за границей есть. Есть среди нас такие, которые тянутся ко всему заграничному (я отдаю предпочтение русскому). Да, мы мало ценим огромные усилия целых поколений, чтобы жить было лучше другим, вернее, мало сознаём. Об этом надо помнить каждый день и не только помнить, но и вносить частицу своего труда в общий труд.

Кем бы я была сейчас, будь всё по-старому? Деды и прадеды были бедняками и середняками. И я была бы крестьянкой. Меня бы даже за человека не считали. Нравы вознесенских крестьян известны мне по рассказам.

Как только люди жили! И как прекрасно, что настал всему этому конец. Как прекрасно, что мы, перешагнув через целое столетие, обгоняем цивилизованные страны, что наша страна из самых нищих стран становится одной из самых богатых».

Ну что тут скажешь? Телевизоры в то время были не у всех. У Эммы Куц был, а у Галки Дикаловой только радиола с пластинками. Мы жили, как в шорах – не видели реальной жизни вокруг нас. Нельзя читать западную прессу, нельзя слушать «Голос Америки» и многое чего нельзя. Жить надо в соответствии с моральным кодексом строителя коммунизма.

У многих из нас в советское время родственники сидели и погибли. Мой дед из Вознесенки сгинул в 1933 году в лагерной больнице под Акмолинском. Это я сейчас знаю, как была разорена вполне благополучная Вознесенка, и разорила её раскулачиванием Советская власть.

Нас так воспитывали, а мы верили спектаклям типа «Кремлёвские куранты». Ну и Галка Дикалова устраивала коллективные походы в кино и в театр на просмотры таких вот спектаклей «Кремлёвские куранты», «Чудесный сплав», а потом надо было коллективно обсуждать эти идеологизированные творения. При этом в спектаклях играли прекрасные талантливые актёры, были очень убедительными. Инакомыслие преследовалось и наказывалось. Существовала жесточайшая цензура со стороны партийных органов всех спектаклей, фильмов, книг.

Но Галка – молодец. Она, например, предложила:

– Девчонки! У нас на курсе ребят мало. Давайте пригласим в кино или в театр политехов из УПИ, там одни ребята учатся.

Сказано – сделано. Галка связалась с комсоргом первого курса физтеха. И мы ходили с физтехами не только в кино или театр, но и по приглашению на их институтские вечера.

13 ноября 1958 года. «Я люблю музыку, очень люблю, но как мне не хватает музыкального образования, чтобы понимать симфоническую музыку. Некоторые симфонические произведения кажутся мне хаотическим нагромождением звуков. Надо заняться этим вопросом».

Я была провинциальна, росла в деревнях и небольшом городе, не бывала в театрах, не слушала в филармонии оркестровую музыку, не видела в подлинниках картин художников. В Свердловске у меня появилась возможность преодолевать мою «серость», к тому же от природы я была музыкальна, любила сама петь и слушать, как поют другие.

Тогда только что в Москве прошёл первый международный конкурс имени Чайковского, который потом будет повторяться каждые четыре года. И надо же! Первую премию получил американский пианист Ван Клиберн. В состоянии «холодной войны», когда США объявлены главными врагами нашей страны, эта победа американского пианиста значила много в разрядке международной напряжённости. Но как играл Клиберн! Мы влюбились в него поголовно и даже имя-фамилию не хотели произносить по-американски: Вэн Клайберн. Он – наш, он играет нашего Чайковского даже лучше наших музыкантов. Железный занавес раздвинулся, к нам стали приезжать с концертами иностранные музыканты. В Свердловске, правда, иностранных музыкантов мы могли слушать только по радио, видеть в документальных киножурналах и на экране телевизора. Телевизор в то время был редкостью и не во всех семьях, приходилось напрашиваться на просмотр передачи к кому-нибудь из однокурсниц-свердловчанок. Моя однокурсница Нина Попкова, родом из Челябинска, и потому не такая серая, как я, провинциалка, стала приглашать меня в филармонию – слушать классику. Мы с девчонками билеты покупали самые дешёвые, в задние ряды зала, но музыку мне было хорошо слышно отовсюду – это не актёрская речь в драмтеатре, и вскоре я почувствовала, что мне нравится бывать в филармонии, на концертах я отдыхала душой.

Почему-то в то время меня совсем не интересовал сам город, его прошлое, его старинные дома. Стоим, бывало, на автобусной остановке, на улице Карла Либкнехта недалеко от филармонии, видим за забором длинное приземистое здание, да мало ли таких зданий в Свердловске? В то время и Плотинка в центре города выглядела весьма непривлекательно. И вот на автобусной остановке однажды к нам подошла пожилая женщина и указала на здание за забором:

– Вот, девчонки, знаете, что это за дом? Про´клятое место! В этом доме убили Николая-царя и всю его семью. Ну, Николая-то не жалко. Он сам отрёкся от престола, а это грех на нём. Но ведь расстреляли вместе с ним и царицу, и молоденьких его дочек, и больного мальчонку-сына. Вот их-то за что расстреляли? Дочки были примерно в вашем возрасте.

И нас это тёткино сообщение буквально потрясло. Как?! Нам вроде на лекции по истории партии говорили, что одного только царя расстреляли, а остальных куда-то увезли!

На очередном семинаре по истории партии мы задали вопрос нашему преподавателю: «А правда, что в доме Ипатьева расстреляли всю семью Николая Второго и его слуг?»

Было время хрущёвской оттепели. Мы уже не боялись «скользких» вопросов в нашей истории, но старшее поколение, преподавательский наш коллектив, переживший страшное время сталинских репрессий, предпочитало отмалчиваться, и наш преподаватель ответил уклончиво:

– То, что вы знаете, то и правда. В ночь на 17 июля Николая II по решению Уралсовета расстреляли. Город находился на осадном положении. 25 июля в город вошли белые. Было официальное сообщение Совета населению города 21 июля, что семью Николая Второго вывезли в надёжное место.

Наверняка наш преподаватель знал всю правду, но не хотел её нам говорить.

И конечно, коренные жители Свердловска знали, что семью расстреляли вместе с царём и тела вывезли за город. Дом Ипатьева с царской семьёй был слишком известен у местного населения; охранники, снабженцы, члены их семейств могли знать, что произошло в этом доме в ночь на 17 июля в 1918 году. Как бы тщательно ни заметали большевики следы прошедшего убийства, многое просочилось наружу. Народ не безмолвствовал, он шушукался, потому что всю правду в то время говорить было нельзя.

И вот теперь, узнав новые для нас сведения о том, что произошло в доме Ипатьева, мы ужасались, представив, как расстреливали молодых дочерей и подростка-сына царя в подвале Ипатьевского дома. Но и приняли официальную версию, что, если семью и правда расстреляли, то это была вынужденная мера большевиков, потому что белые были на подходе к городу и 25 июля заняли город.

Я сильно засомневалась в этом вынужденном убийстве Николая Второго после того, как моя однокурсница Люся Торопова родом из Алапаевска, поведала мне следующее:

– Ты только не говори никому, что это я тебе рассказала. Об этом запрещено говорить.

Кем запрещено? – такого вопроса у меня тогда не возникло. Мы уже знали, что не всё можно было публично обсуждать в то наше время хрущёвской оттепели. Мой отец, когда я и мои братья слишком «распускали языки», говорил:

– Не болтайте лишнего и не лезьте в политику!

А Люся продолжала:

– Мне моя бабушка рассказала, у нас в Алапаевске живыми бросили в шахту сестру царицы с монахиней Варварой и князей, родственников царя. Из шахты слышались потом постоянно стоны и церковное пение. И это случилось на другой день после убийства здесь в Свердловске царя, когда никаких белых на подходе к Алапаевску ещё не было. Белые пришли, кажется, через полгода, точно не знаю. Тела из шахты достали и увезли в Сибирь и дальше на Дальний Восток с армией Колчака. Шахту эту засыпали. А старые бабки всё равно говорят, что из-под земли то и дело слышатся даже в наше время стоны и церковные молитвы. И мы, детьми, боялись туда бегать, да и сейчас обходим то страшное место стороной.

Мы продолжали спорить, надо ли было якобы вынужденно расстреливать Николая Второго и его семью. Ведь комендант дома Юровский и главные исполнители убийства вывезли из Ипатьевского дома три вагона вещей царской семьи – дорога на Пермь и Тагил была свободна от белых, и вещи были благополучно доставлены Юровским и его командой в Москву. Позднее я узнала, что проведённая Уралсоветом 21 июля дезинформация населения о том, что был расстрелян только царь, а его семья вывезена через Пермь и укрыта в надёжном месте, породила слухи даже за рубежом о том, что долгие годы живы были княжна Анастасия и царевич Алексей. И такая жуткая версия бытовала, что Юровский доставил в Москву заспиртованную в банке голову Николая Второго.

И вроде бы ВЦИК, Ленин и Свердлов были извещены телеграммой 18 июля о вынужденном решении Уралсовета и приняли это извещение «к сведению». И к алапаевским убийствам вроде бы центральная власть не была причастна. Всё, что происходило на местах, было вызвано Гражданской войной.

В общем, к убийствам бывшего царя и членов его семьи мы, студенты, относились индифферентно. 40 лет прошло уже с той поры, а за это время что только не происходило в нашем многострадальном государстве. Какие колоссальные жертвы принесла Великая отечественная война, а мы победили! И страна живёт, строит заводы-гиганты, и в космос мы рвёмся, и мы учимся и готовимся стать в ряды строителей коммунизма. Нас так воспитывали, а мы верили всем официальным решениям нашей партии и правительства.

А по моим записям в дневнике видно, что меня волнуют совсем другие события в моей жизни. Пишу в дневнике:

14 ноября 1958 года.

«Ох, что я натворила сегодня! Назначила свидание почти незнакомому человеку. Ужасно струсила. Как я пойду послезавтра? И о чём буду говорить с ним?

Что это за человек? Сергей Е. Окончил ныне химфак. Органик. Работает в лаборатории в каком-то институте. Больше ничего не знаю о нём.

Я замечала не раз в прошлом году, как он слишком загадочно смотрел на меня, когда я носилась по этажам в перерыве между лекциями. Не раз я чувствовала его взгляд через очки на вечерах. Он почему-то не танцевал на вечерах, зато я не сидела, а танцевала. Мало ли кто на меня смотрел? Я уже привыкла к этим загадочным мужским взглядам, иногда очень нахальным, на что всегда отвечала пренебрежительным невниманием. (Ой ли?) Наконец, 3 ноября на вечере в главном здании он подошёл с Вольдемаром Дашко ко мне, и тот познакомил нас.

Что он за человек, кажется, не легкомысленный, по крайней мере не из тех, с кем мне приходится постоянно сталкиваться на вечерах. Он всегда кажется очень серьёзным и каким-то загадочным. Но убей меня – не чувствую к нему особого интереса. Если и интересует, то как химик-органик он уже работает в этой области. Всё, что связано с моей будущей профессией, мне интересно».

Вольдемар – это мой однокурсник Володя Дашко. Зубоскал и балагур. Любил говорить цитатами из романов Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев» и «Золотой телёнок», которые я, кстати, ещё не читала. Володя не сдаст зимнюю сессию, устроится, кажется, лаборантом и отстанет от нас – со следующего года будет заочно учиться снова на втором курсе.

16 ноября 1958 года. «Всё прошло благополучно и проще. Я довольна и своим и его поведением. Гуляли, говорили о химии и о разных других делах. Смотрели «Золотую симфонию».

Хотя он и химик и ведёт уже исследовательскую работу, он не может меня заинтересовать как человек, я уже это чувствую. Так что стрелы Амура мне не угрожают. Вот интересно: хороший парень, умный, развитый, но не может заинтересовать меня. Чего-то в нём нет. Ник менее развит, но к нему я больше расположена, чем к кому-либо. А почему? Сама не знаю».

«Золотая симфония» – замечательный австрийский фильм-мюзкл 1956 года, но я как-то походя отметила его в дневнике, занятая своими переживаниями типа «Что за человек пригласил меня на свидание» и «Зачем я пошла». Даже уговаривала себя перед свиданием, что Сергей химик, и мне с ним интересно будет поговорить … о химии.

Продолжения знакомства не последовало. Я сама решила отказаться от свиданий с Сергеем. Последней весточкой от моего неожиданного воздыхателя была записка, брошенная в мой почтовый ящичек на химфаке:

«Лю! Меньше всего я надеялся, что Вы в городе. Правда, мне приходится уверять себя в том, что а вдруг… Конечно, самое странное, что может случиться – это то, что Вы ответите. И всё же человек не может не надеяться.

Люся! Если считать эту записку письмом, то это четвёртое. Из них, правда, Вы получили лишь одно, но не в этом дело. Лю, неужели ты счастлива? Или ты только внешне такова. И всё-таки… Впрочем, сейчас я обращаюсь гораздо больше к Лю, Лю, созданной главным образом моей фантазией, к той Лю, которой я любовался ещё больше года назад, к той Лю, с которой я иногда разговариваю по вечерам. К сожалению, она имеет не так уж много общего с Вами, Л. Кузьмина. А жаль, очень жаль. Сергей».

«Ну и хорошо, что не имею ничего общего с этой его придуманной Лю», – сказала я самой себе. Однако ж записку зачем-то сохранила.

17 ноября 1958 года. «Вечером я ходила на концерт-лекцию «Молодость поёт». Перед началом концерта у меня было чувство недоверия. Я уже бывала на концертах для студентов, но, увы, они все были очень низкого качества. На этот раз недоверие рассеялось после первых же выступлений.

Вера Баева! Ах, как мне она нравится! Скромное чёрное платье, скромная причёска, не накрашенное лицо. А голос чудный! Её «Две ласточки» не выходят у меня из головы. Говорят, её забирают в Большой театр. Для нас это плохо, но с другой стороны, её чудное сопрано должны слышать все.

Очень понравилось пение артиста-китайца. Пел он «Дан приказ», «Моя Москва», «Спят курганы» – простые, давно известные всем песни, но как пел! Его несколько раз вызывали. В заключение он попросил нас петь вместе с ним «Если бы парни всей земли». После пения устроили овацию. Кричали, скандировали «дружбу». Никто это не организовывал. Это был общий порыв».

Вера Михайловна Баева родилась в 1936 году в Уфе в многодетной семье. Поступила было учиться в наш университет, но у неё оказался замечательный голос, и её приняли в Уральскую консерваторию на вокальное отделение. В 1958 году она была ещё студенткой консерватории, но никогда не отказывалась петь в нашем университете. В 1959 году окончила консерваторию и стала солисткой Свердловской государственной филармонии.

С 1982 года преподаёт в Уральской консерватории имени М. П. Мусоргского (с 1996 года – профессор). Среди её учеников – заслуженные артисты России. С 1986 года народная артистка СССР, почётный гражданин Екатеринбурга. Она и сейчас, когда я пишу эту повесть, жива. Прекрасный человек, замечательная певица.

30 ноября 1958 года. «Сегодня я встретила ещё одного славного человека. Не то, чтобы влюбилась, но заинтересовалась. В главном корпусе был интернациональный вечер. Больше всего было китайцев – довольно симпатичных. Четыре немца, весьма неприятных, как внешне, так и вели себя напыщенно и отстранённо. Я пробовала заговорить с ними по-немецки, но, к моему стыду, плохо получилось. Вроде знаю язык, а говорить на нём не могу.

Меня пригласил на танго черноволосый, смуглый юноша (чем-то похож на Ника). Симпатичный парень. Прекрасно говорит по-русски, знает по-немецки – с немцем Юнгером разговаривал свободно, не то, что я. Сказал, что знает также итальянский, учит английский. А он сам – албанец, зовут Шериф Танаси. В течение вечера я танцевала почти только с ним. Выяснилось, что он окончил в прошлом году институт в Тиране, а здесь в Свердловске уже полтора месяца работает инженером.

Надеюсь продолжить с ним знакомство, разумеется, не в амурных целях, а так. Всё-таки о загранице я ничего почти не знаю. Из сегодняшнего вечера я сделала вывод: языки надо учить (это я и раньше хотела), однако сейчас надо учиться говорить».

И ничего из этого мимолётного знакомства у меня не вышло. Албанец пригласил меня на свидание на угол улицы Декабристов к автобусной остановке, но он не учёл при этом, что улица длинная, он, видимо, живёт в центре города, а я в своём корпусе на улице 8 Марта, недалеко от другого угла улицы Декабристов. На свидание к остановке автобуса я пошла, ждала, ждала, а он не появился! Я страшно рассердилась. Прошло несколько дней, я стала забывать о неудавшемся свидании, и вдруг албанец пришёл в мою общагу на шестом этаже. Его неожиданный визит вызвал большой переполох в нашей девичьей комнате. В комнату его, конечно, не пустили, а меня, одетую по-домашнему, вытолкали к нему. Как он узнал мой адрес, не знаю. А мне потом попало за этот его визит. Хоть и было время хрущёвской оттепели, нам строго запрещалось «водить иностранцев в общежитие».

Албанец мне сказал, что ждал меня часа два, замёрз, а я не пришла. Да уж: декабрь в Свердловске – это не декабрь в Тиране. Я выразила сочувствие парню и сказала, что мы не будем больше встречаться, потому что у меня начинается сессия, а потом я уеду на каникулы. До сессии было ещё далеко, но надо было придумать предлог.

Следующая моя запись в дневнике появится нескоро. Меня потянуло совсем в другую область моих размышлений, потому что меня однажды вызвала декан Мария Александровна – мы её для краткости называли Марандра – и строго спросила:

– Мы танцевать будем или учиться? Хвосты по сдаче коллоквиумов. Комсомолка, а Вас совсем не видно на факультете.

И я решила исправиться. Торчала на политинформациях, активно выступала на семинарах.

В дневнике записываю:

18 декабря 1958 года. «Всё ширится в стране движение коммунистического труда. Это здорово! Можно быть уверенной, что коммунизм не за горами. До сих пор говорили о коммунизме, как «о светлом будущем». В сознании людей он был чем-то далёким и неопределённым.

В этом движении, в размахе хозяйственного строительства уже проступают черты коммунизма. Люди меняются. На предприятиях создаются бригады коммунистического труда.

Как я живу, чем живу? Чувствую, что развитие моё притормозилось. Я топчусь на месте. Сейчас, поскольку я учусь, главная задача – хорошо учиться. Я примирилась с положением средней студентки. На курсе я ничем не выделяюсь, никакой общественной работы не веду».

Читаю свои записи на склоне лет и думаю: ох, какая я ещё была наивная дурочка! Как легко поддавалась пропаганде. Партия и правительство вбросили в массы пропагандистскую кампанию – движение за создание бригад коммунистического труда, сочинялись и пелись по радио песни типа:

Сегодня мы не на параде,

А к коммунизму на пути.

В коммунистической бригаде

С нами Ленин впереди!

И я себе наметила программу-максимум, которую должна выполнять.

Но спасал от этой пропагандистской трескотни, например, Есенин.

19 декабря 1958 года. «Перечитываю Есенина. Музыка, а не стихи! Чудно, лирично! Всё плохое, что есть в его стихах, было порождением условий среды, в которой он жил. Его немало травили. Тогда не очень-то возились с поэтами. Это теперь – пожалуйста, пиши…(Ой ли? )) Конечно, ему трудно было разобраться в хаосе событий. Ему, вышедшему из крестьян. Все почти поэты и писатели из интеллигентских и пролетарских слоёв, и то многие из них колебались. У Есенина очень богатый, яркий талант, только рано его загубили».

Дальше я на нескольких листах подряд записываю целиком или частями его стихотворения. «Выткался на озере алый свет зари», написанное им стихотворение в 15 лет. «Сыплет черёмуха снегом», заканчивается строками «По полю зыбистым бегом пеной я цвет разнесу» с восклицательным моим знаком. «О, Русь, малиновое поле и синь, упавшая в реку, люблю до радости и боли твою озёрную тоску». Готова всю библиотечную книгу его стихов переписать в тетрадь.

И не замечала, как сама топорно по-русски говорила и писала в дневник.

21 декабря 1958 года. «Через несколько часов мне исполнится 19 лет. Нет, юность ещё не проходит. Я ещё по-настоящему никого не любила. Как часто шестнадцатилетней я мечтала о том, когда мне будет 19–20. И вот время пришло. Я чувствую себя взрослой, но это меня не так радует почему-то. Хочется быть такой, какой я была в 14–15 лет, – беспечной, восторженной, мечтательной девочкой. Мечты о прекрасном. Увы! Не всё время жить в розовом свете, с розовыми мечтами. Жизнь обязывает, жизнь зовёт, жить учит быть зрелой».

25 декабря 1958 года. «В жизни каждого мыслящего человека наступает время, когда он оглядывается на прошлое и спрашивает себя, что же он сто´ит в умственном, и в нравственном, и в физическом, и в материальном отношении. Это происходит тогда, когда безрассудные юношеские порывы уже позади». Драйзер. «Дженни Герхард».

… Для меня это время уже наступило».

26 декабря 1958 года. «Ник прислал мне свою фотографию. Мне она нравится. А девочки говорят, что мне подходят более симпатичные. То есть они считают Николу некрасивым. А мне он нравится, по крайней мере, его внешность.

… Мне ещё ни один парень не понравился так, чтобы я могла влюбиться в него до безумия. Ах, что-то я не то пишу!»

31 декабря 1958 года. 8 часов, 15 минут.

«Через несколько часов наступит Новый год. Друзья! Мысленно поздравляю вас с Новым Годом и да сбудутся ваши самые сокровенные желания!

Милые мои мама, папка, бабушка, милые мои братья! Как бы мне хотелось быть рядом с вами в эти часы!»

Боюсь надоесть всем, кто будет читать эту мою повесть. И прежде всего не хочу надоесть себе своими давними записями в дневнике. Но ведь это моя личная история, самая правдивая история. Вот я такая, какая была.

Осенью я стала ходить в университетский хор – в конце недели репетиции, и я их не пропускала. Ходила с девчонками в филармонию и в театры. Читала художественную литературу. В общем, «саморазвивалась».

3 января 1959 года. «Сегодня праздничное настроение, потому что свершилось необыкновенное. В 6 часов утра наша комната проснулась. Кто-то включил на полную мощь радио, и оно донесло до нас весть о запуске космической ракеты. Когда-нибудь такие запуски станут обычными. (Это будет скоро!) (Далее по тексту много словесной воды пропускаю).

Мы рвёмся уже в космос. Человек – это же атомная величина по сравнению с тем пространством, которое он завоёвывает, но ум человека – не атомная величина, он выше природы, потому что способен разгадывать её загадки, самые сокровенные её тайны. «Мысль – это снаряд» – читаю я у Гюго. Джек Лондон, Гюго, Драйзер и другие признавали силу ума человека, но преклонялись перед природой, считали её всесильной, потому что она была способна убить человека. Посмотрели бы они сейчас! Скоро природа не в силах будет убить человека. Борьба со смертью уже ведётся. Но это уже из другой оперы.

Космос будет завоёван!»

А что произошло? Первый советский спутник был запущен 4 октября 1957 года.

2 января 1959 года с космодрома Байконур запустили многоступенчатую ракету, и по радио объявили 3 января, когда она вышла на траекторию по направлению к Луне. Мы ещё не знали, где находятся наши космодромы. Всё было строго засекречено. Но каждый запуск в космос вызывал всеобщее ликование.

4 января 1959 года. «У меня началась предсессионная лихорадка. Ну никак не могу заниматься так, как нужно. Взять сегодняшний день. Намечала заняться историей, немецким языком, физикой. За весь день успела только законспектировать, да и то не всё. В то же время не выходила из читалки весь день.

Мне кажется, что самый серьёзный недостаток в моих занятиях – то, что невнимательно слушаю лекции и после лекций не перечитываю, что записала. Если бы я это делала, то не надо было тратить время на чтение теории по учебным книгам.

В чём причина невнимательности?

Во-первых, школьная привычка. В школе я привыкла учить по учебнику, кроме тех предметов, которые мне нравились (литература, немецкий).

Во-вторых, умственная лень (мой брат писал, что у него эта лень тоже есть).

Что нужно, чтобы быть внимательной? Если нет интереса к лекции, нужно проявить волю и заставить себя заниматься. Ведь истина: когда хорошо усваиваешь, больше интересуешься предметом, и наоборот».

12 января 1959 года. «Сегодня сдала, наконец, I–V группы по химии. Надо двигать дело дальше».

24 января 1959 года.

«Мне сейчас очень трудно. Во-первых, с учёбой дело не клеится. Сегодня сдала первый зачёт, но впереди самое страшное – физика и Плотичкин, затем коллоквиум по химии и две работы. Я очень не успеваю».

Физику я никогда не знала хорошо, экзамена боялась до дрожи, хотя и старательно просиживала за конспектом и учебником ночи напролёт перед экзаменом, но оценка на экзамене зависела от ряда случайностей и часто от настроения экзаменатора.

Сидим в аудитории, готовимся. Я по привычке сижу за первым столом и вижу, как отвечает моя сокурсница Нинель. Она, сидя рядом с физиком-преподавателем, лепечет что-то в смятении по билету, лицо у неё красное. И я вижу со своего места, как рука дядьки-препода, отодвинув Нелькину юбку, гладит её по коленочке.

«Ну и ну! Нахал какой! Я рядом с ним не сяду», – сердито подумала я.

Пришла моя очередь сдавать. Сажусь напротив, через стол от препода. Он показывает на стул рядом и говорит: «Садитесь сюда».

Но я пробормотала, что мне так удобнее отвечать и села напротив…

В результате Нинель он поставил в зачётку «отлично», а мне «удовлетворительно», хотя я отвечала по билету не хуже Нельки.

Да, уж! Мы, девоньки, пребывали в том возрасте, когда мужское племя всех возрастов интересовалось нами.

Упомянутый в дневнике Плотичкин читал нам «Историю Партии». Относился к нам хорошо, на семинарах особо не придирался, когда мы, отвечая на какой-нибудь вопрос, открывали конспект и заглядывали в него, стараясь делать это незаметно. Помню, к одному семинару я не успела подготовиться, и когда Плотичкин поднял меня с места, я открыла свой конспект и бойко оттараторила, как мне казалось, ответ на поставленный Плотичкиным вопрос. Девчонки со своих мест делали мне какие-то непонятные знаки, но Плотичкин не остановил меня, одобрительно кивал головой, и я минут десять молотила своим языком. Закончила – села на место. Плотичкин, улыбаясь, обратился к моим сокурсникам:

– Кто дополнит выступление Кузьминой? И даже не дополнит, а ответит на мой вопрос, потому что Кузьмина вышла за рамки вопроса и говорила совсем не по теме семинара.

Хохот однокурсников. Меня подвёл мой слух, я не расслышала вопроса и конспект открыла не на той странице…

14 февраля 1959 года. «Математика – 4. Химия – 5. Но сдавала со шпаргалками. Перед собой стыдно».

Я старалась добросовестно готовиться к экзаменам, но и понимала, что экзамен – это своего рода лотерея. Шпаргалки я, как некоторые девчонки-сокурсницы, не писала, считала бесполезной тратой времени на их заготовку. Иногда выручала моя «фотографическая» память. Перед экзаменом я перелистывала конспект, а на экзамене, готовясь отвечать, вспоминала страницу конспекта с химической формулой по химии или выводом уравнения по математике. Беру билет и вроде вижу, что ничего не знаю, а сяду, поднапрягусь и что-то вспомню и напишу. Главное, никогда не говорить: «Я не знаю». Если я готовилась к экзамену, то хоть что-то да знаю.

Во время зимней сессии очень выручали валенки, в них можно было засунуть целиком тетрадку с конспектом. И в эту сессию мы, девчонки, явились на экзамен по математике в валенках и в пышных юбках. Сядешь за стол готовиться, положив конспект на колени и прикрыв его складками юбки – и сдувай, чего надо по билету. Помню, в этот день, когда сдавали математику, случилась оттепель, валенки наши на улице намокли и оставляли влажные следы в помещении. Пожилой математик, принимавший экзамен, удивился:

– Что это вы, девочки, все в валенках пришли, ноги промочили, ещё простудитесь и заболеете?

– Ничего! – думали мы. – Простудимся, прочихаемся, а экзамен надо не завалить.

И конечно, надо было знать, кому и что сдаешь. Знать характер экзаменатора, какое у него зрение или слух. Да и слабости его знать неплохо.

Какие только химии мы не сдавали! Один семестр нам читал молодой преподаватель из Горного института курс по кристаллохимии. Всё бы ничего, он нас водил на экскурсию в музей Горного института, показывал камни, а я камни любила, и на Ленинске, например, у меня с помощью папки была собрана небольшая коллекция камней. И дядька-препод был молодой и симпатичный, но когда пришла пора сдавать экзамен, мы все приуныли: десятки кристаллических решёток минералов и все их надо знать и на бумаге рисовать. Вот зачем? – возмущались мы. – Можно эти решётки кристаллов в справочнике найти! Но надо и рассказать что-то экзаменатору по кристаллохимии. Ну и сдала я кристаллохимию успешно.

В марте 1959 года я подверглась любовной атаке студента журфака Алексея Еранцева. Весной ребята становились активнее, да и в девичьих сердцах и мечтах бродили кровь и чувства. В моём дневнике появились соответствующие моим настроениям записи, но им я отведу место в отдельной главе.

Интересно, мой брат, будучи в армии, писал мне многостраничные письма и, видимо, у него для этого находилось время. Его письма были как бы отражением моих. Я ему писала о своём, наверное, тоже подробно и много, а его волновали те же вопросы. Вот как начинается его письмо, написанное в апреле 1959 года:

«В Свердловск из армии

16 апреля 1959 г.

Здравствуй, Люсен.

Получил от тебя уже два письма. Чувствую – многое тебя волнует: и положение дома и результат (будущий) твоего образования, зависимость домашнего положения от наших занятий, как относиться к нашим «заплатам», уродливость семейных отношений, весенние настроения и т.д. Конечно же, это и меня не миновало, приходилось думать, да и сейчас это не выбросишь из головы, попробуем поговорить на эту тему. Буду рад, если моя «философия» поможет тебе в какой-то степени восстановить душевное равновесие. Чертовски сложные вещи это для наших неустановившихся умов, бросаешься то туда, то сюда, времени нет, помочь разобраться некому. Одни не в состоянии это сделать, таких, кто может, мало, но с ними нет душевной близости, третьему также некогда, у четвёртого бедная душа, хотя и нет «заплат». Я не хочу сказать, что мы беспомощны, но иногда помощь со стороны всё-таки нужна, тогда не будет таких резких скачков в настроении».

А ещё брат написал о близко увиденной впервые смерти, о своём потрясении. В армии, когда у молодых солдат было в руках оружие, когда они были оторваны от дома и мирной жизни, когда на особо чувствительных ребят давил гнёт армейской дисциплины, а на душе скребли кошки от переживаний, случались самоубийства.

Брат пишет:

«Я расскажу тебе об одном диком кошмарном случае, свидетелем которого мне здесь пришлось быть. Застрелился один умный, хороший, но сбившийся с пути человек. Я не имею в виду обычный случай, когда человек морально опускается, духовно скудеет, в общем, становится на четвереньки и стремится приблизиться к нашим прародителям, но о благополучии своего тела не забывает. Такие не убивают себя. Нет, этот человек думал, искал, ходил где-то возле истины, но прошёл мимо и зашёл слишком далеко.

Но начну сначала. Была суббота, мы занимались мытьём полов. Прибегает часовой и говорит, что в караульном помещении застрелился Юрий Ш.

Погода была скверная, сильно мело, и до прибытия экспертов мне было приказано охранять труп. Взял я автомат, пошёл туда и около 5 часов находился в этой комнате.

До чего же безобразна смерть, Люсен! Он выстрелил очередью в сердце и упал лицом вниз прямо в лужу крови. Сначала ещё хрипел, но когда прибежали и перевернули его, всё было уже кончено. Факт установлен, мне приказано никого не пускать, и все ушли. Сначала это был просто человек с закрытыми глазами и отверстиями в груди. Не верилось, что это уже не живое, что это уже другая форма материи, что уже нельзя назвать Юрием Ш.

Но потом… Эти дико оскаленные зубы, эти остекленевшие заведённые под лоб глаза на испачканном кровью лице, судорожно сжатые пальцы рук и запах лужи крови под ним, а главное, думы о причинах самоубийства… причины для того, чтобы надолго испортить настроение, и для размышления достаточно. Я, наверное, Люсен, плохо буду соблюдать последовательность в мыслях, потому что хочется выразить связь этого, казалось бы, совершенно не касающегося моего мира случая, что трудно. И в то же время удивительно то, что мои собственные думы и настроения, которые были у меня ещё до этого случая, помогли понять причины его. А с его мыслями я имел возможность познакомиться, хотя и не был близко знаком с ним, но присутствовал при следствии, читал заключения следственной и медицинской комиссии, в которых приводились некоторые из его стихов, выдержки из дневника, писем и т.д.

Ты, пожалуйста, не пугайся, что и меня мог ожидать такой конец, это было бы слишком нелепо. Итак, человек он был довольно развитый, писал стихи, знал ноты, играл хорошо на гитаре, недурно пел, хотя голос его был несколько слабоват, окончил какой-то техникум и работал в каком-то проектном институте до армии. В нём развито было чувство красивого в человеке, чувство внутренней вежливости и благородства. Но всё это он почерпнул большей частью из произведений «золотого века», литературы и стихов Есенина. С жизнью и действительностью он мало был связан, а она подчас груба и неприглядна …».

Надо сказать, хоть и не близко, но я тоже соприкоснулась с гибелью молодых, жизнелюбивых студентов-политехов. Да и вся наша студенческая братия остро переживала это страшное событие. В начале февраля по городу поползли слухи: группа студентов УПИ во главе с Игорем Дятловым ушла в лыжный поход в район горы Отортен на Северном Урале и не вернулась.

Мы знали, что дятловцы были опытными туристами, что никакой лавины в районе горы Отортен не могло быть. Но почему-то сразу засекретили всю информацию о дятловцах, и мы догадывались, почему. Когда на Урале случалась необъяснимая гибель людей, то народ чаще всего не думал о мистике или о природных катаклизмах, а верил, что тут замешаны с большой вероятностью военные. Весь Урал был военным полигоном. Куда ни углубись в лес – везде запретная зона, колючка и т.д. Мы, например, знали от студентов-физтехов, что они давали подписку о неразглашении уже во время обучения в УПИ в связи с их допуском к секретной информации, а физтеховцев готовили для работы на ядерных и ракетных объектах Урала.

Спустя какое-то время до нас докатилась весть «сарафанного радио», что несколько трупов студентов уже нашли, других ищут. Что в Ивдель выехал следователь, что родителей погибших пока в Ивдель не пускают.

А в мае, через три месяца после гибели дятловцев, город был вновь взбудоражен: все тела привезли в город. И снова «сарафанное радио» донесло, что, наверное, хоронить погибших будут в закрытых гробах, потому что лица у некоторых изуродованы и, кроме того, у всех цвет лица необычный – он с оранжевым оттенком. Вещи погибших не возвращены родителям, мол, на них найдены следы радиации.

В общем, по тогдашним слухам политехи не попали в какой-то природный катаклизм, а облучились при испытании чего-то ядерного. Рассказывали, что их тела были разбросаны по склону горы почему-то без верхней одежды. Зима ведь была – природный холодильник, поэтому тела сохранились, только цвет лиц был не белым, а неестественным, с оранжевым оттенком. Отсюда возникла версия: студенты погибли от облучения, а раз так, то отсюда и строжайшая секретность и запрет видеть покойников.

… Прошло много лет. Многое тайное стало явным.

Появились публикации и даже кинофильм об этом отряде студентов-туристов. Нагородили сотни версий о гибели студентов, вплоть до летающих в том районе инопланетных НЛО, но я до сих пор убеждена: никакой тайны и мистики в гибели политеховцев нет – их погубила неудачно запущенная где-то ракета и случайно пролетевшая в том районе среди ночи. Отсюда страшный грохот и яркая вспышка. Отсюда паника туристов, выскочивших полураздетыми на мороз из взрезанной изнутри палатки. Они были облучены, возможно, парами ракетного топлива, потому их трупы имели необычный оранжевый цвет. А причина смерти банальная – замерзание в тёмное время суток. Уральская погода в феврале – ой-ой-ёй! И темень – в феврале день слишком короткий и фактически солнечного света нет, дуют ветры, и метели, и холод. По этой причине отпадает версия о том, что студентов могли убить зэки, бежавшие из заключения. Действительно, в том районе в те времена находился Ивдель-лаг (кстати сказать, там сидела жена знаменитого эстрадного певца Петра Лещенко – не путать с современным певцом Львом Лещенко). Но какой дурак побежит из зоны зимой в условиях полярного Урала, где на сто– триста вёрст ни еды, ни воды, глухой лес, холод и зверьё? Охотники-манси по ночам тоже не ходят по тайге. На них хотели свалить вину за гибель туристов. Версия не состоятельна, потому что народность манси очень миролюбивая. Заблудившихся в тайге и накормят, и обогреют. И никакой мистической составляющей вокруг горы Отортен, якобы «горы мертвецов», не существовало. Да, случалось там гибли люди, гибнут и сейчас в экстремальных условиях и без всякой мистической силы.

Ну и кем были изуродованы лица у некоторых дятловцев? Так ведь трупы находились на перевале с февраля по май, и мелкие хищники могли съесть хоть и замёрзшие, но мягкие ткани – язык, губы. А птицы могли выклевать глазницы. Что касается обнаруженных у некоторых трупов вмятин черепа, сломанных рёбер, то их можно было получить при падении – дятловцы бежали по склону горы в полной темноте, натыкаясь на выступавшие из-под снега камни. Так что никакой тайны перевала Дятлова нет, а есть реальные события в том районе в 1959 году, до сих пор не рассекреченные, можно сказать, «по дурости» наших спецслужб.

В мае 1959 года дятловцев хоронил «весь город». Я не пошла на похороны, боялась увидеть в гробу изуродованные лица студентов-политехов, недавно ещё жизнерадостных и весёлых. А я, некоторых из них, возможно, могла видеть на вечерах в УПИ, куда с подружками ездила танцевать…

Вернусь к письму моего брата Женьки. В его письме содержатся отголоски моих сомнений и переживаний по поводу разлада родителей в нашей семье и отношение брата к моим попыткам как-то повлиять на невесёлую обстановку в Миассе. Я была чуткой и умела читать между строк, и меня очень волновали жалобы мамы в её письмах на папку. Я советовалась с братом, как нам быть в этой нелёгкой ситуации, когда должны были «яйца учить курицу». Имели ли мы, дети, на это право?

К этому времени наша семья оказалась в «усечённом виде»: бабушка (70 лет), папка (44 года), мама (42 года) и младший брат Гена (13 лет). Мы, старшие, уже выпорхнули из родительского гнезда, но ещё постоянно нуждались в родительской материальной помощи. Даже старший брат Георгий, будучи женатым и семейным, нуждался в родительской дотации. Дело в том, что в феврале 1959 года родился Санёк. Аня подолгу не работала, и денег на житьё у них не хватало. Мама моталась в Магнитогорск, где жил Георгий с семьёй, подбрасывала им то картошку, то ещё какие продукты, то какие-то вещи – семья была молодой и ещё не обжившейся.

Папке было очень трудно тащить на своих плечах большую семью.

В эти годы трудного материального положения в семье как-то особенно обострились напряжённые отношения родителей на почве скандалов из-за нетрезвого появления папки дома после работы. Он ведь целый день питался всухомятку, а после работы расслаблялся с собутыльниками. Кстати, папка много не пропивал: водка была дешёвой и за рубль можно было напиться здорово, когда «соображали на троих», да часто папку просто угощали рабочие, кто с премии, а кто-то женился, стал отцом и т.д. – попробуй, не поддержи компанию.

Мы, дети, всех этих нюансов не различали, но чутко реагировали на всякое неблагополучие в отношениях старших. Я, например, однажды, будучи дома на каникулах, выразила протест папке, сказав, что если он ещё раз придёт домой пьяным, сделаю то же самое – буду пить водку стаканами и нарочно сопьюсь.

Скандалы и мамины слёзы видеть было невыносимо. Почему два близких нам человека не могут договориться? Как нам относиться к родителям? И мы осуждали за эти скандалы в семье маму, а не папку. И тут мы ей не могли простить её безобразного отношения к бабушке, как нам казалось, полного ненависти. Наша неграмотная бабка с раннего детства находилась постоянно при нас, буквально жила нашими интересами, молилась за нас, самоотверженно заботилась о нас, кормила, лечила, защищала от разного рода обидчиков. Возможно, мама ревновала её из-за этого статуса в семье. Пока бабушка была в силе и верховодила в домашнем быту, мама терпела её главенство, теперь же бабушка состарилась, плохо видела, из-за своей старческой беспомощности не могла обслуживать даже саму себя, например, самостоятельно ходить в баню… Помню, мама в моём присутствии кричала: «Она уж говно своё теряет, пока идёт в уборную в огород, а я должна убирать за ней, стирать её ремки!!!» Я тогда набросилась на маму: «Мама! Как тебе не стыдно? Бабка старая стала. Ну давай я буду стирать её ремки и выносить горшок! И тебе не стыдно, что в баню её водит папка?» Мама разрыдалась и убежала в огород.

И брат пишет о семейных скандалах, даёт им свою оценку:

«Так о родителях. Наряду со всеми моими тёплыми чувствами к ним за их истинную преданность делу нашего воспитания, даже самоотречённость, я не могу боготворить их, т.к. знаю их слабые стороны, которые сказались в основном на духовной стороне нашего воспитания. За материальные недостатки, которые лично на мне, например, сказались в том, что я ходил около 5 лет в одном костюме, самом дешёвом и в последний год весь в латках, я никогда не был в обиде на них и сейчас, когда немного поумнел, сгорел бы со стыда перед собой за такую глупость и духовную бедность. Я очень рад за тебя, что ты это поняла окончательно и не осталось даже тех временных недовольств своим положением в этом отношении, которые у тебя были. Развивай «Я», которое бы смеялось за такие вещи над первым и, в конце концов, заполнило бы тебя всю. Это не будет двуличностью. Это будет устранение твоих недостатков самовоспитанием и только. Я ценю в людях такт и настоящую внутреннюю вежливость. О родителях я не могу этого сказать, за не совсем тактичное отношение к нам, детям, в связи с «концертами» матери даже в прямых отношениях с нами, а не через посредство этих «концертов» между собой и совершенно уже бестактное отношение к бабушке. Её действительно жаль до слёз. Ещё больше я ценю в людях человечное, гуманизм. У каждого должен быть не только какой-то добрый гений, нет. Человек весь должен быть проникнут гуманизмом, что отражается и на его поведении, манерах. В облике матери же я вижу иногда такую неподдельную ненависть к бабушке, в ней проступает что-то даже звериное, от чего волосы поднимаются. Может быть, ты назовёшь мои слова кощунством, но я помню в их отношениях такое, чего ты не помнишь, разве только слышала об этом. Вот здесь я уже не могу понять причины такой ненависти, а поэтому, наверное, и не могу простить. При всём моём уважении к ней, нежных сыновних чувствах, при всём своём желании я испытывать не могу. Всё-таки нельзя бесследно оскорблять юность в её лучших понятиях и чувствах.

Но они нам отдают все силы и об умах наших заботились, правда, по-своему. В общем, выполняют свой родительский долг, как умеют. Мы же должны выполнить свой долг не как умеем, а так, чтоб наши родители ни в чём не знали недостатка, в том числе и в наших чувствах. Я и сам чувствую тут какие-то противоречия, но я не научился ещё во всех случаях ставить разум (но не практицизм жизни) выше своих чувств, не научился ещё всё прощать, что уже понимаю, но об этих разногласиях ума и чувств ниже…»

Мы с братом были максималистами, причём максималистами думающими. У нас мало было житейского опыта, а мы пытались судить обо всех и вся со своей юношеской колокольни. С братом я делилась своими переживаниями, накатывающими на меня порой приступами хандры, а брат, всего на год старше меня, отвечает, как надо бороться с хандрой и поддерживать «здоровый дух в здоровом теле»:

Надо сказать, я изменила своё негативное отношение к занятиям физкультурой. Этому способствовали спортивные успехи моих подружек – они с удовольствием ходили в спортзал, и у меня возникло желание тоже заниматься физкультурой: «А я что? Рыжая?» И кроме того, замечала, что спорт поднимает настроение и является лучшим лекарством от хандры.

Осенью 1958 года мы сдали обязательные нормативы в комплексе ГТО в летних видах спорта: прыжки в длину и высоту, упражнения на бревне, кольцах и брусьях, бег в дистанции 100 метров и кросс – не помню на какое расстояние. Зимой 1959 года нам предстояло сдать на зачёт бег на лыжах, и на этом спортивная наша обязаловка закончилась, но было предложено заниматься уже по желанию в спортивных секциях. Я было «разбежалась» и выразила желание заниматься гимнастикой. Увы! Тренер сразу сказал, что я «неперспективная спортсменка», а надо было готовить спортсменов для участия в общегородских соревнованиях. В общем, сработал мой с детства знакомый комплекс: «Меня не взяли». Правда, я не сразу смирилась с отставкой и решила: «Ах, так! А я вот пойду в секцию прыжков с парашютом! Буду воспитывать в себе волю и преодолевать страх перед высотой». Преодолеть этот страх перед высотой я не смогла. ) Лёжа в постели перед тем, как заснуть, представила, как я прыгаю с самолёта, и у меня аж сердце запрыгало в груди… И до сих пор боюсь высоты, например, стоя на скале перед обрывом. И никогда не мечтала стать альпинисткой, чтобы петь, как Высоцкий: «Лучше гор могут быть только горы, на которых ты не побывал» ).

Писем брата я всегда ждала. В то время мы были с ним «созвучны», то есть понимали друг друга и нуждались в постоянном общении. Меня интересовал и армейский быт брата.

«В Свердловск из армии

16 мая 1959 г.

Здравствуй, Люсен.

Снова я перед тобой в долгу: не ответил на твоё поздравительное письмо и вот уже снова получил. Между прочим, ты, наверное, удивляешься, почему я пишу всегда карандашом. Весь вопрос во времени. Всё свободное время, да и служебное, пытаюсь использовать на учебники. Письма пишу поэтому только в служебное время, а в это время по долгу службы кроме карандаша в руках у меня не должно ничего быть. Маскировка своего рода.

(…) Был я недавно в карауле. Ночь была очень тёплая. У нас кругом болота и много лягушек, даже у нас в придорожных канавах в городке. Они устроили такой концерт и так громко и бурно выражали свою страсть, что казалось, всё болото гудит. Сначала я позавидовал такому их пылу, а потом рассердился, захотелось снять автомат с плеча и дать очередь по этому болоту: показалось омерзительным, что они наши архипрародители и тоже стараются изливать свои чувства миру, пусть даже таким несовершенным способом, как кваканье».

А у меня в моём студенчестве текла своя жизнь и своё «кваканье» в хоровой капелле. Я ещё осенью прошлого года пошла петь. В феврале мы заняли первое место на общегородском смотре – радость была великая! И наш художественный руководитель и дирижёр Вадим Борисович Серебровский сказал, что весной нас могут послать в Москву, а в августе состоится в Вене Всемирный фестиваль молодёжи и студентов, и наш хор объявлен кандидатом на поездку в Вену. Вот это да! Однако … «меня не взяли».

Ни в спорт, ни на фестиваль в Вене «меня не взяли»! Ну и ладно! Наверное, поэтому я активизировалась в личном плане в отношениях с подругами. Весна, кровь бурлит, и мы бегали по вечерам на танцы. К тому же у меня не по моей воле возник и развивался роман со студентом журфака Алёшей Еранцевым. Совесть моя была неспокойна: а как же Ник и его письма из армии? Он надеется, что после армии мы будем вместе. Выходит, я ему «изменяю»?

На майские праздники Алёша позвал меня на несколько дней поехать в Сысерть вместе с ним в творческую командировку. Я бы не прочь поехать, но понимая, чем это «мне грозит», отказалась, мотивируя свой отказ предстоящей сессией.

Старинный горнозаводской городок привлекал моё внимание прежде всего тем, что это городок уральского сказителя П. П. Бажова, городок, где можно было в мечтах встретить «Хозяйку Медной горы» и Данилу-Мастера. Ну и, сдав благополучно сессию, в Сысерть я поехала не с Алёшей, а с моей общежитской подружкой Нелей Семериковой. Это её родной город, там она училась, и Неля пригласила меня провести там несколько дней в её родительском доме.

Неля жила на улице Красноармейской, 31. Почему-то в этот мой приезд я мало что примечательного запомнила в самом городке. Наверное, мы отсыпались и отъедались после сессии. Мне были предоставлены чистенькая постелька в отдельной комнате, домашняя еда и, главное, воздух и свобода. Я узнала, что в семье Неля была не единственным ребёнком, и она к тому же близнец. Её сестра Люся внешне совсем не похожа на Нелю, беленькая, и не такая симпатичная, как Неля, Не догадаешься, что они двойняшки. Впрочем, сестры Люси дома не было, она тоже где-то училась, я не успела с нею познакомиться. И старшую Нелину сестру с экзотическим именем Вильгельмина я не видела тогда. Крутился вокруг нас её братец Валя, нам он мешал в наших девичьих шушуканиях, и Неля его обычно отгоняла. Нелиных родителей я не запомнила, скорее всего, они были на работе – мы ведь, отсыпаясь, поздно вставали. Помню, в одной из комнат гостила какая-то приезжая бабушка или тётя, и Неля просила меня не входить в ту комнату. Однажды в отсутствии этой тёти я вошла – захотела пить, взяла чистый стакан со стола – я была уже развращена общежитской вольницей и не считала нужным спрашивать разрешения, чтобы попить из чужого стакана. Напилась, поставила стакан на место, а потом и узнала, что та тётенька стакан разбила, как будто я была заразная чем-то. Неля сказала, что тётка у неё старой веры, а я не только не православная, но и не крещёная.

Я уже знала, что в Свердловске в районе Шарташа живут потомки старообрядцев и что многие здания в городе построены на средства купцов-старообрядцев. Старообрядцы придерживались старой традиции, были непьющими, отличались житейской чистоплотностью, женились только на своих одноверцах, каждую копейку несли в свой дом, поэтому из их среды было немало выходцев состоятельных людей.

От этой поездки у меня осталось яркое впечатление от местной достопримечательности «Тальков Камень». Неописуемой красоты явление в сосновом бору – небольшое озеро длиной метров сто и глубиной 32 метра в окружении высоких скал из белого с серебристым отливом талька. Озеро образовалось на месте талькового карьера. На его дне был задет водоносный слой, грунтовые воды затопили карьер. К концу 1920 года добычу талька здесь прекратили. В хорошую летнюю пору вода в озере приобретает голубовато-зелёный цвет, она прозрачна до трёх метров, но из-за большой глубины в 32 метра холоднющая, и не все решаются купаться в озере. Бывали тут и несчастные случаи; люди тонули или срывались с отвесных скал. Озеро обросло легендами и разной чертовщиной. Уже в наше время ныряльщики-дайверы пытались достигнуть дна, но из-за нагромождения на дне подтопленных стволов деревьев оставляли это своё намерение.

Я предложила Неле искупаться в озере, но она поёжилась и сказала:

– Что ты, Люся, какое купание? От холода судороги может ноги свести, ещё утонем.

Но меня отговорить трудно; ни глубины, ни холода от заплывов в родном мне озере Тургояк в районе Миасса я не боялась. Разделась – и поплыла. Восторг и послевкусие от моего купания, словно в живой воде плавала.

Возвращаясь из Сысерти в Свердловск, я пригласила Нелю приехать в гости в Миасс. Могла бы перед Нелей похвастаться нашей местной достопримечательностью озером Тургояк.

Мой родной дом встретил меня теплом и радостью, но сам город показался мне скучноватым: мои школьные друзья разъехались кто куда. Единственная школьная подружка Майя Панченко в это время была на производственной практике, она училась в местном геологоразведочном техникуме. Я отсыпалась и отъедалась дома, писала письма университетским подружкам и получала от них ответные письма.

В июле написала Неля. В гости приехать ко мне она так и не собралась.

Пишет мне:

«Здравствуй, Люсенька!

Люся, пишу карандашом, т.к. не нашла ручки. Всё растеряла. Люся, дорогая ты моя, со мной то же самое творится. Никого нет, скука, тоска, ужас просто. Сижу дома, как монахиня. Правда, в кино несколько раз ходила, на танцы. Ой, да на танцы лучше и не ходить. Ну хоть бы один был настоящий парень, я сколько раз ходила, то на них только зевала, не стесняясь раскрывать рот. Люся, правда, много читаю. Сейчас начала Роллана «Жан Кристофа», Дж. Лондона прочитала «Рассказы» и повести. Люся, мне очень и очень нравится, как он пишет. Читая «Мексиканца» (уже не знаю который раз, не считая кино), снова прослезилась. Правда, Люся, я вот только сегодня вернулась домой из недельной поездки. Провожала сестру Люсю на работу в Сажино. Там у ней пожила немного. Ну дыра дырой! Население в основном не русское, грязь. Она у меня в первый же вечер в слёзы, не буду, говорит, здесь работать ни за что! Я ей говорю: «Люся, да просто нужно привыкнуть». Успокоилась она немного там. Ещё одна девчонка приехала, они вместе с ней учились, успокоилась вроде бы немного, вдвоём всё-таки веселей. Я поехала обратно. Весь день ехала, устала страшно. Еду, Люся, вечером уже с вокзала в троллейбусе (к тёте Фае поехала), смотрю из окна, вот проезжаем мимо кинотеатров, а там, Люсь, всё так же стоят юноши с поднятыми воротниками (шёл дождик) в плащах, девушки, в общем, всё так же, только ты никому не нужен. Не знаю, что такое со мной случилось, обида какая-то на меня напала, даже слёзы навёртываются. На счёт любви у меня и писать нечего. Правда, Люся! Есть тут один парень Лёнька Т., окончил суворовское училище (но ты, Люсь, не думай, что он молоденький, ему 21). Он за мной и раньше ухлёстывал. Он, Люся, очень хороший, воспитанный такой, вежливый, ну не могу я с ним, не могу даже смотреть на него, ну что же я сделаю? Люся, я так обрадовалась твоему письму. Села писать, думаю, всё-всё ей напишу, а как-то плохо вышло, разбросанно, ну ладно, и так сойдёт. Люся, я ведь тоже вот-вот собиралась тебе написать. Да, Люся, ведь я тебе тогда так и не отдала 15 руб., я тебе вышлю письмом. Целую. Неля.

Люся, это я пишу уже на другой день, перед тем как отправить письмо. Люсь, а как вы с Лёшкой прощались, а? Он будет тебе писать? Люся, пиши, как ты проводишь время, мне нисколько не надоест читать твои письма. Люсь, а ведь нас, наверное, всё-таки в колхоз направят. Тут в Сысерти один парень живёт, он на физмате учится. Мы с ним вместе кончали. Так их с 1 августа направили в колхоз. Мать его сказала, будто их 300 или 350 человек. Не знаю весь второй курс, что ли. Ийку я ещё не видела, как приехала, надо к ней сбегать.

Пока, Люся. Пиши. Неля.

Письмо моё Неля получила вскоре после моего приезда в Миасс. Никого из друзей не было. Мне было скучно, о чём я и написала Неле.

Дался им всем мой Алёша Еранцев. В нашей комнате трудно было сохранить любую тайну. Самое интересное, что мы никак не прощались с Алёшей. Он как-то по-тихому уехал в Курган по месту своей журналистской работы и после мне написал.

Разъехавшись на каникулы, мы, девчонки, нуждались в общении и переписке и не ленились писать друг другу. В августе я получила два письма из Челябинска, где проводила летние каникулы ещё одна моя университетская подружка Нина Попкова. Ей я особенно благодарна, так как она на первых курсах приобщала меня, провинциалку, к театру, к выставкам художников. У Ниночки с детства был порок сердца, поэтому она не ездила с нами на «картошку» и на целину, освобождена была от занятий физкультурой, с ней мне было интересно общаться и набираться эрудиции в области культуры.

Пишет мне:

10 августа 1959 года.

«Здравствуй, милая Люсенька!

Ну, как ты доехала? Одна или с Нелиной? Ты где теперь, у брата или дома? Какая погода? Ты понимаешь, как мы приехали в Челябинск, так погода испортилась. Мы с Люсей Таракановой договорились встретиться 23 июля, и всю эту неделю шёл дождь. Была грязь по колено, а Люся-то в лакировках приехала, я и переживала, как её к нам проведу. Она у нас жила неделю. Читала книги. Два раза мы с ней сходили в кино, один раз в лес съездили, вот и всё.

Нашим она всем понравилась. Познакомила её с моей подругой Зиной, ну она и её очаровала. Зина такая девушка суховатая, а тут на неё обрушился поток нежности, ласк и поцелуев, ну она и растаяла. В общем, всех очаровала. Научила их новым песням. Ох, Люся, мы всё время пели песню, которой ты меня научила: «Они стояли на палубе у борта». Начали петь, а никто, кроме первой строчки, ничего больше не помнит. И вот сидим и выдумываем. Нахохотались. Ну всё-таки два куплета вспомнили, а уж третий – ни в какую.

Ну а ты как время проводишь? А я даже ни разу не купалась. Опять очень холодно стало. Прямо жалко, что купальник купила. В театр ходить не в чем. У нас гастролирует сейчас Московский театр драмы и комедии, но я так и не схожу, наверное. А наш-то, Люся, театр в Свердловске. Вот пусть посмотрят, что значит настоящий театр. А то ещё в Москву ездят, а дома совсем не играют.

Люся, ты «Советский экран» не просматриваешь? Пырьев снова работает над произведением Достоевского «Белые ночи». Там снимается Марченко (она дочку играла в «Отчем доме»), Стриженов и ещё много знакомых.

А артистка, которая играла Татьяну в «Евгении Онегине», она в этом году только что окончила институт и теперь играет в албанском фильме.

Ставят «Поднятую целину», широкоформатный фильм, и Глебов играет Половцева.

Люся, а «Войну и мир» ты видела? Ну, как – исплевалась, наверное? Мы с Люсей сидели и всё время ворчали. Ну, одним словом, американцы. А вот «Лилея» – новый фильм-балет – чудо, так всё оформлено, так красиво и танцуют изумительно. Очень похожа главная героиня на Уланову. Даже лицом. И снят он на природе, так всё красиво. А потом такие декорации подводного царства – сказка.

Ну а книг совсем не читаю. Что-то не хочется. Люся, пиши скорее всё, всё, что делаешь, что читаешь. Может, мне что-нибудь посоветуешь.

Ну всё. Крепко тебя целую и очень жду письмо. Нина».

Общая подружка наша Люся Тараканова была ласковой девочкой, целовала нас, а мы все были воспитаны пуритански и не признавали таких «телячьих нежностей». Особенно против таких нежностей восставала Валя Азарова, считая это даже неприличным и противоестественным, когда девчонки целуются.

Песню на английский лад, типа нашего «Стеньки Разина», который бросает в Волгу персидскую княжну, я и сейчас всю помню. Наверное, пела «на картошке» вместе с однокурсницами в раскисшем от непогоды поле. Ну очень «жестокая» песня! Кто только её сочинил – в ней такие «перлы» поэзии. Привожу её с моими тогдашними примечаниями в скобках. Но мелодия красивая, прекрасно пелась на два голоса.

Они стояли на палубе у борта,

Он перед ней с простёртою рукой (Ну прямо, как Ленин!),

На ней тяжёлый шёлк, на нём костюм матроса,

И он смотрел с упрёком и мольбой

(Ишь, вырядилась в шёлк, паразитка!).

Припев:

А море грозное ревело и стонало,

О скалы брызгая, взлетал за валом вал,

Как будто море чьей-то жертвы ожидало,

Стальной гигант качался и дрожал.

Он ей сказал: «Сюда взгляните, леди,

Где в облаках витает альбатрос («Посмотри, какая птичка!» )).

Моя любовь Вас приведёт к победе (К какой победе и над кем?),

Хоть знатны, леди Вы, а я простой матрос!

Припев.

Она сказала всего одно лишь слово,

И слово «Нет!» звучало, как укор (Уж лучше бы: упало, как топор).

Забилось сердце у бедного матроса,

И бросил леди он в бушующий простор.

(«Какая ты сволочь, леди! Посмела отказать мне, простому матросу!»)

14 августа я получила от Нины второе письмо. Мы тогда не ленились писать письма – это был единственный способ общаться на расстоянии друг от друга. Не было мобильников, не было интернета.

Нина написала:

«Люсьена, здравствуй!

Вот уж не думала, что ты будешь грустить и скучать. Жаль, конечно, что так складывается. Но у тебя хоть утешение – можешь окунуться в природу. Я все дни занимаюсь душегубством – забиваю мух. Столько их развелось – ужас. Я бью, бью, прямо целыми днями, а они всё есть. Что делать? В комнате уже нет, а вот в ограде – просто тучи.

Люся! Знаешь, если бы захотеть, можно было бы время проводить замечательно: кино, театр, парк. Опять вот будет карнавал – 2 дня. Но всё деньги и деньги. А у меня ни копейки. Да, вот и сижу, вспоминаю минувшие дни. Погода хорошая была, а я ни разу не собралась искупаться. А ты используешь свой пляжный костюм? У нас так можно одеваться, а у вас? Это я не боюсь и хожу в своих старых и устаревших нарядах (благо их так мало, что не жаль, что они устарели). Один раз собрались с девчонками в сад, а там юноши и девушки – примерно половина всей массы от 15 и до 17 лет. Ужас. Девчонки с косичками – и на танцах. Некоторые и 14-ти лет. Мы устыдились своих нарядов, своего возраста и потихоньку покинули сад. А так всё сижу, да мытьём и приборкой занимаюсь – в общем, лето проведу в качестве горничной.

Люся, приезжай ко мне! Я тебя встречу. Вместе поскучаем. Лёшка тебе не пишет? Ты ему и адрес, наверное, не дала? А Нелина не поехала с тобой? Или потом хотела приехать? Люся, ты когда в Свердловск поедешь? Мне скорей хочется, хоть весело, но учиться – ой-ой. Ты помнишь, сколько экзаменов сдавали третьекурсники зимой? А мы будем сдавать четыре. Это мне Люся Тараканова написала. Если хочешь, напиши ей.

Прямо, так зазря лето уходит. Скорей бы в нашу комнату. Может, у тебя сейчас есть партнёр? Желаю тебе веселиться за двоих! Нина.

(На полях письма): Ты не вскидывай удивлённо брови. Уж очень переход неожиданный, но у меня был перерыв, так я думала о тебе и сразу, не прочитав предыдущего, стала писать. А сейчас просмотрела и самой смешно. Ух, ты Люсьёнчик!

Скоро ли я тебя увижу? Бумаги нет! Вот беда! На счёт сентиментальности. Уж как ты боишься чуточку расчувствоваться, льдинка ты и есть льдинка. Скажите, пожалуйста: я, оказывается, сентиментальна. Ух, ты гордец!

Уже запечатывала конверт да снова стала твоё письмо перечитывать. Меня твои рассуждения прямо до слёз насмешили. Бес бесом, а и впрямь одной неинтересно».

Вроде бы Челябинск – не деревня, а город, сравнимый по масштабам со Свердловском. А у Нины в письме? Сравните: в «Евгении Онегине» – … «Где деревенский старожил, лет сорок с ключницей бранился, в окно смотрел да мух давил».

Летом 1959 года мне не было ещё 20 лет. Нина была постарше: в сентябре ей должно было исполниться 23 года, но она всегда выглядела моложе нас, так как была маленького росточка, и лицо её сохраняло ещё школьные черты. Однако все мы считали себя вполне взрослыми по сравнению с 14–17 летними юнцами и девицами.

Не такие уж мы были легкомысленные и к учению относились серьёзно. Учение – это была такая наша забота и головная боль! Стояло лето, а мы уже волновались о зимней сессии.

У меня случались резкие переходы настроения: от тоски и грусти к развесёлому и бесшабашному. В тоскующей модификации я была стонота порядочная – сама себе противной была. Видимо, Нина получила от меня письмо, когда я находилась в весёлом настроении. В данном случае, по всей вероятности, у меня появился «кадр», вокруг меня были друзья – и мне было хорошо.

Написала мне из Свердловска и наша общая с Ниной Попковой подружка Люся Тараканова, где она жила вместе с родителями вначале в какой-то приспособленной под жильё чуть ли не баньке с подслеповатым окном. Тётя Оля, её мама, разными салфетками с вышивкой, как могла, навела уют. Потом они получили квартиру. С Люсей я подружилась на целине, вместе пели в концертной бригаде для тружеников целины.

«Здравствуй, Люсенька!

Получила вчера от тебя письмо. Была очень рада, что ты меня не забыла и написала. Да, видно, у нас у всех лето одинаково проходит, скучно. Правда, мне особенно на скуку пожаловаться нечего. Приехала я из Челябинска и сразу же завертелась с этой приёмной комиссией. На химфак поступило пополнение в 56 человек, народ как будто хороший, да кто его знает, как они будут проявлять себя. Поступило 12 мальчишек. Мы с Верой Мамкиной присутствовали на зачислении. Приняли 32 человека производственников, и 24 десятиклассники. Довольно многие занимались художественной самодеятельностью, так что сразу надо будет ловить их и готовить к смотру 1-х курсов. О дне начала занятий ничего неизвестно. В деканате мне сказали, что к 1-му сентября все обязаны приехать, а там могут числа 4-го послать в колхоз. Но ничего определённого не говорят.

Как я провожу время? Читаю, вышиваю, хожу в кино. 21-го числа ходила в театр. Сейчас у нас гастролирует Челябинский драматический театр. Я посмотрела комедию-водевиль «Если в сердце весна». Не в восторге. Слишком избитая тема, так что смотрится как-то без интереса. В некоторых местах, правда, можно посмеяться, но всё не то. Ну, вот, кажется, больше нечего писать. До скорого свидания, Люсенька! Целую. Люся».

Люсе вменили в обязанность работать в секретариате приёмной комиссии при наборе студентов на первый курс.

Наш химфак был традиционно девичьим факультетом, поэтому зачисление парней было предпочтительным. 12 парней набрали – и то хорошо. У биологов парни вообще были огромной редкостью. Когда к нам на химфак с биологического факультета перевёлся Фима Ковалёв, все биологини страшно были недовольны: такой симпатичный мальчик сбежал!

При наборе абитуриентов также обращалось внимание на таланты нового пополнения. В чести были разного рода конкурсы и смотры художественной самодеятельности между вузами, и руководству университета было небезразлично, какое место занимают наши студенты. Люсе было задание от художественного руководителя студенческой капеллы – обращать внимание на поющих ребят и девчат. Ведь с каждым годом из хора уходила часть хористов, окончивших университет, и требовалось восполнение убыли.

3 сентября Люся мне написала в ответ на мою телеграмму:

«Здравствуй, дорогая Люсенька!

Получила от тебя сегодня телеграмму. Ты просишь телеграфировать о начале занятий, но нет смысла это делать, т.к. занятий сейчас нет. Вчера наш курс уехал в колхоз. Представляешь, приходим на химфак утром и объявление – в 10 часов у главного здания сбор. Я вчера не уехала, но поеду, по всей вероятности, 10-го числа с нашим вторым курсом. Поедет ещё Лида Малашкина. А там постараемся найти своих. Если ты поедешь 10-го в колхоз, то приезжай, поедем вместе. Я ещё неизвестно, поеду или нет. Точно узнаю 7-го числа. Вероятнее всего поеду, т.к. ректор сказал, чтобы отправляли всех – и пионервожатых, и членов приёмной комиссии. Но пионервожатых освободили всё-таки, а мы висим в воздухе. Вот такие-то дела. Думаю, что числа 5-го ты получишь моё письмо и успеешь собраться, если надумаешь ехать в колхоз.

Пока, Люсенька, до свидания, может быть, напишешь, когда приедешь, я бы тебя встретила, а то одной тебе тяжело с вещами.

P.S. Нина Попкова 1-го приехала и уезжает обратно, т.к. занятий нет.

Привет тебе от моих мамы и папы. Извини за каракули, пишу поздно и хочу спать. Целую. Люся.

А я от скуки в Миассе открыла чистую тетрадь и стала вести дневник.

1 сентября 1959 г.

«Всё дальше уходит в прошлое мой последний школьный день. А где мои светлые мечты о будущем, когда спазмы сжимают горло от волнения? Я и сейчас мечтаю, но в этих мечтах меньше романтики, больше зрелости. С одной стороны, хорошо, а с другой – жаль.

… Придёт время, и я буду вспоминать о своём студенчестве так же, как сейчас о школе. Может быть, не одна, а вдвоём. Но пока я его не знаю. Какой он будет? Не знаю. Но обязательно красивый и умный… Он тоже ищет меня».

3 сентября 1959 г.

«– Это… Господи! Господи! Чё это такое? Знать, нёба прогнила,– охает бабушка.

И верно. День сегодня какой-то гнилой и холодный.

Когда весь день льёт дождь, не переставая, бабушка говорит:

– Нёба прохудилась.

Бабушка говорит народным языком. Простой неграмотный человек не думает, как лучше выразиться, а говорит, как придётся, и часто получается образнее и понятнее. Подобное бывает у детей.

Мы же, напичканные всевозможными знаниями, говорим слишком правильно и избегаем чисто народных слов. От этого речь становится совершенно выхолощенной, сухой. Я, например, не умею рассказывать так, чтобы меня было интересно слушать».

7 сентября 1959 г.

«Сегодня у меня был очень деятельный день. Всё удавалось сделать. Оформила справку (наши где-то трудятся в колхозе, а я…). Была в библиотеке, где обменяла книги и прочитала несколько любопытных статей в журнале «Техника молодёжи». И, наконец, поговорила с Люсей Таракановой по телефону.

Вроде немного сделано, но заняло весь день, особенно оформление справки.

В журнале я прочитала, что иностранным языком можно овладеть за год, если хорошо организовать занятия. Да, хорошая организация – это главное. У меня при всём, при том не хватает терпения. Отсюда отсутствие системы. А надо заниматься регулярно».

8 сентября 1959 г.

«– Брось ты эту дудку! Опять весь стол уляпаешь,– ворчит бабушка на курносого.

Генка делает телескоп. Надеется увидеть через него луну. Вчера ничего не выходило. Сегодня увидел… траву в огороде. Обрадовался. А бабушка ему на это:

– Хы! Траву-то и так видно. Я слепая, а и то вижу.

Но «астроном» не слушает ни бабушку, ни меня. Он увлечён. Рассматривает через трубу всё, что придётся. Первые шаги в технике – это хорошо. Я хоть и восторгаюсь, когда вижу умные машины, к такому увлечению не способна».

Ну кто бы мог подумать, мой тринадцатилетний братик – «курнос» увлёкся оптикой и сам – сам! – мастерит «телескоп», чтобы наблюдать за луной и звёздами. Пока плохо получается, но братик не унывает. Помню себя в шестом классе и помню, как я не любила физику. Я и сейчас её не люблю.

9 сентября 1959 г.

«Посмотрела кино «Роза Бернд». Обычная история. Я много читала о подобном. Поэтому кино меня не потрясло. В ожидании сеанса я посмотрела номер «Правды» и вот что нашла: какой-то Георгий Свиридов сочинил вокально-симфоническую поэму «Памяти Сергея Есенина». По отзывам, очень хорошая вещь. Любопытно бы послушать. И почему у меня к Есенину какое-то благоговейное чувство? Как к Пушкину. Может быть, потому что он любил природу, русского человека? Но ведь и другие великие поэты любили и не менее хорошо писали».

Да… «Какой-то Георгий Свиридов». Малоизвестный композитор… А он – гениальный композитор. И самое неожиданное для меня – совсем скоро я буду петь вместе с хором:

«Поёт зима, аукает,

мохнатый лес баюкает

Стозвоном сосняка…»

10 сентября 1959 г.

«Много разных поэтов

Пишут о партии, о коммунизме.

Не спорю: надо писать об этом,

Но только без крика и более жизненно.

Так, чтоб до сердца дошло,

Толкнуло на труд и на подвиг.

Но если назойливо пишут одно –

В таких стихах мало пользы.

Любой поэт, начиная славить,

Не чувствуя нашу прекрасную жизнь,

Пусть вспомнит хорошее мудрое правило:

Не можешь, так лучше уж не берись!»

Читаю и улыбаюсь.

Написала экспромтом стихотворение, обращённое «многим разным поэтам», как надо писать о партии и коммунизме, но «мудрое правило» надо в первую очередь помнить самой. )

Я «откосила» от картошки, вооружившись медицинской справкой, и поехала к брату в Магнитогорск. Пишу в дневнике:

11 сентября 1959 г.

«Целый день ехала. Поезд шёл довольно быстро. В Магнитогорск приехала в 11 часов вечера. Георгий встретил меня на вокзале. Худой, лысый. Ах, Герка! Давно ли мы были маленькими. Впрочем, он не кажется слишком взрослым.

Целый час ехали в трамвае. (…)

Я увидела Александра, который спал на руках Ани. Вскоре он проснулся и заулыбался мне. Знакомство состоялось. Мы, кажется, понравились друг другу».

Моему брату всего 23 года, а у него посыпались уже волосы, и он начал лысеть. Мама мне написала в Свердловск, и я забила тревогу, написала брату письмо: «Герка! Это болезнь. Сходи к доктору – надо лечить волосы. Как химик считаю, что там, у вас в Магнитогорске, наверное, много сернистых соединений в воздухе. Вспомни Карабаш, там от этих выделений гора облысела – всю зелень выжгло».

Увы, брата даже в армию не взяли по состоянию здоровья, но брат был ленив ходить по врачам. Тогда я надавила на Аню: заставь. Она потом рассказывала мне со смехом:

– Пришёл Герка в поликлинику, открыл дверь в кабинет врача, а в кабинете сидит абсолютно лысый доктор. Герка тут же закрыл дверь и ушёл.

Я возмущалась:

– Так ведь лысый доктор старый, а Герка молодой и уже лысый!

– А что мне делать? Герка не слушает меня, говорит – не пойду и всё!

Внешне брат подурнел. У безволосого стал слишком заметен на его лице большой «тырдановский» нос. Меня это огорчало, а брат и Аня не расстраивались. Аня шутила:

– Ну и что – лысый, зато по бабам не будет бегать, мне спокойнее будет жить.

Ну, Аня… Какие бабы? Брат мой совсем не бабник.

Маленький мой племянник родился 24 февраля, и в мой приезд ему было шесть месяцев с небольшим. Аня рассказывала, когда он родился, они с Герой жили в общежитии. В крохотной комнатушке негде было поставить детскую кроватку, да её и не купили ещё. Гера снял крышку с чемодана, и первое время Санька спал в чемодане. Завком выделил им, наконец, вот эту однокомнатную квартиру. Моя мама зачастила в Магнитогорск, навезла всякого текстиля, пелёнок для внучонка, но молодым родителям катастрофически не хватало денег, и Аня вышла на работу – она работала в конструкторском бюро днём, а Георгий выходил на работу в ночную смену. Меня удивило, почему родители Ани не помогали. Причина, видимо, была в том, что у Мартыновых были старшие женатые дети с кучей подрастающего потомства. Аня была младшей в семье. Причём совсем недавно вернулся с Дальнего Востока амнистированный после смерти Сталина старший её брат Виктор.

Все годы, пока Аня росла, ей говорили, что Виктор – это её дядя. Она была маленькой, когда Виктора арестовали. Такое было время. Все, кто имел сидевших в зонах родственников, вынуждены были скрывать это, а жёны даже разводились с посаженными мужьями, чтобы не создавать трудностей для себя и для детей при устройстве на работу или при поступлении детей в вузы.

Сажали тогда, например, по статье «хищение социалистической собственности». Под эту статью попадали матери или совсем подростки, украдкой собиравшие в поле колосья с зерном. Люди голодали во время войны. Рассказывали, что одна женщина повесилась в камере, когда её арестовали. Она работала на уборке урожая в поле и под кофту в сшитый мешочек насовала не обмолоченных колосьев, так как дома её ждали трое голодных детишек, их нечем было кормить. Эту статью уголовного кодекса в народе называли «за колоски».

Вот и Виктор, брат Ани, попал под эту статью, будучи мальчишкой-школьником 16-ти лет. Они с одноклассниками шли рыбачить на озеро, увидели на дороге мешок с пшеницей, по всей вероятности, упавший с машины. Шла осенняя уборка хлеба. Они решили: «мешок ничейный», разделили поровну зерно. Кто-то донёс на них. Ну и посадили на 10 лет. Хорошо хоть не расстреляли. Сейчас открыли архивы, стало известно, что расстреливали даже 14-летних…

Аня и Гера были рады моему приезду. Пока Аня копошилась по хозяйству, я приглядывала за племянником, и мне это доставляло удовольствие. Аня и Гера дико не высыпались. Георгий приходил с ночной смены утром. Аня кормила Саньку, оставляла еду для нас с Георгием и бутылочки для Саньки, убегала на работу. Георгий ложился на полу поспать, а Саньку оставлял ползать на своём постельном ложе. К обеду брат вставал, кормил из бутылочки сына жидкой кашкой, питался сам, укладывал сынишку в кроватку, и мы с братом могли немного поговорить. Иногда в послеобеденное время брат ходил в магазин за продуктами, оставив меня нянькой. «Должность» няньки мне была знакома, так как в моём детстве я «водилась» с младшим братишкой Геной. И теперь во мне пробуждались даже какие-то материнские инстинкты. Помню, среди ночи Санька расплакался, Аня спала, как убитая, я встала, как была в ночнушке, взяла Саньку на руки, а он вдруг полез ручонкой к моей груди – хотел есть. И надо же! Я почувствовала покалывание в сосках. Удивилась, но и засмеялась. Разбудила Аню. Она недовольно сказала:

– Дай хоть поспать, зачем разбудила?

– Так ведь есть хочет Санёк и плачет, – оправдывалась я.

– Ну и дала бы ему попить из бутылочки.

– А ты не оставила бутылочку с молоком.

– Да воды дала попить, и он успокоился бы…

Ох, как не высыпались брат и Аня! Меня забавляли некоторые житейские сценки, а им обоим было не до смеха. Помню, я лежала на диване и читала, Георгий спал на полу, а Санька ползал рядом. Я вижу: Санька подполз к Геркиному лицу и взял в ротик Геркин нос, а Герка даже не проснулся. Я расхохоталась, взяла племянника к себе на диван. Когда брат проснулся, сказала ему:

– Пока ты спал, Санька чуть твой нос не съел!

22 сентября 1959 г.

«Аня пилит Георгия за то-то и то-то. Как всё это неприятно! Так ведь можно надоесть мужу. Неужели нельзя просто поговорить без слёз и нервотрёпки? Я бы, наверное, возненавидела такую жизнь, если бы меня пилили даже через день. Глядя на всё это, у меня появляется новый вариант будущей жизни: «Иметь детей, но не иметь мужа» – по примеру Аннеты из «Очарованной души». Сохранить самостоятельность, как это сделала она. В десять раз лучше быть одинокой, отдавая тепло своей души одному ребёнку или двум. Ах, всё это так сложно, что можно запутаться. Как горько. С близких мне людей – отца и мамы – я не могу брать пример. Иногда очень жаль мне их, и вместе с тем возникает чувство недоумения, горького недоумения. И вот мне кажется, что к подобному может привести это невинное ворчанье Ани. Большие ссоры складываются из малых».

Эх, семейная проза жизни! Совсем недавно брат трогательно ухаживал за Аней, а она ласкалась к нему. Смех у неё был звонкий, заливистый. А теперь весь день ворчит и пилит брата. Мне его жалко. Брат не Женька, он был очень добрый и смирный. Когда я возмутилась и сказала брату, почему он терпит, когда Аня орёт на него чуть не матерными словами, он ответил:

– Не обращай внимания, Люсен! Поорёт и перестанет. Характер у неё такой.

И ведь правда! Прооравшись, Аня начинала сюсюкать:

– Ах, ты лысенький и носатенький мой! Как бы я без тебя жила?

А брат порой проявлял по отношению к жене напускную строгость. Мы собрались с Аней в кино, я привычно «наводила марафет на лице». Привычно, потому что пела в хоре, и нас, девчонок, призывали подкрашиваться перед выходом на сцену. Глядя на меня, Аня тоже захотела накраситься, взяла у меня тушь и помаду, но бдительный Герка запротестовал:

– Люсен пусть красится, а ты не смей! И так хороша!

Аня засмеялась, сказала:

– Люсь, видишь какой он старорежимный? Скажи ему, чтобы не сердился. И завей мне волосы на твои бигуди, я тоже хочу быть кудрявенькой…

Да, уж! Нам в любом возрасте хотелось оставаться женщиной. Когда я приезжала в Миасс, мама порой брала у меня губную помаду, а папка ворчал на неё. И помню, к маме пришла её соседка-приятельница Нина Николаевна, и они засобирались куда-то. Мама решила обновить купленные белые босоножки. Бабка проворчала вслед и плюнула:

– Пошли-и-и, голые-то пятки выставили. Тьфу, прости Господи!

27 сентября я вернулась в Миасс. Друзей, подружек нет. Все где-то учатся. Скоро и я поеду в ставший мне родным Свердловск.

Пишу в дневнике:

«Прошло немногим больше двух лет после окончания школы, а как по-разному сложилась судьба моих одноклассников. Майя Панченко – будущий гидрогеолог, Алла Сущенко – врач, Рэя Рощина – в Экономо-статистическом в Москве, Борис Симагин – на геологическом факультете в Томском университете, Роберт Руппель, Игорь Зырянов, Толя Семенцов, Коля Елистратов – в политехническом в Челябинске, Лида Катаева – в фармацевтическом в Перми, я – будущий химик.

Не все сразу мы сели на институтскую скамью, однако все, кто хотел, рано или поздно стали студентами».

Следующая запись в моём дневнике:

6 октября 1959 года.

«А мы простились с хижиной и едем во дворец». Вернее, уже въехали.

Завтра начинаются занятия».

Ура-а-а! Какая новость в Свердловске ждала меня! На улице Чапаева, 16, сдан новый корпус общежития, и все обитатели комнаты-казармы переезжают в новое общежитие. И жить будем вчетвером. Ура-а-а! С кем буду жить я – вопрос не вставал. Ну, конечно, с Нелей и Ией, ну, конечно, с Ниночкой-Попковочкой. Ух, заживём теперь!

Почему-то мы должны были забрать постельные принадлежности из комнаты-казармы. Сказали, что пришлют грузовик для переезда, но нам так не терпелось побыстрее занять комнату на Чапаева, что решили идти пешком. И вот такая картина маслом на улице 8 Марта останавливала всех прохожих: по улице шла вереница ребят и девчонок с чемоданами, узлами с постельным бельём, а многие на головах тащили ещё и матрасы! Мой матрас нёс кто-то из ребят.

Небольшой экскурс в историю улицы, на которой мне предстояло жить до окончания университета.

Имя легендарного героя Гражданской войны В. И. Чапаева улица получила в советское время, хотя сам герой на лихом коне по этой улице никогда не скакал.

А верно то, что это один из старых районов Екатеринбурга, застройка улицы началась в конце XVIII века – на прилегающей к ней территории строились кожевенные, салотопенные, мыловаренные и свечные предприятия и отдельные дома. К началу XIX века по распоряжению городских властей все промышленные предприятия начинают переноситься за пределы Екатеринбурга, и на этом участке появляются усадьбы городской знати.

В 1833 году в Екатеринбургский уезд из Пермской епархии был назначен архиерей, для него здесь выстроен дом, посажен сад, возведена Крестовая церковь, ну и улица получила название в честь именитого духовного лица Архиерейская.

При Советской власти всех богатеев, священников вместе с церквями изгнали, в зданиях местной знати разместили различные детские учреждения, в связи с чем улица получила название Детский городок, а поскольку улица и городок не одно и то же и путало адресное почтовое ведомство, то окончательное название улицы закрепилось, как улица Чапаева.

В моё время из-за беспорядочной застройки улица казалось короче, чем была, так как многие старые постройки снесли, понастроили новых зданий безликой архитектуры, улицу расширили, и облик её совершенно переменился.

Но и тогда, и сейчас на улице Чапаева, 11, стоит деревенского вида домик, в котором с 1914 по 1950 год жил уральский писатель, автор чудесного сборника сказов «Малахитовая шкатулка» П. П. Бажов. Когда я переехала в новое общежитие по адресу Чапаева, 16, в доме ещё жили родственники писателя. В ожидании автобуса на остановке рядом с домом я поглядывала на двери домика, мечтая как-нибудь зайти и посмотреть, как жил знаменитый сказитель. Но как зайдёшь с бухты-барахты в частный дом?

В 2008 году я ездила в Екатеринбург, в один из дней наведалась в общежитский корпус на Чапаева, 16. Даже в свою бывшую комнату 29 я зашла. Увидела большие перемены внутри здания, и студенты в нём не жили. Например, в «моей комнате» я застала женщину с маленьким ребёнком, которая рассказала, что комнаты здесь уже давно сдаются приезжим, так называемым, лимитчикам, то есть приехавшим на заработки. Хочу добавить, что когда я входила в здание, меня остановила не комендантша, а консьержка.

– Вы к кому? – спросила она меня.

– А я не знаю, к кому. Просто я жила здесь в 1959–1962 годах. Хотела бы посмотреть комнату 29.

– Такой комнаты у нас нет.

– Как это нет? Я могу с закрытыми глазами её найти. Как поднимешься на второй этаж, она сразу будет передо мной.

– А вход на второй этаж не здесь, а в конце коридора. И не знаю, дома ли хозяйка. Все на работе…

– А я постучу. Да Вы не бойтесь, ничего плохого я не сделаю. Хотите, в залог оставлю Вам свой паспорт? Я из Москвы приехала.

Московский мой адрес произвёл на консьержку действие, как пропуск в Кремль. А я ей ещё и небольшую коробку московских конфет презентовала. Дескать, чай попьёте с московскими конфетами. Паспорт мой консьержка не взяла…

И когда я стояла на остановке напротив дома Бажова, увидела, что в доме в нынешнее время располагается музей писателя, но и указано, что экскурсантам надо записываться заранее, в дни работы музея. Я было огорчилась, так как дни моего пребывания в городе уже сочтены, и в музей мне не попасть. И вдруг заметила на двери кнопку звонка. «Ага! В доме кто-то есть. Позвоню-ка, спрошу, кто здесь сейчас есть», – подумала я и решительно поднялась на крыльцо.

На мой звонок дверь открыл парень … со шваброй в руках. Я объяснила парню, кто я такая и что давно мечтала побывать в музее Бажова, но в то время, когда я здесь жила в студенческом общежитии напротив, музей ещё не открыли. И узнала, что парень просто дежурит здесь, что он студент; на общественных началах студенты взяли шефство над музеем, так как денег у города нет, чтобы содержать штат музейных работников, даже уборщицу не на что взять, и студенты сами моют полы и следят за порядком.

Парень спокойно поверил всему, что я ему наболтала, и впустил меня в дом. Сказал, что музейная экспозиция располагается в двух комнатах, остальное помещение занято под архив. Оставил меня, пошёл домывать полы.

Так я побывала в доме Бажова. Я бы сама могла стать экскурсоводом, так как о жизни писателя я знала больше, чем этот парень. Например, ему я сообщила, что дочь Бажова Ариадна вышла замуж за Тимура Аркадьевича, сына Аркадия Гайдара, и Ариадна Бажова и её муж Тимур Гайдар стали родителями Егора Гайдара, которому в годы перестройки дали прозвище Мальчиш-Плохиш, антипода Мальчиша-Кибальчиша, за то, что возродил частную собственность и «буржуинство». Ну и Егор Гайдар был женат на дочери писателя-фантаста Аркадия Стругацкого Марии. Таким образом, три знаменитые фамилии оказались на одном древе семьи Бажовых.

Моё посещение домика Бажова тоже обогатило меня знанием того, что вот в этом домике побывали, а кое-кто ночевал, многие знаменитые писатели и поэты советского времени: Борис Полевой, Константин Симонов, Алексей Сурков. А после смерти писателя до 1968 года в доме проживала его жена Валентина Александровна, её навещали многочисленные родственники, дети и внуки. Вот если бы следы всех знаменитостей, побывавших здесь, могли материализоваться, то мои ноги ходили бы по этим следам. Напомню, я уехала с улицы Чапаева в 1962 году. Почему-то в моё время я ни разу не встречала, чтобы на улице Чапаева кто-то входил в дом или выходил. Оказывается, со стороны улицы Большакова была калитка в заборе, а крылечко с этой стороны, скорее всего, выполняло декоративные функции. Видимо, мешали автобусная остановка и шум с улицы.

И главное, чего я не знала: этот дом в 1911 году построил сам П. П. Бажов, и за домом, со стороны улицы Большакова (раньше она называлась Болотной) разбил большой плодовый сад, и сам дом вовсе не домик, а нормальный дом, в котором обитала большая семья. Это со стороны улицы Чапаева он кажется домиком, а внутри помещения я увидела довольно длинный коридор с комнатами по обе стороны, в конце коридора есть выход в сад…

Возвращаюсь в моё время.

6 октября 1959 года мы с моими тремя подружками въехали в комнату 29 на втором этаже с четырьмя кроватями, примерно через полгода комендантша вдвинула пятую кровать и объявила, что к нам вселяется ещё одна студентка – Алла Светлолобова. Мы было приуныли – станет тесно в комнате, но «в тесноте – не в обиде», мы быстро подружились с Аллой, которую на первых порах называли «пэрсик». Лицо её было смугловатого оттенка из-за южного загара, цвет волос тёмный, и она не соответствовала своей фамилии Светлолобова, и приехала она из Баку, где тоже училась на химфаке университета. Отец у Аллы был военным, его перевели вместе с семьёй в город Ирбит Свердловской области, поэтому и Алла оформила свой перевод на Урал на наш химфак.

В новом здании общежития мы быстро освоились, решили жить коммуной и как только получали стипендию «сбрасывали» по трёшке в общий котёл. 15 рублей нам вполне хватало на месяц. Мы установили дежурство по очереди. Дежурный должен был покупать продукты и готовить что-то на завтрак и ужин. Обедали, кто где и кто как. Завтракали обычно на скорую руку; не успев толком поесть, выскакивали впятером из общежития и со всех ног мчались на остановку автобуса у дома Бажова. Порой автобус уже стоял, а мы только выбегали. Утрамбовавшись в автобус вместе с другими студентами, мы ехали на химфак, а вечером возвращались домой и ужинали все вместе тем, что приготовил дежурный на выделенные деньги.

Кухня находилась на этом же этаже, еду готовили на электроплитках. Алёна предпочитала варить каши; почему-то больше всего она любила ячневую кашу. Вдобавок покупала сыр или колбасу. Девчонки вообще были опытнее меня в расходах и в приготовлении еды, а я облегчала себе задачу, покупая консервированный в стеклянных банках борщ, варила иногда кисель из брикетов, покупала булочки, конфеты, но и растяпа была при этом, и часто мне не хватало выделенных денег и приходилось добавлять свои.

И пока готовили еду, надо было находиться на кухне, а потом сразу же кастрюлю и сковородку с едой уносить в комнату, чтобы «кто-то из ребят не спёр». Со мной случались такого рода казусы и ротозейство. Однажды я приготовила борщ, а тряпку – прихватку не взяла и ушла за нею в комнату на пару минут. Возвращаюсь, а моей кастрюли уже нет. Остаёмся без ужина, и девчонки ругают меня. Питаемся всухомятку. Утром иду на кухню и вижу, кастрюля моя стоит, но пустая. И кто мой борщ спёр, так и не знаем. Я старалась задобрить девчонок – покупала на свои деньги конфеты и каждой под подушку совала несколько конфеток или маленькую шоколадку. И мне нравилось их разыгрывать. Я и себе под подушку кидала пару конфеток. Вечером девчонки ложились спать, и начиналось гадание:

– Девы, а кто это мне сегодня конфеты принёс? Юрка (или Фимка, или ещё кто) приходил?

Когда все четыре мои подружки находили у себя конфеты, то переворачивали и мою подушку – и там видели конфеты. А я делала вид, что тоже не знаю, кто мог положить эти конфеты.

Бывало, сысертские подружки привозили картошку из дома, или по весне какая-нибудь тётка заходила с улицы с ведром квашеной капусты, шла по коридору общежития и кричала:

– А вот кому капустки? Продаю недорого!

Мы вылетали из комнат и покупали. Это был праздник. Наворачивали эту капусту за обе щеки. А иногда шли с чайником в пивной ларёк недалеко от общежития – мы называли ларёк «Голубой Дунай», потому что он выкрашен был голубой краской. Вкус пива мне не нравился, но с хлебом и пиво шло как еда. Правда, это пиво в чайнике привлекало и наших ребят-однокурсников с этажа, но мы их не выдворяли, а, наоборот, привечали как могли. Ведь вместе было весело, мы хохмили. Алёна, встав на табуретку, могла изобразить «восточный танец» или напевала по-азербайджански «Джюм-джюм-джюмджялярим» – популярную детскую песенку про цыплят.

Чаще всего заходил Ефим Ковалёв. Он «положил глаз» на Алёну, и скоро мы и его приняли в коммуну. Помню, я сварила кисель и поставила на стол в кастрюле без крышки, чтобы быстрее остыл. Только собрались за столом ужинать, а откуда-то с потолка в кисель упал здоровый, вытянутой формы клоп! Фу! Фимка, бывший студент биофака, не преминул сказать:

– У нас и клопы какие-то гибриды с тараканами. Не круглые, а вытянутые, только без усов.

Выкинул клопа из кастрюли, разлили кисель по стаканам – только и всего.

Бывало, на танцы приезжали однокурсницы из своих городских квартир. Натанцевавшись, заходили к нам отдохнуть и, если видели на столе колбасу или сыр, могли отрезать себе кусок. Мы никогда по этому поводу «не скрипели», что вот-де, утром нам нечего будет есть. Спустя годы Люся Ишимникова мне как-то сказала:

– Как мы не догадывались привезти вам, девы, из дома какие-нибудь мамины пирожки? Стыдно мне теперь!

Да уж! Получив стипендии, городские однокурсники шли в дорогую пельменную или в кафе в центре города и «прогуливали» немалые деньги. А мы могли себе позволить в день стипендии пообедать за один рубль в «дорогой» столовой Горсовета недалеко от химфака. Но чаще обедали где-то подешевле, в столовых «Крестьянки» или общежития.

И мы вынуждены были исключить из коммуны Фимку. Он один съедал полбулки хлеба за один присест, а нам этой полбулки хватало на пятерых. Нашей коммунской еды Ефиму катастрофически не хватало. Алёна из солидарности тоже вышла из коммуны, и они питались с Ефимом вдвоём. Вспоминая студенческое время, Алёна рассказывала:

– Сидим с Фимкой на лекции, а он то и дело мне в ухо шепчет:

– Жра-ать хочу! Жра-ать хочу!

Несмотря на наши нехватки еды, жили мы весело. Накушавшись вечером, пели, смеялись. Почти никогда не ссорились. Напряг возникал иногда между Ниной и Алёной. Нина у нас была с пороком сердца, ей не хватало воздуха, и она открывала на ночь форточку или окно. Теплолюбивая по-южному Алёна мёрзла и протестовала. Мы ей предложили взять у комендантши второе одеяло.

Менялись мы кофточками и другой одеждой. Алёна давала мне поносить свой симпатичный тёмно-синий свитерок, а я отдавала забежавшей Люсе Ватутиной свою кофту или капроновые чулки, и так долго она носила мою кофту, что когда возвращала её, подружки говорили: «А чего это ты опять ходишь в кофте Ватутиной?» Если кто-то из девчонок обзавёлся новым платьем или шапочкой, примеряли все по очереди и обсуждали фасоны. Как-то я пожаловалась девчонкам, что у меня нет купальника, а был июль, хотелось позагорать. Алёна сказала:

– Купи материи, я тебе сошью.

Я купила синий ситец в белый горошек, и Алёна на руках сшила мне трусики и лифчик. Осталась ещё материя на косынку. Настоящий пляжный комплект получился, и я в нём несколько лет купалась и загорала.

И конечно, когда мы спешили на танцы, и надо было подкраситься, в общее пользование шли тушь-плевалка, крем и помада, лак для ногтей.

Таков был наш студенческий быт.

Наверное, поэтому нас не особо интересовали окрестности улицы. Меня, правда, удивляло, что мы ходили мыться «в милицейские бани», недалеко, на углу улиц Чапаева и Большакова. Почему милицейские? Ведь туда, говорят, «Бажов в баню ходил». Оказывается, с 1932 года в этом квартале располагался «Милицейский городок» с соответствующими службами. А ещё совсем недалеко от общежития находились библиотека имени Герцена и редакция журнала «Уральский следопыт», но нам туда не надо было.

Улица Чапаева в моё время была довольно тихой и малоинтересной…