Февральско-мартовский Пленум ЦК партии в 1954 году принял решение «О дальнейшем увеличении производства зерна в стране и освоении целинных и залежных земель». Это было обусловлено тем, что в СССР стал нарастать дефицит хлеба. И я помню, как в 1952–1953 гг. на Ленинске мы с вечера занимали у магазина очередь за хлебом, дежурили всю ночь, чтобы утром оказаться в голове очереди и купить буханку хлеба.

Освоение целины осуществлялось по сценарию гигантских «народных» строек первых пятилеток, и как всё, что делалось в нашей стране по призыву партии и правительства. В Северный Казахстан со всех концов России, Украины, Белоруссии, Молдавии хлынули огромные людские потоки, техника, но в местах, куда ехали люди, не были созданы нормальные жилищные условия. Ни дорог, ни жилья. Люди на первых порах жили в палатках, в бараках. Между тем климат в Казахстане резко континентальный: летом может быть днём жара, а ночью холодно. Да что там летом? Осенние холода и зима приходили рано. Приходилось отапливать палатки и бараки во временных печках соломой и чем попало. Не надо забывать, что целина находилась в степи, деревья и кустарник массово здесь не росли.

Тем не менее предполагалось за три года распахать 13 миллионов га земли, а распахали на одном энтузиазме 42 миллиона га. Народ ехал добровольно: кто-то за «длинным» рублём, кто-то – в основном молодёжь – с романтическим задором. К этой кампании подключилась культура: пели о целине частушки, в 1958 году вышел фильм «Иван Бровкин на целине» как продолжение завоевавшего популярность в народе фильма 1955 года «Солдат Иван Бровкин» с Леонидом Харитоновым в главной роли. Композитор Родыгин в содружестве с поэтами создал цикл песен о целине.

Вот одна из них. Называется песня «Едут новосёлы»:

Родины просторы, горы и долины,

В серебро одетый зимний лес грустит.

Едут новосёлы по земле целинной,

Песня молодая далеко летит.

Припев:

Ой ты, зима морозная,

Ноченька яснозвёздная!

Скоро ли я увижу

Свою любимую в степном краю?

Вьётся дорога длинная,

Здравствуй, земля целинная!

Здравствуй, простор широкий,

Весну и молодость встречай свою!

Зашумят метели, затрещат морозы,

Но друзей целинных нелегко сломить.

На полях бескрайних вырастут совхозы,

Только без тебя немножко грустно будет жить.

Припев.

Ты ко мне приедешь раннею весною,

Молодой хозяйкой прямо в новый дом,

С голубым рассветом тучной целиною

Трактора мы вместе рядом поведём.

Припев.

Слова песни не выдерживают никакой критики. Музыка, правда, хорошая – задорная и духоподъёмная. Так и видишь, как по земле целинной лихо катят новосёлы, да ещё и с песнями. А их встречает морозная степь с метелями.

«Зимний лес» и степь. Где там лес? На многие километры «степь да степь кругом». Зимой по степи ещё можно проехать на санях, а весной такая распутица, что трактор, бывало, вязнул по самые дверцы в грязи. Да и на санях зимой не очень-то проедешь: метели, сугробы, морозы.

Широко известная русская народная песня. Её кто только ни пел в нашей стране:

Степь да степь кругом,

Путь далёк лежит,

В той степи глухой

Замерзал ямщик.

Страшное дело – буран в степи.

Интересно, а на чём по бездорожью должна приехать «молодая хозяйка» раннею весною?

И ещё: целина, она и есть целина. Тучная целина – уже не целина, а пашня, засеянное поле.

Но не будем придираться к словам песни. Так или иначе, если это правда, за четыре года переселилось 56 тысяч семей, на освоенных землях создано более 400 совхозов. Северная часть Казахстана получила название Целинный край, в 1962 году город Акмолинск переименован в Целиноград. В первые годы освоения целины собран хороший урожай. Как следствие этого, в столовых хлеб на столах стал бесплатным, на самом деле его цена была включена в стоимость других продуктов. Чисто пропагандистский трюк власти.

Но уже к 1958 году урожайность целинных полей стала вдруг резко падать. Случались уносящие верхний плодородный слой почвы пыльные бури, как результат разрушения растительного покрова и тонкого слоя почвы. Значительная часть распаханных земель стала непригодной не только для растениеводства, но и для традиционного местного скотоводства, которое здесь существовало раньше. На больших пространствах степь превратилась в пустыню. Начался отток населения в другие районы. Побежали и комсомольцы-добровольцы, ибо «с волками жить – по-волчьи выть» никому не хотелось…

Моя двоюродная сестра Галина в 1955 году после восьмого класса выкинула неожиданный финт и поступила на курсы механизаторов в родной Вознесенке, освоила трактор и комбайн и уехала в Казахстан, и вот что вышло из её «трудового энтузиазма».

Рассказывала:

– После окончания курсов нас, 17 человек, отправили в Актюбинскую область, в село Караулкельды. Заселили в двухэтажный кирпичный дом. В комнатах печки топились дровами, но дров не было, ходили за углём на железнодорожную станцию, километра за два от села. Климат резко континентальный. Печка быстро остывала. От ночного холода мёрзли и спали, не раздеваясь, часто в пальто и платках. Местные относились к нам хорошо, приглашали в гости, один раз пригласили на свадьбу. Так продолжалось месяца два: февраль и март. Нас отрядили работать на МТС – ремонтировать трактора. Техника была очень старая и часто ломалась.

Коренное местное население хлеб не сеяло. Разводили овец курдючной породы. Весной появлялась трава, но она была зелёной недели две, потом выгорала на солнце и засыхала. Поэтому эти две недели все аж по 18 часов в сутки работали на заготовке травы. Трактора с косилками ехали по степи, а следом шли работники и собирали траву в стога. Жили в вагончиках за 80 километров от села. Ели заплесневелую вермишель, ржавую селёдку, вялую картошку, пили тухлую воду…

Галина слегла с высокой температурой; местные медики решили, что у неё брюшной тиф. Все испугались заразы, увезли её в МТС, поместили в землянке, где не было за ней никакого ухода. Приходилось самой топить печку, одна сердобольная татарочка забрасывала ей в землянку дрова и оставляла холодную кашу. Галине становилось всё хуже и хуже. Один раз даже увидела в бреду, как над ней открылся потолок, и с неба на неё смотрел … Бог. Как бы благословлял её.

Наконец появился вызванный молодой врач, недавно окончивший мединститут. Он поставил диагноз: воспаление лёгких, плеврит и миокардит. Ввёл ей в грудную клетку иглу с отсосом и выкачал из плевры пол-литра гноя и всякой дряни. Настаивал послать родителям телеграмму, но Галина отказывалась: «мама испугается и умрёт». Врач её не послушал и телеграмму отослал…

Когда тётя Таня вошла в землянку, она не узнала дочь.

– Тут старуха какая-то лежит, – сказала она.

Как Галю довезли до Миасса, она не помнит. Но выкарабкалась и поправилась. Надо было съездить на целину получить заработок: 32 мешка пшеницы и 3 тысячи рублей. Получила, вернулась в родной дом в Миасс, устроилась работать в МТС, вышла замуж за механизатора – сверстника и в 1959 году родила сына.

Ну а теперь моя целинная история, не столь драматичная, как у моей сестры.

К началу августа 1959 года моя мама собрала меня в дорогу, и я заторопилась в Свердловск. Мы с нашим вторым курсом ехали по комсомольским путёвкам на целину. На химфаке предупредили, чтобы мы ничего лишнего не брали с собой, так как жить на целине придётся в полевых условиях. Выяснилось также, что и ехать к месту назначения в город Петропавловск будем в товарных вагонах без всяких удобств, поезд будет делать санитарные остановки вне станций, то есть в чистом поле. Нас это не смущало. Все настроены были по-боевому, и наши студенты-журналисты на паровозе повесили плакат:

«Долой унынье, лень и истерику!

По всем статьям перегоним Америку!»

Дело в том, что в 1957 году партией и правительством в массы был вброшен волюнтаристский (без всякого обоснования) лозунг «Догнать и перегнать США по производству зерна, молока и мяса».

В первом вагоне поехало наше начальство: штаб комсомола. Перед отправкой нас построили, «поотрядно» пересчитали в соответствии с заявленными списками, и дана команда: «По вагонам!» Вагоны были «телячьими», в них на полу лежало свежее сено, на котором мы со своими рюкзаками и разместились. Надо сказать, в пути нам было весело, никто не хандрил, пели песни, вволю отсыпались. Поезд останавливался в поле – цепочкой шла команда: «Мальчики направо, девочки налево!»

Не помню, сколько времени мы были в пути. Прибыли в Петропавловск, на большой площади состоялся митинг. Нас ждали уже грузовые машины. Было объявлено, что наш отряд едет в совхоз имени Олега Кошевого.

Приехали на место, разместили нас не в центральной усадьбе, а часть ребят и девчонок поселили на зерноскладе вблизи зернового тока, часть ребят увезли на полевой стан. Мы, девчонки, было запротестовали:

– Почему нас разделили? Мы тоже хотим в поле убирать хлеб!

Последовал короткий ответ: так решил штаб! Во-первых, на току тоже кто-то должен принимать зерно, и работы у нас, будет не меньше – в две смены по 12 часов в сутки. Во-вторых, на полевом стане будут трудиться всякие люди из других мест, и девушкам там лучше не находиться. Потом мы уточнили, какие это «всякие люди». Это – и приехавшие «за длинным рублём» с целью заработать во время уборочной страды водители машин. Это и заключённые, которых будут привозить на полевой стан из зоны заключения.

Нас познакомили с местными работниками из совхоза, в частности, с учётчицей, которая будет записывать в журнал сделанное нами, и в зависимости от результатов труда нам будет выплачена зарплата. Вот это да! Я-то думала, что мы, как «на картошке» в прошлом году, никаких денег не получим.

Стали устраивать свой быт. Питаться будем в столовой совхоза примерно за два километра отсюда. Жить будем вот в этом зерноскладе. Зашли в длинное-длинное здание зерносклада, увидели побелённые стены, на полу по обе стороны у стен толстые соломенные маты, на них лежат подушки, набитые соломой, и «солдатские» серые одеяла. Девчонки было опять запротестовали:

– С какой стати мы должны спать в зерноскладе вместе с парнями, хоть и из нашего студенческого отряда? А если нам надо помыться и переодеться?

– Переодеваться будете вон за той занавеской в углу, а ребята из вашего студотряда будут жить вместе с вами для вашей же безопасности. Вы хоть понимаете, куда вы приехали? Здесь пап и мам нет. И вообще, товарищи студенты, главное условие – соблюдать дисциплину, никаких выпивок и гулянок. Кстати, объявлен сухой закон во время уборочной. Если кого-то застукают пьяными, таких немедленно будут выдворять и отправлять туда, откуда приехали. Ну и ещё что? Воду вам будут привозить в цистерне, в зерноскладе будет установлен бак с водой. Для естественных надобностей за зерноскладом построен туалет – отдельно для ребят, отдельно для девушек. Если возникнут вопросы, обращайтесь к дежурному или старшему отряда…

Пишу в дневнике:

«Целина. Август 1958 года.

Ну вот, сбылось то, о чём я мечтала, – посмотреть своими глазами, какая она, целина.

Уборка ещё не началась, но всюду готовятся к ней, как к битве (немного по-газетному пишу, но это так на самом деле). Ещё вчера голубые, чистенькие веялки стояли в ряд на току. Сегодня их расставили по местам, провели к ним электричество.

Степь живёт. Колосья тяжелеют. Днём, да и вечером кажется, что степь безжизненна. Ровная гладь – и всё. И только гул машин, доносящийся и со степи, и из посёлка, говорит о подготовке к жатве.

Скорее бы она пришла! Хочется работать… Круглые сутки, как на войне. Выдержу ли? Не раскисну?

Выдержать! Не раскиснуть!»

Я нарочно привожу свои давние записи в дневниках без своей нынешней редакторской правки. Самой интересно увидеть себя в те годы, когда мне было 18 лет.

13 августа 1958 г.

«Нет, закат здесь не такой, как у нас на Урале. Ровный, мало красок. Блёклый цвет неба переходит на западе в розовый. Красноватое солнце. Я ожидала, что оно здесь будет казаться огромным, но оно обычное (или это только сегодня, надо понаблюдать).

Смотрю я на этот закат – и на душе становится спокойно, безмятежно. Нет охоты фантазировать, и вообще не хочется думать ни о чём.

Нет, на Урале закат особенный, какой-то таинственный. Краски чаще всего густые и каждый день разные, вернее, по-разному сочетаются.

Мне здесь нравится. Я как будто возвращаюсь к жизни, успокаиваюсь после того угара в голове и внутренней опустошённости, которые замучили было меня совсем в Свердловске. Но, пожалуй, мне надоест здесь жить долго. Я люблю Урал – свою родину; люблю по-уральски.

….Становится темно. Месяца нет сейчас. Ночи претёмные. В первую ночь мы, отойдя от зерносклада, заблудились и еле нашли его. Ночь, и только она, может скрыть влюблённых от постороннего глаза, деревьев тут совсем нет».

Читаю и улыбаюсь. О чём я думала тогда? Бедные влюблённые! Как они будут тут скрываться от посторонних глаз?

А в реальных условиях меня волновало совсем не это. Туалеты построены из толстых соломенных матов. Причём они – мужской и женский – были под одной крышей и разделённые одной толстой соломенной перегородкой на две половины. И кто-то уже провертел в перегородке отверстия. Зачем? Ясное дело – подглядывать, что делается на женской половине.

Ходить сюда в тёмное время суток было небезопасно. Фонариков мы не имели, был риск в темноте оступиться на досках и провалиться в общий ров, выкопанный на двухметровую глубину. Мы с девчонками приноровились ходить в туалет, когда было ещё светло, по двое или по трое. Одна из нас закрывала шалью или платком отверстия в перегородке, другая дежурила у входной двери, пока третья делала свои дела. Потом менялись. Но это потом, когда я достаточно обжилась и подружилась с девчонками. А на первых порах я уходила далеко в степь или после ужина в столовой на центральной усадьбе заходила в обычную уборную-будку на чьём-нибудь подворье. Там, между прочим, при дефиците досок и дерева не было городьбы вокруг домов и дворов местных жителей. Заходи в любую уборную.

14 августа 1958 г.

«День сегодня абсолютно такой же, как и вчера: и жара днём, и закат вечером. Работы сегодня не было, я заскучала.

Отчего я ни к кому не привязываюсь? Мне так необходим друг или подруга – настоящие, то есть такие, чтобы их внутренний мир был похожим на мой. Ну не похож абсолютно, а являлся дополнением моего. Подруги у меня есть, но не такие, и поэтому я чувствую себя одинокой.

У меня есть единственный друг, именно такой – это мой брат Женька, но я давно не получала от него писем».

«Чувствую себя одинокой» – это я прибедняюсь. Будучи студенткой уже второго курса, я перезнакомилась с однокурсниками и общалась со всеми, с кем хотела, вполне свободно. Но дневник мне был нужен порой для записей слишком интимных, порой просто поплакаться при плохом настроении.

17 августа 1958 г. «Вчера нам, восьмерым химикам, выпала честь выгрузить на току первые 102 тонны пшеницы. Итак, битва за хлеб началась примерно с двух часов дня, хотя в поле она началась с утра.

Именно битва, а не что-нибудь иное. В 2 часа дня на горизонте с южной стороны поднялись клубы пыли (дул ветер, но слабый). Со стороны пыль казалась дымом. Пыль появилась от идущих одна за другой машин. Нам поручили разгрузку зерна с машин. Мы работали до 12-ти часов ночи. Пшеница горячая и крупная, сыпалась из-под наших лопат с таким же характерным шумом, какой бывает на берегу озера от трения галек».

Мои сравнения уборки урожая с битвой за урожай не новы. «Битва за урожай» – это газетный штамп тех лет, но важно то, что всё это я увидела сама. Когда на ток приходила очередная машина с зерном, водитель открывал задний борт кузова, надо было забраться в кузов и деревянной лопатой двигать зерно к краю кузова, и зерно сыпалось на землю, образуя солидную кучу. По инструкции запрещалось открывать все борта кузова, чтобы ускорить разгрузку, так как при этом зерно могло попасть под колёса отъезжающей машины, а это было недопустимо: зерно живое, давить его колёсами было нельзя.

Наш непосредственный начальник на току, завскладом Сашка из местных, несмотря на сухой закон, был в вечном подпитии. В наших глазах он не ровня нам по возрасту – мужичок этак уже за 30 лет от роду, то есть не первой уже молодости, казался недалёким и совсем ещё не взрослым, поэтому за глаза мы называли его Сашкой.

По разным причинам машины с зерном приходили с поля не каждый день, и Сашка дал нам задание огородить ток. Как только на току появились кучи зерна, из усадьбы к нам пожаловали незваные гости: телята, коровы и разная прочая домашняя живность. От них и потребовалась ограда. Для начала на равных расстояниях надо было выкопать ямы и в них врыть деревянные столбики, на которые уже парни будут накручивать толстую проволоку и тянуть её в несколько рядов от столбика к столбику.

Мы с усердием взялись за дело. Земля была твёрдой, приходилось долбить её ломом и лопатой. Но мы пыхтели и работали без нытья. К вечеру закончили работу лишь на одной стороне прямоугольного тока. Уселись в лучах заходящего солнца отдыхать. Пришёл наш Сашка-бригадир, посмотрел и присвистнул. При этом непонятно сказал зачем-то:

– Эх, волны дунайские!

И добавил:

– Девки, что же вы так криво всадили колья в землю? Почему не все одинаково вертикально? В деревне, небось, видели, как это делается?

В довершение нашего конфуза, явившийся из усадьбы чей-то бычок почесал о столбик свой лоб, и столбик тут же рухнул. Мы выкопали неглубокие ямки, надо было глубже ставить столбик и потом тщательно утрамбовать вокруг него землю, чтобы он прочно стоял и не падал.

На другой день пришлось переделывать всю нашу работу. К счастью, ребята в тот день были свободны и помогли нам.

21 августа 1958 г.

«Работы нет. Сегодня решила не завтракать, чтобы поспеть к распределению нарядов на работу».

Во как хотелось работать и не сидеть без дела. Впрочем, дело находилось. Завскладом Сашка дал нам новое задание – оштукатурить весовую, выстроенную вдалеке. Весовая – это небольшое помещение под крышей, куда заезжала грузовая машина с зерном, прежде чем отправиться к нам на ток. Там тётка-весовщица взвешивала машину с зерном и порожняком после разгрузки на огромных врытых в землю весах-платформах. В поле весов нет, а собранное зерно надо взвешивать, чтобы потом подсчитать урожайность с одного гектара поля.

Ну и вот нам привезли дранки, молотки и гвозди, глину, воду и ёмкость для замешивания глины. Набивать дранку я умела и охотно взялась выполнять эту часть работы. Девчонки замесили глину, и за день мы весовую оштукатурили.

23 августа 1958 г. «Сегодня работали ночью. Мне пришлось кидать кучи зерна с одного места на другое. Вначале я расстроилась, потом настроение поднялось, и я запела. Спать ни капельки не хотелось. Я увидела рассвет. Только ничего особенного не увидела. Красиво, правда.

Я не раскисаю пока – это главное. Хочется жить, потому что стоит жить. И совсем не зря, прежде всего для нас же самих, нас послали сюда».

Правильно называть мою работу не «перекидывать зерно из кучи в кучу», а «провеять зерно». Зерно с поля поступает с травой и мусором, бывает влажное. Оно живое, и если влажное, то через некоторое время куча изнутри начинает саморазогреваться, а зерно обугливаться. Чтобы этого не случилось, нужно зерно провеять. Без веялки я бы сдохла, пока деревянной лопатой перекидала зерно из огромной кучи. А норма за смену 20 тонн для одного человека. И я не сдохла. Веялка работает от электричества. Моя задача подтащить транспортёр веялки к куче неочищенного зерна и включить электромотор. Зерно захватывается, ползёт по транспортёрной ленте вверх и выбрасывается в воздух. Летит широкой дугой и падает в новую кучу. А я стою у неочищенной кучи зерна и подгребаю зерно деревянной лопатой к захвату транспортёрной ленты. Зерно сыпучее, это не земля или глина. Перекидала кучу, нажала на кнопку, выключила электромотор, транспортёрная лента веялки остановилась. Только и всего.

Пока тепло и сухо, очищенное зерно так и лежит на току. Как схлынет страда в поле, зерно с тока отправят на зерносклад, но и в зерноскладе его периодически проверяют, не горит ли оно в массе. Главное, чтобы оно лежало сухим. Не дай Бог, крыша зерносклада дырявая: во время дождя вода попадёт в зерносклад, и зерно намокнет. Я сама видела, как в одном из зерноскладов недоглядели и зерно частично обуглилось. Был скандал. Составили акт о порче зерна. Виновных наказали. И наш завскладом Сашка периодически ходил и бдительно сам проверял, в каком виде хранится у него зерно до тех пор, пока его не увезут на элеватор.

25 августа 1958 г. «День начался обычно. Вчера опять не было работы, так что я отсыпалась и читала. Получила из дома письмо.

Вечером мы собрались отпраздновать дни рождений Люси Долгих, Люси Таракановой и Раи. Вина было совсем немного, поэтому мы не напились. Пели, танцевали, дурачились.

(…) Ночью все пошли работать, а мне опять нечего делать: машина моя не тянет, надо вызвать ремонтника и починить. Я только улеглась спать, как вдруг заскакали ребята. Крики. Я выскочила из зерносклада. В посёлке горел дом. Побежали с Надей туда. Свет огромного костра бил в лицо. Кроме этого костра, ничего не было видно. Я два раза свалилась в глубокую канаву, зашибла ногу. Около горящего дома – много народу, но никто не суетится, не кричит. Мы прибежали поздно. Все вещи – до последней полки – успели вынести, и теперь люди смотрели, как огонь съедает толстые брёвна (крыша уже сгорела). Минут через пятнадцать приехали машины с водой. Вода усилила разрушение. Клубы бурого дыма поднимались вверх. Треск, шипение. Хорошо хоть не было ветра. Нам стало скучно смотреть, и мы пошли домой. Вёл меня в полной темноте Юра Потапов. Он совсем не бука, каким его считают девчонки».

Юра Потапов – мой однокурсник. Ребят на нашем курсе было всего десять человек, мы, девчонки, присматривались к ним, они – к нам.

С нами работали две девушки – Рая и Надя. Они приехали по комсомольской путёвке, но жить тут уже не хотели. Летом есть работа, а зимой что делать? Хотели уехать с нами в Свердловск и попытаться поступить в какой-нибудь институт.

Вообще семейные люди здесь ещё оставались и жили, но комсомольцы-добровольцы, поработав год или два, сбегали.

2 сентября 1958 г. «Утро. Работала две смены. Усталости не чувствую. Норму перевыполнили. Это сделано в честь 1 сентября. 11 лет назад я впервые пошла в школу, а два года назад начала учёбу в последнем классе. Жизнь впереди, но никогда не повторится этот славный день – 1 сентября. Чем дальше уходят прошлые школьные деньки, тем острее тоска по ним. Как хочется снова сесть за парту! Поскорее бы начались занятия в университете».

Две смены – это почти сутки. А почему усталости не чувствовала? Да машины днём приезжали на ток одна за другой, а ночью на току тихо. Я забиралась в кучу зерна и спала. Если ночью приезжала машина с зерном, водитель расталкивал меня, и я лезла в кузов сгребать зерно.

Бывало, водитель спешил с разгрузкой, чтобы сделать за смену больше рейсов и заработать больше денег. Поэтому, если водителю казалось, что я медленно работаю, он подбадривал меня беззлобными матюками, а потом, потеряв терпение, вскакивал в кузов, выхватывал у меня лопату и сгребал зерно сам.

3 сентября 1958 года.

«Прочитала несколько дней тому назад первый том «Саги о Форсайтах». Несмотря на большой объём книги, читалась она легко. Кому как, но мне она определённо нравится. Больше всего мне запомнились Ирэн и Джон. Ирэн очень похожа на Анну Каренину, только в Анне больше решительности и, если так можно выразиться, трагизма.

Ну, мне некогда писать много, а эта книга рождает много мыслей, и в основе книги лежит бунт против собственности, раскол среди буржуазии.

Поспешим на работу. Просто не верится, что позавчера я перекидала за смену 40 тонн зерна, выполнив норму на 200 процентов».

На целину я взяла книгу потолще, помня, как я маялась без чтения в деревне Воинково в прошлом году и читала пожелтевшие страницы журналов, наклеенных вместо обоев на стены в доме бабки Федоры. Хотела взять все четыре тома «Саги о Форсайтах», но девчонки-однокурсницы обсмеяли меня: ты, де, работать едешь или книги читать? Но «Сага» мне пригодилась. В дни, когда работы не было, я брала телогрейку, банку сгущёнки, булку хлеба, бутылку воды и уходила в степь. Ложилась на телогрейку и читала. Погода была уже не жаркой, и я не боялась перегреться и обгореть на солнце. Ну а пропустить обед в столовой не было для меня большой потерей. Кормили нас в столовой не Бог весть как, и мы на наших самодеятельных концертах для тружеников села пели сатирическую частушку:

На столовское меню погляди, дружище:

Каша пшёнка, каша гречка, чай, чаёк, чаище!

Местное начальство приняло к сведению наши претензии к столовой и предложило комсомольскому штабу студотряда: мы вам выпишем продукты, а вы готовьте сами себе еду. Стоимость продуктов вычтем из вашей зарплаты. Надо сказать, в нашем штабе был человек, который отслеживал все наши расходы, вёл денежную документацию и по возвращению в Свердловск должен был отчитаться перед университетской бухгалтерией. Я была настолько по-детски наивной, что всего этого не знала. Приехала, работаю – до остального мне нет дела, хотя время от времени у нас устраивали собрания, на которых решались какие-то проблемы. На таком собрании выбрали из числа добровольцев «группу кашеваров». Оплачивать их труд будем сами из той суммы, что заработаем сообща. Студотряд отделился от столовой, питание явно стало качественным. «Кашевары» готовили суп из тушёнки, второе блюдо разнообразили – в ход шли не только крупы, но и вермишель, картошка. И овощные блюда на второе готовили. Чай был настоящим чаем, без посторонних запахов от плохо вымытых чайников и стаканов. И не всегда был только чай. И компот, и какао были в меню. Конечно, это не ресторан, смета на питание была составлена экономно и без изысков.

Сгущёнку себе я покупала в магазине на центральной усадьбе. Конфет в продаже не было. Мне не хватало сладкого, и я наворачивала хлеб со сгущёнкой. Кое-какие деньги на целину я взяла.

4 сентября 1958 г.

«Хороший парень. Лицо чистое, глаза голубые, ясные. Вчера он опять приходил к машине. Дурачились. Мне с ним удивительно легко. Я не чувствую скованности, какая бывает у меня обычно, когда я разговариваю с мало знакомыми ребятами или с такими, которые признаются мне в любви, если не словами, то взглядами.

Вообще и этот парень не скрывает, что я ему нравлюсь. Говорит:

– На Урале все девушки хорошие.

Называет меня Люсей Уральской (почти как Ник зовёт меня Уралочкой).

Что бы там ни было, а Ник мне ближе, хотя я так и не знаю, люблю ли я его по-настоящему. Что же мне делать с самой собой?»

Парень этот приехал на целину, как и Надя с Раей, по комсомольской путёвке. Был он простоватым, добродушным, поэтому и лёгким в общении. Надя и Рая называли его между собой «Лёшей с водокачки». Видимо, он работал на водокачке. Но этот Лёша для меня не был «Гавриловым» (как в фильме «Любимая женщина механика Гаврилова»). Я постоянно думала о Николае – он был для меня «Гаврилов», с ним сравнивала всех ребят, с которыми знакомилась.

5 сентября 1958 г. «Странный сон мне сегодня приснился. Собственно говоря, я ничего не видела, а только чувствовала. И настолько ощутимо всё было, словно не во сне, а наяву. Тем более что я вскоре проснулась и лежала в полной темноте без сна.

А чувствовала ночью вот что:

Кто-то меня поцеловал, и я чуть не задохнулась. При этом моё лицо царапало что-то колючее, как будто ко мне прижалось небритое лицо. Я схватила чью-то голову за волосы (волосы были жёсткие) и оттолкнула её от себя.

Всё казалось таким реальным, что теперь сомневаюсь, а во сне ли это было? Может, это подушка, набитая соломой, кололась? И задохнулась я оттого, что лицом уткнулась в подушку? Остальное добавило одурманенное сном сознание.

Ночью свет в зерноскладе не горел. Я проснулась – ничего не видно было. А главное, я снова заснула. Сплю я обычно очень крепко.

Сейчас мне смешно. Утром девчонки заметили, что я всё время улыбаюсь. Так и не поняла, во сне кто-то меня поцеловал или наяву? Но кто?»

Вполне возможно, что кто-то из ребят в полной темноте нечаянно заполз на нашу девичью сторону. А может, кто-то решил похулиганить. На другой день я присматривалась ко всем небритым парням, но так и не вычислила, кто из них мог приползти ко мне ночью. Решила, что в ночном происшествии «виновата» колючая подушка, набитая соломой.

6 сентября 1958 года.

«Ездили в шестую бригаду с концертом-халтурой. Жуть! Ну какая я – артистка?»

В Свердловске, когда формировался студенческий отряд, была создана концертная группа. И почему бы не поучаствовать и мне? Что-то толкало меня в самодеятельность, хотя всегда испытывала страх перед сценой и публичными выступлениями. Боялась опозориться, боялась забыть слова от волнения. И всегда так было: вначале куда-то включусь, потом начинаю сомневаться: «Зачем включилась?»

Выступали мы не в клубе, а на свежем воздухе. Сценой служил кузов грузовика с откинутыми бортами. К кузову приставлена лесенка, по которой «артисты» взбирались на грузовик. Ребята помогали нам, девчонкам. Зрители стояли, сидели, лежали на земле – кто как хотел, так и устроился.

Мы с однокурсницей Люсей Таракановой решили петь дуэтом. Аккомпанировал нам однокурсник Игорь Лесунов на своём баяне. У Люси нежное сопрано, пела высоким чистым голоском. А я вторила ей «в терцию» более низким. Выбрали одну тягучую лирическую песенку, конечно, о любви. Помню припев: «Выйдет – не выйдет хороший ко мне? Встретит – не встретит, хожу как во сне». Название песни из-за давности времени забыла, но интернет помог вспомнить. Песня называется «Гордыня» – про гордую девушку, которая сказала своему парню: «Не хочу тебя встречать», а сама мучилась, зачем сказала. Ну прямо о моих взаимоотношениях с Николой!

Люся пела ещё и соло две песни на английском языке, выученные в детстве.

Прежде чем поехать в шестую бригаду, наша группа репетировала концертные номера на току. Кто-то из студентов заявлял, что прочтёт стихи на концерте без репетиции. А певческие номера без репетиции невозможно исполнять на концерте. Игорю Лесунову надо было под наши с Люсей голоса подобрать тональность, а нам с Люсей выбрать момент, где мы начинаем петь после проигрыша. И мой второй голос должен складно сочетаться с Люсиным сопрано. Режиссёров у нас не было, мы сами всё готовили, поэтому в дневнике я самокритично назвала наше выступление халтурой. Однако публика нас хорошо принимала и хлопала. Скучно было жить местному населению без музыки и радио. Наша учётчица, узнав, что мы с Люсей собираемся петь в рабочей своей одежде, в страшных и толстых штанах и невзрачных кофтах, принесла для меня своё крепдешиновое платье весёленькой расцветки и туфли на каблуках. Люся из своего дома платье на целину захватила, и туфли у неё, хоть и не на каблуках, были приличные. И Люся была выше меня ростом. Платье учётчицы было широковато, я подпоясала его пояском, чтобы оно не болталось как на вешалке, ну а туфли, влезая по лесенке на грузовик, я потеряла. Мне их подали снизу, я обулась, а когда пела, боялась переступать ногами и слететь с каблуков. Да нормально прошёл концерт! Игорь ещё и сам играл на баяне попурри из вальсов. Некоторые из публики стали танцевать и кричали Игорю: «Ещё играй»!

8 сентября 1858 г.

«Во сне получила письмо от Жени. Когда же это произойдёт на самом деле? Я давно уже не получала от него писем».

А брат не знал, что я уехала на целину, и писал мне в Свердловск.

В сентябре с каждым днём погода разворачивалась на осень. Дули холодные ветра, гулять особо не хотелось. Чтобы мы совсем не одичали, наш комсомольский штаб изредка договаривался с местными работниками культуры, и к нам прямо в зерносклад въезжала кинопередвижка и показывала фильм. Экраном служила стена в побелке. Зрители перемещались к противоположной стене. А когда на зерноскладе стало холодно, нас, девчонок в первую очередь, переселили в тесный клуб в посёлке. И там, лёжа и сидя на полу и сдвинутых стульях, мы смотрели какой-нибудь фильм на настоящем экране.

Не записала в дневнике об одном происшествии, сильно напугавшем меня. Днём, если светило солнце, в степи было ещё тепло. Если я работала в ночную смену, то днём уходила с книжкой в степь, ложилась на телогрейку, читала, а то и дремала. Проснулась, огляделась и от ужаса впала в ступор: вокруг меня в небольшом отдалении на пригорке грелись на солнышке спутавшиеся в клубок змеи! Хорошо хоть на меня, спящую, не заползли. Почему их раньше не замечала?

Встала, осторожно стала выбираться из «змеиного места». Я знала, что змеи сами не нападают, важно не потревожить их.

Оказывается, перед наступлением холодов змеи повсеместно выползают ненадолго из нор и, так сказать, греются напоследок. Называется это явление в природе «змеиный шабаш»… Больше я в степь не ходила.

20 сентября 1958 г.

«Работа близится к концу. Душой, сердцем я уже дома…. Холодно. Сегодня выпал снег. Утром была метель. Если бы работать по-настоящему, то я бы ничего не имела против житья здесь ещё какое-то время. А нас кидают с места на место, машины ломаются. Положено работать 12 часов, а мы работаем самое большее 6 часов, а остальное время бродим по току на колючем ветру. Какая-то неразбериха, и чем ближе к концу, тем больше она. Скорее бы домой! Это у нас у всех на уме. Основное мы сделали».

Один раз мы с девчонками чуть не угорели. Работали в ночную смену, машины не приходили, стало очень холодно. Кому-то в голову пришла «умная» мысль: а давайте пойдём спать вон в ту хибару – там дизель включён, работает на солярке, и там тепло. «Хибара» – это техническое помещение, в котором действительно стучал дизельный генератор – давал электричество для машин на току. Улеглись мы там прямо на полу, угрелись, кто-то заснул, я не могла заснуть, от запаха солярки у меня разболелась голова. Прибежал дядька, обслуживающий дизель, матерясь, растолкал нас:

– Девки! Ведь вы тут угорите насмерть! Нашли место, куда лечь спать.

Выгнал. Меня тошнило, кого-то и вырвало.

С наступлением осенних холодов появились заболевшие, чихающие и кашляющие, и наше комсомольское начальство озаботилось о нас. Со дня нашего прибытия в посёлке специально для нашего отряда устраивали «банный день». Мылись поочерёдно: в один день девчата, в другой – ребята. Теперь же баню можно было посещать чаще, договаривались с местными и нам давали время. И мы не столько мылись, а больше отогревались в осенюю непогодицу. Банщик, топивший баню, время от времени заглядывал из котельной в окошечко в помывочное отделение и видел нас, голых. Вначале нас это возмущало, мы высказывали свои претензии, мол, подглядывает, такой-сякой, а банщик нам отвечал: «Нужны вы мне! Что я голых баб не видел?» Дело в том, что помывочное отделение отапливалось горячим паром, пар из котельной, открыв вентиль, впускал банщик, он же следил за температурой, чтобы не сварить нас. Ну и мы привыкли. Один раз мы с девчонками раздевались в бане, как вдруг к нам вломились местные мужики. Мы заверещали, но мужики ничего плохого не замыслили, они просто перепутали день, когда им можно было мыться.

21 сентября 1958 г.

«Несколько дней назад мы с Надей стащили у «Лёши с водокачки» роман «Сильвия» Синклера. Сейчас я читаю его. Бросала и снова принималась читать. Бросала, потому что при чтении у меня растёт досада (подобное уже было, когда читала «Индиану» Жорж Санд). Я читаю и почти наперёд знаю, что будет дальше. Сентиментальщина.

Боже мой! Какое было время! Иные женщины жили в роскоши, но им не позавидуешь, даже если бы они считали себя счастливыми… Впрочем, я опять вдаюсь в обобщения, а мне не хочется этого делать. Книгу я ещё не прочла.

«Жизнь коротка, а грядущее неизвестно. Женщина цветёт только один раз и надо уметь использовать этот короткий миг цветения. Задача женщины в том, чтобы быть центром всех интересов и событий, а чтобы достигнуть этого, надо уметь влиять на мужчин и покорять их себе. Говорят, что мужчины ложные и даже странные существа. Это заблуждение. Управлять ими совсем нетрудно. Наоборот, очень легко. Горе лишь в том, что большинство женщин приступает к своей задаче со слепыми глазами вместо того, чтобы пользоваться мудрым опытом, который пол их накапливал веками». «Щит женщины – это невинность. Важнейший способ рассеять сомнения мужчины – это говорить ему правду. Тогда можете быть уверены, что он вашим словам не поверит…» «Женщины нашего рода славятся умением держать под башмаком своих мужей, они даже никогда не скрывали этого. И слышала от деда вашего, что мужчине даже хорошо быть под башмаком, только бы башмак этот был хорош».

Выписала из романа и думаю: какая гадкая и смешная философия!

Вот и выписки из книги сделала на тему «как управлять мужчиной». Взаимоотношения полов – мужского и женского – в то время для меня были самой притягательной темой. Мне предстояло стать женщиной. Какой женщиной я стану? Каким специалистом буду или стану ли я учёным не так важно. Важно стать Женщиной.

Как же я ещё по-детски многое из взрослой жизни воспринимала! Но и старалась сравнивать и сопоставлять жизнь литературных персонажей со своей жизнью, теперешней или которая мне ещё предстоит. Делаю какие-то выводы для себя.

Я уже была в том возрасте, когда меня не могли не волновать взаимоотношения противоположных полов – мужчин и женщин – их интимная жизнь, и эта сторона жизни меня пугала. Пугала, как я считала, грубая и безобразная её составляющая. С ранних лет я слышала матерные слова и понимала, что они обозначали, а в книгах мужчины и женщины занимались ЭТИМ же самым, и к ЭТОМУ их неудержимо влекло. Почему так?

Почему интимная связь мужчины и женщины может быть в одних случаях прекрасной и возвышающей, а в других низменной и животной?

Почему девушки стремятся выйти замуж, но в русском фольклоре свадебные песни подружек невесты всегда такие печальные?

Помню, ещё в школе я прочитала роман «Жизнь» Мопассана. Почему мать героини романа Жанны, её служанка Розали, смущённый отец накануне первой брачной ночи Жанны плачут и не находят себе места? Ведь они так хотели, чтобы Жанна обвенчалась с успешным Жюльеном, а Жюльен обещал Жанне сделать её счастливой? Одна коротенькая фраза в описании первой брачной ночи невинной девушки Жанны и опытного её партнёра Жюльена вызвала у меня чуть ли не приступ рвоты. Фраза была такая: «по её ноге скользнула другая нога, холодная и волосатая». Бррр!

26 сентября 1958 г.

«Тут на целине какой-то странный народ, особенно мужчины. Пьянствуют, несмотря на сухой закон. Нет водки – пьют неочищенный спирт, одеколон, гонят самогон. Развязны до ужаса. Не все, конечно, но большинство, а может быть, половина.

Дела идут здесь не совсем блестяще. 50% хлеба лежит в поле в валках. Нам предстоит убрать 30 га картошки и свёклы, только потом можно ехать домой.

Меня записали в передовики. А что, собственно, я сделала? Работала я добросовестно, пока была работа. Но часто было так, что её не было. Вот и сейчас каждую ночь выходим на работу – и ничего не делаем. На току просто делать нечего. Основную работу мы сделали. Так что хочется одного – поскорее уехать домой. Вот только покончим с картошкой.

Домой… Вначале в Миасс, потом в Свердловск.

Мне здесь нравилось до тех пор, пока всё кипело, но не сейчас…»

Однажды я зашла в магазин за сгущёнкой. В сельском магазине продавались и продукты, и кое-какие промтовары. Время дневное, большинство людей на работе. Кроме продавщицы и мужчины-работяги, никого. Продавщица выставила на прилавок все одеколоны, какие были в продаже. Мужик выбирал, что купить. Выбрал самый большой подарочный набор в коробке – одеколон и духи «Ленинград». Пузырёк с одеколоном вытянут высотой почти с водочную бутылку, хотя ёмкость его намного меньше.

Решив по своей наивности, что он покупает кому-то подарок, я влезла со своими советами:

– Вы знаете, одеколон и духи не надо покупать по принципу, чем больше объём пузырька, тем качественней они. Наоборот, одеколон и духи долго сохраняют на одежде запах, если они в небольших пузырёчках ценой подороже, они имеют стойкий запах. Одной капельки хватает, чтобы надушиться. И душиться надо так: по капельке за ушами и капельку у ворота…Если вы хотите сделать подарок женщине, купите лучше вот эти духи «Белая сирень». Она будет довольна.

Дядька посмотрел на меня, как на дурочку. Ничего не сказал. Достал из кармана деньги, скатанные в шар размером с детский мячик, отлепил несколько банкнот и отдал продавщице.

Я удивилась, как небрежно обращается с деньгами дядька. Моя мама каждую денежку бережно разглаживала и складывала бумажку к бумажке стопочкой. И я опять вылезла с вопросом:

– Как вам не жалко денег, вы их закатали в шар? Ведь это большие деньги, вы их заработали для семьи, наверное?

– Да вот не жалко, девочка. Мне так удобно их в кармане держать. Их же нигде не оставишь тут – своруют. Всё своё ношу с собой…

После этого моего визита в магазин меня осенило, почему стаканы в столовой пахнут одеколоном. До этого считала: может, дезинфицируют их таким образом, моют с одеколоном? А это работяги пьют из стаканов одеколон, и после мытья стаканов стойкий запах одеколона остаётся.

28 сентября 1958 г.

«Снова чёрные силы

Роют миру могилы»

«Американцы явно хотят втянуть нас в войну, только они боятся нас. И правильно боятся. Но лучше не надо войны! Сколько напрасных жертв! В этой войне потери будут не столько в армии, сколько среди населения.

Умереть с оружием в руках – это почётно и не страшно. Страшно умереть просто от бомбы, упавшей на дом. Страшно, что страдать будут наши матери, дети и старики.

Нет! Не надо войны! О, если бы подлые янки слышали гневные протесты миллионов людей! Впрочем, они слышат и потому боятся, тем более что испытали силу этих протестов на Ближнем Востоке».

Наши комсомольские вожаки обязаны были периодически рассказывать нам о том, что творится в мире и в нашей стране. И этот мой выпад против «подлых янки» явился следствием проведённой политинформации.

2 октября 1958 года. «Хорошие люди тут есть. Это – главный агроном Анатолий Иванович. Предан своему делу, очень принципиален, справедлив и смел. Рассказывали, как он недавно гнался за шофёром, который тайно увёз целую машину зерна со склада. Это было тёмной ночью, кругом степь. Шофёр мог оказать сопротивление, но агроном не боялся этого. Он заставил его остановиться, отобрал права, записал номер машины и отконвоировал машину до элеватора, где шофёр сдал зерно.

Агронома все уважают, но он терпеть не может людей типа Сашки, нашего завскладом, именно Сашки, хотя он взрослый человек. Не может терпеть, что Сашке дела нет до зерна. Горит зерно, мокнет под дождём – ну и пусть».

Анатолий Иванович, может быть, спас меня от насильников. Нам, девчонкам, не раз говорили, чтобы с незнакомыми мужчинами мы не общались. Народ тут всякий. Один раз я отправилась на центральную усадьбу в магазин – напомню, за два километра примерно от зерносклада, где мы жили. Уже темнело. Дорога раскисла от недавно пролившегося дождя. Грязь тут особенная – она налипает на обувь плотными комками, отчего обувь становится тяжёлой и прилипает к дороге. Идёшь, как в колодках, еле отрывая сапоги, наровившие сняться с ноги. Меня догнала грузовая машина. В кабине два дядьки: водитель и его спутник. Водитель открыл дверцу, сказал:

– Девушка, садитесь. Мы вас подвезём. Грязь-то какая на дороге, ножки свои запачкаете.

Дядьки показались мне симпатичными. Не долго думая, залезла в кабину. Причём спутник водителя помог мне сесть, и я оказалась в серёдке, зажатая с обеих сторон.

Едем, дядьки балагурят, один даже песню запел. Вдруг на дороге перед самой машиной возникает Анатолий Иванович. Требовательным жестом рук остановил машину, выдернул меня из кабины, отругал мужиков. Они газанули и уехали. Анатолий Иванович стал ругать меня:

– Ты соображаешь, к кому ты села? Один отсидел за изнасилование, другой за кражу! В прошлом году такую же девчонку кто-то увёз, нашли её в степи убитой…

5 октября 1958 года.

«Приближается день отъезда. Ох, скорее бы!»

До уборки картошки со свёклой дело не дошло. Выпал снег, стало холодно. Зерно с тока давно вывезли на склад. Нам дана команда: готовьтесь к отбытию. При подсчёте наших заработков выяснилось, что нас крупно хотели надуть. Комсомольский штаб устроил скандал: мол, у нас всё записано, кто сколько работал, сколько затрачено на питание. Вся наша комсомольская братия заволновалась, потому что местное начальство стало нас уговаривать:

– Мы вам всё заплатим примерно через месяц, до последней копейки пришлём в Свердловск. Сейчас мы должны в первую очередь рассчитаться с водителями, которые завербовались на время уборочной. Их дома ждут семьи. Ну, будьте сознательными комсомольцами. Нет пока денег для выплат вам, понимаете ли.

Комсомольский штаб проявил настойчивость:

– Мы не уедем, пока не заплатите! А не заплатите, у вас будут неприятности!

А я как увидела в ведомости, сколько я заработала, аж обалдела: 300 руб-лей, да таких денег у меня никогда не было! И учётчица, которая благоволила почему-то ко мне, шептала:

– Люсенька! Я тебя не обидела. Ты за смену 20 тонн провеяла зерна, а я тебе писала 40. Пожалела тебя молоденькую, хотела, чтобы ты заработала денежек.

Но когда стали проверять финансовую документацию, то выяснилось, что никому из нас лишнего не приписали, а вот не додали каждому в оплате – это факт. Ведь мы трудились иной раз и по две смены, не уходя с территории тока, и делали то, что не обязаны были делать по договору (например, штукатурить весовую или делать ограду вокруг тока, и эту работу нам не зачли). Мы приехали урожай убирать, а не стены штукатурить.

Кстати, и очень честный и порядочный агроном Анатолий Иванович, с характером борца за справедливость, подтвердил, что на целине борются с приписками и неоправданным расходованием денежных средств. Выделили в прошлом году деньги на строительство коровника, который так и не построили, а выделенные деньги куда-то испарились. До сих пор разбираются. И приписки в ведомостях тут имеют место. Воруют!

Главный итог моей работы на целине не заработок за два месяца в 300 рублей, хотя в деньгах я постоянно нуждалась. Главный итог – я приобрела подружек, я перестала ныть и хандрить. Удивительно, но тогда в планах будущей жизни деньги никогда не стояли на первом месте. Кто-то жил лучше, кто-то хуже, но в целом жили одинаково и верили, что в будущем мы будем жить лучше, потому что у нас будет работа, и от нас самих будет зависеть, как мы будем жить, и потому что политика партии и правительства направлена на улучшение жизни людей. Мы в это верили. Нас так воспитывали.

Особенно близко я подружилась с Люсей Таракановой, поющей моей подружкой, и мы на пару с нею голосили на концертах нашей студенческой самодеятельности. Среди других моих подружек, таких же уральских, как и я, Люсенька отличалась необычной биографией. Она родилась в китайском Харбине! Собственно говоря, он был не совсем китайским. Строили его русские рабочие, и возник он в 1898 году как станция на Китайско-Восточной железной дороге (КВЖД), которая позволяла спрямить путь из Читы в русский Владивосток. В городе действовали русские законы, администрация была полностью русской, охраняли Харбин тоже русские войска. От кого охраняли? От китайских набегов. До 1903 года только 16% жителей городка были азиаты. Периодически случались конфликты русских с китайцами. После переворота 1917 года в Харбин переселились сотни тысяч русских эмигрантов, и в 1924 году здесь насчитывалось 26 православных церквей, существовала целая сеть средних школ и 6 высших учебных заведений. Ещё в 1920 году китайскими властями были ликвидированы экстерриториальные права подданных Российской империи, а бывшая полоса отчуждения КВЖД была преобразована в Особый район Восточных провинций. Во время Гражданской войны под натиском Красной армии сюда хлынул поток остатков Белой армии, в составе которой были офицеры и солдаты всех родов войск. И среди них оказался молоденький 17-летний боец Александр Тараканов, будущий папа Люсеньки. Он был родом из Уфы, имел за плечами три класса церковно-приходской школы. Ни о какой революции не думал, призвали в армию на службу, и домой в развороченную Россию не смог уже вернуться. А Люсина мама оказалась в этом городе ещё раньше. Она родилась в Вильнюсе, ей было 7 лет, когда её родители эмигрировали сюда в годы Первой мировой войны (1914–1918). Люсина мама здесь окончила русскую гимназию, пела хорошо; своим певческим голосом Люся обязана генам своей мамы. Я знала Люсенькиных родителей уже в Свердловске, называла их дядей Сашей и тётей Олей. И надо рассказать, как они оказались в Свердловске.

В 1949 году образовалась Китайская народная республика, пошла по социалистическому пути развития. И хотя мы тогда пели «Русский с китайцем – братья навек», Харбин полностью отошёл к Китаю, русским было предложено выбирать место жительства по желанию.

До 1955 года семья Люси – родители, сын Георгий и Люся – жили в Харбине. Люся окончила 8 классов. Училась хорошо. Рассказывала, что её дяди эмигрировали в Австралию, семья её школьной подружки – в Южную Америку, а их семья пожелала вернуться в Россию, и конкретно им порекомендовали жить в районе Акмолинска, участвовать в освоении целины. Ох, трудно там жили! Но детям надо было учиться, родители Люси с помощью знакомых переехали в Челябинск, сняли там комнату. В Челябинске Люся окончила школу с золотой медалью. Как и я, прошла собеседование и поступила на химфак университета в Свердловске. Ничего китайского в ней «близко не сидело». Мы удивлялись только, как ей удалось окончить школу так блестяще. Она говорила: «В Харбине я училась в обычной советской школе по такой же советской программе, как и вы. Школа была создана при советском консульстве». И ещё нас удивляло, что Люся не комсомолка. Вот такая у меня завелась подружка. Была она большеглазая, ласковая, добрая. Она и сейчас жива, и мы с нею попрежнему дружны и общаемся в скайпе…

В моём дневнике обозначено: 5 октября я ещё на целине, следующая запись 22 октября. Почему не писала и где я была всё это время? А была я дома в родном Миассе. Отмывалась, приводила себя в порядок. Мама, прежде чем впустить меня в дом, проверила мои длинные волосы на вшивость. Надо сказать, на целине, каждый раз уходя в степь, я тщательно вычёсывала свои длинные волосы частым деревенским гребнем. Некоторые мои подружки коротко подстриглись, чтобы легче было ухаживать за волосами, и чтобы не завелась в волосах лишняя живность.

Мама порадовалась моему посвежевшему виду и округлившемуся лицу. Я не похудела, а наоборот, прибавила в весе. Этому способствовала, видимо, сгущёнка, которую на целине я поглощала с хлебом в больших количествах. Если я тратила деньги на целине, то главным образом на сгущёнку. Заработанные на целине 300 рублей отдала маме. И мама сказала:

– Давай на эти деньги справим тебе зимнее пальто. Ты говорила, что тебе неудобно донашивать школьное. Пока ты тут живёшь, я куплю материю, пальто пошьём у частника – я знаю, где он живёт. Завтра пойдём и договоримся.

Я возразила:

– Мам, а он сошьёт старомодное пальто, меня девчонки будут высмеивать.

– Сошьёт, какое захочешь. И материю сама выбирать будешь.

Частник-портной жил под горой Ильменского хребта. Туда с мамой мы отправились.

Дядька оказался профессиональным портным, работал в старом городе, но взял отпуск, чтобы отремонтировать дом, на ремонт и стройматериалы денег не хватало, поэтому и берётся шить частным образом. Спросил, какое пальто я бы хотела иметь. А я и не знала. В выборе одежды я полагалась на вкус мамы, а в Свердловске присматривалась, что носят подружки. Дядька-портной набросал несколько эскизов, я выбрала фасон, после чего с меня были сняты мерки, и портной уже маме написал на бумажке, сколько метров купить материи на верх и на подкладку пальто. Добавил:

– Ватин не покупайте, у меня он есть.

Мама спросила, сколько времени ему потребуется на шитьё. Дескать, дочке надо будет учиться ехать.

– За неделю сошью. Одна примерка будет.

Довольные, мы с мамой поспешили в магазин. На прилавках ничего подходящего не было, но у мамы почти в каждом магазине и на складах работали знакомые. Она водила меня с собой больше для того, чтобы похвастаться, какая красивая дочка выросла. Меня это сердило. Надоедали женские разговоры, где что «дают» да что привезли на склад. Зато в одном магазине продавщица, пошептавшись с мамой, провела нас на склад и показала «то, что нужно»: синий габардин. Его и купили.

Мастер-портной действительно сшил мне пальто быстро, и оно мне понравилось. Тёмно-синее, с воротником и обшлагами из светло-серого искусственного каракуля. А мама договорилась с портным, чтобы он сшил мне из этого каракуля ещё и зимнюю симпатичную шапочку. Это пальто я носила долго, примерно до 1964 года, когда я уже замужней жила в Москве.