Дословно выписываю из дневника студенческих лет:

16 октября 1957 г. «Началась моя студенческая жизнь. Не успеваю учить, потому что нет системы в моих занятиях. Я должна выработать систему в самые короткие сроки. Теперь все главнейшие книги у меня есть, так что можно будет организовать свои занятия без лишней беготни в читальные залы. Необходимо до воскресенья подогнать все хвосты и с понедельника начать учить сразу после лекций, не оставляя ничего на следующий день. Мне нужно также выкроить время для чтения художественной литературы и журналов, чтобы не отстать от жизни, а также сделать так, чтобы спать ложиться не позже одиннадцати, иначе я скоро переутомлюсь – это одно. Второе: бо´льшая часть воскресенья должна быть свободной».

И ничего путного из такой «системы» не получилось. Я твёрдо хотела учиться, как в школе, не волынить в учении, иметь хорошие знания по всем предметам. На лекциях в актовом зале из-за плохого слуха я сидела за первым столом, но, увы, не всё чётко слышала. Лекции надо конспектировать, а я записала тему лекции, а дальше только уравнения да формулы успевала с доски списывать, и все объяснения преподавателя до моих ушей часто не доходили. В конспектах у меня сплошные пропуски.

18 октября 1957. «Вчера была на медосмотре. Врач сказал, что надо бы поехать в Москву, там мне сделают операцию и восстановят барабанные перепонки в ушах. Эта новость очень важна для меня. Я буду слышать так же хорошо, как слышит любой человек с нормальным слухом! Мне уже сейчас приходится тратить много энергии, напрягаться, чтобы слушать лекции, с годами, я знаю, мой слух будет ухудшаться. Теперь у меня есть гарантия, что я не оглохну совсем».

Несмотря на мой плохой слух, в глазах моих однокурсников я была вполне нормальной девчонкой, любила музыку и хотела ликвидировать свою музыкальную отсталость. Я ведь не бывала в моей прошлой жизни в театрах, а в Свердловске есть Оперный театр, Театр оперетты, филармония, консерватория. Очень неплохие актёрские составы с известными на всю страну актёрами, В филармонию приезжали на гастроли знаменитые музыканты и певцы. Драмтеатр я сама не хотела посещать из-за плохого своего слуха. Музыку слышала хорошо с любого ряда, а актёрскую речь часто не воспринимала на слух, особенно, когда в зрительном зале смеялись или кашляли.

20 октября 1957 г.

«Впервые в жизни была в настоящем театре. Смотрела и слушала оперетту «Весёлая вдова». Спектакль понравился, но настроение почему-то сникло».

Пока я не обзавелась друзьями-подружками. Вот и в театр пошла одна, без подружек. Чувствовала себя одиноко, неприкаянно.

21 октября 1957 г. «Пришло письмо от папки. Пишет, что я счастливее братьев Георгия и Евгения – учусь в университете. Не совсем согласна. Жалею Женьку, который по характеру и складу ума лучше меня, а попал в техникум да ещё в горный, куда его не тянуло совсем. Не повезло ему. Ну а Георгию в университете учиться не надо. Он человек практики, в науках и теориях ему не преуспеть. Папка считает, что из меня должен получиться учёный. Ну это как сказать – время покажет, будут ли у меня способности. По складу я гуманитарий. Мне бы заняться литературой, языками, а тут в голову не вмещаются формулы да теоремы».

Я захандрила. Но «с четверга той недели» вдруг стала получать каждый день по письму. Эти письма – существенная для меня была поддержка. Пишет многостраничные письма папка, получила письма от школьной подруги Майи Панченко и одноклассника Руппеля Роберта. Майя сообщила, что поступила учиться в Миасский геологоразведочный техникум и ей нравится выбранная специальность. Роберт делился своими планами, а также написал о наших одноклассниках, кто куда пробовал поступить или уже поступил. Мои одноклассники в это время тоже определялись в своей жизни и, как и я, нуждались в общении и переписке. Написала Зоя Конюхова, подружка с детских лет. И очень удивила своим письмом моя младшая тётушка, всего на год старше меня, Нина Тырданова. Из робкой девчонки «с крысиными хвостиками косичек» превратилась в девушку, у которой «ростик метр, 76». Она окончила педагогический техникум в Забайкалье, учит детишек, причём в классе у неё сорок мальчишек и девчонок. Пишет, когда она входит в класс, детишки мгновенно затихают, глядя на её «гренадерский рост». Нине восемнадцать лет, собирается учиться дальше в Читинском педагогическом университете. Я очень рада, что она нашла своё место в жизни.

23 октября 1957 г.

Выписываю из дневника: «Меня всё больше начинает увлекать химия. Наряду с этим охотно занимаюсь немецким, хочется засесть за английский, но не хватает времени. А ведь не бегаю по театрам. Видимо, я не умею продуктивно заниматься. Из-за постоянной нехватки времени отказалась петь в студенческой капелле, а петь очень хочется. Ну как мне войти в систему?»

24 октября 1957 г. «Юля Гутор вышла замуж. Кажется, что особенного? Институт почти окончила, так что не рано вышла. Но что-то новое появилось в её жизни. Это «что-то» волнует меня. Приезжаю к ней в общежитие – её нет. Говорят, уехала в ателье заказывать рубашку Юрию. Что особенного? А для меня это звучит необычно».

Юле я благодарна за то покровительство в первом году моего устройства и учения в Свердловске. Ведь в городе у меня нет ни родственников, ни друзей и знакомых. Однокурсники, с которыми я ездила в колхоз, в этом общежитии не жили, их я видела только на химфаке на лекциях, да и подружиться с ними не успела. А может, и не захотела.

Однажды студентка-старшекурсница накрасила мне ресницы и подвела брови, сделала причёску, а вечером меня навестила Юля Гутор. Увидев меня, она рассмеялась:

– Люська! Да ты ресницы накрасила! Ну и ну. Вот бы твои братья удивились, какая ты взрослая стала.

28 октября 1957 г.

Пишу в дневнике: «Вчера ходила с однокурсниками в театр, смотрели спектакль «Чудесный сплав», но мысли о спектакле не могу выразить. Голова занята другим. Больше всего думаю о Нике, что бы ни делала, о чём бы ни думала, мысль о том, что я поступила очень плохо, разорвав с ним отношения, упорно сверлит мозг.

Меня страшно тянет домой, но не потому, что соскучилась по дому, нет. Надеюсь увидеть Ника, если только его не взяли в армию. Я не знаю, где он и что с ним? Знаю одно: он думает обо мне, иначе я не думала бы так много о нём.

Говоря словами Андрея Находки из романа Горького «Мать», «Половина сердца любит, половина ненавидит». Разве это любовь? Если не любовь, тогда что? Если не любовь, тогда почему в 17 лет я не могу не только любить, но даже влюбиться в какого-нибудь другого парня? Я заметила, что присматриваюсь частенько к другим ребятам, сопоставляю и отмечаю про себя непроизвольно: «А ведь Никола лучше!»

На спектакль «Чудесный сплав» нас организовала пойти Галка Дикалова, избранная от курса в комитет комсомола. Я бы не пошла в драмтеатр по своей воле. После спектакля полагалось коллективно обсудить «идейное содержание спектакля» – нечто ура-комсомольско-партийное.

Галка Дикалова жила в Свердловске, в университет поступила, чтобы после окончания стать учителем химии в школе, и через пять лет она, единственная из факультета, взяла направление на работу в школе. Остальные стали работать в НИИ и на заводах. «Большая химия» нас больше привлекала, чем воспитание будущих строителей коммунизма в лице подрастающих школьников.

2 ноября 1957 г. «День сегодня был просто невыносимым. Всё валится из рук, ничего не могу делать, ушла с семинара по химии, так как не приготовилась к нему. Ночью видела сон: вроде мы были в Карабаше, сидели за столом – Георгий, Женька, Ник и я, ещё кто-то. Ник был таким милым! Я чувствовала себя во сне такой счастливой! А утром была разбитая до крайности. Чтобы развеяться, отправилась смотреть фильм «Летят журавли». На протяжении всего кино плакала. Что бы я ни читала и ни смотрела в кино, я всегда сравниваю свои поступки с поступками молодых сверстниц. Вот и теперь себя сопоставила с Вероникой, а Николу с Борисом. Пусть я не бросила Ника в минуту опасности, но оставила без дружеской поддержки в такое трудное для него время: его, наверное, взяли в армию, а родные далеко».

И снова мне стало не хватать писем Николы и его участия в моей жизни. И я опять стала ковырять свою душу, что я его зря отвергла. И сама я жила, словно отвергнутая, в хандре и непокое. В кино и театр чаще шла одна, в общежитии-казарме тоже одна, на факультете ещё не обзавелась близкими подругами. Словом, одна в большом городе!

4 ноября 1957 г. «Болею. Ангина. Второй день не встаю с постели. Совсем оглохла».

Я настолько была больна, что не было сил пойти в аптеку и купить лекарства. Да что там аптека. В комнате чайник согреть не разрешалось, и электроплитки не было, а спуститься вниз в столовую тоже не могла – лежала пластом с высокой температурой. Без воды и без еды. Моя соседка по кровати Алла Семёнова, студентка с факультета журналистики обратила на меня внимание: я стонала ночью и разбудила её. Утром она вызвала врача – училась-то она в этом же здании, на втором этаже. Там был деканат и телефон. Врач «скорой помощи», осмотрев меня, поставила диагноз: фолликулярная ангина, выписала рецепты. Аптека была напротив нашего здания. Но у меня не было сил дойти до аптеки, и не было денег, до стипендии жить и жить, а я не рассчитала и питалась один раз в день хлебом и водой. Алла сказала: «После отдашь» и на свои деньги купила мне лекарства, из буфета на первом этаже принесла кое-какие бутерброды, чайник кипячёной воды и стакан. И принесла от кастелянши второе одеяло, чтобы я не подхватила ещё и воспаление лёгких. Девчонки часто проветривали комнату и открывали дверь на балкон, откуда несло осенним холодом.

На октябрьские, хоть и короткие праздники многие студентки комнаты-казармы уехали домой или в гости к кому-то. Я жила в огромной комнате почти в одиночестве. Брала с тумбочки Аллы-журналистки её конспекты по литературе и истории и читала, читала, читала. Удивлялась её нытью, что много задают читать, особенно по зарубежной литературе, а ещё надо читать древнерусскую литературу, и как жанр древней литературы надо знать притчи Иисуса Христа из Нового Завета, которого в библиотеке нет, и они записали притчи конспективно во время лекции. А мне было интересно всё, я и Библию хотела бы почитать, да где её возьмёшь? Алла хвалилась, что в их библиотеке есть книги из Царско-сельского лицея, вывезенные из Ленинграда во время войны. На руки эти книги не выдают, но их водили на экскурсию в архив библиотеки, и они якобы видели томики с пометками Пушкина! Я обзавидовалась. Вот где мне надо было учиться! А соседка-журналистка жаловалась на трудности в учении. Рассказывала:

– Представляешь, как на зачёте по зарубежной литературе издевался наш преподаватель? Он спросил меня, как звали собаку в романе Диккенса! Ну ладно бы спросил, как звали главных персонажей, а то собака. Я не запомнила, и он зачёт не поставил: дескать, я не прочитала этот роман, поэтому и не знаю, как звали собаку. Надо пересдавать, иначе меня не допустят к экзаменам.

А я думала: «Какие трудности? Читай и читай книги!» Ей не нравилась литература, и она собиралась уходить в архитектурный институт, а я брала у неё конспекты и книги и читала с интересом – так мне хотелось изучать именно её предметы вместо химии и математики, упавших на мою бедную голову сотнями формул, схем и уравнений. Но ничего не попишешь – сама выбрала себе химфак. Из романтических побуждений хотелось принести наибольшую пользу Родине, а в это время в стране как раз развернулась программа «Большая химия», провозглашённая партией и правительством.

Ближе к моему дню рождения 22 декабря, всего на один день, рано утром ко мне вдруг нагрянула мама, привезла консервы, картошку, пачки печенья. Из дома мне ежемесячно присылали небольшие суммы денег в дополнение к моей стипендии в 220 рублей. А денег мне всё равно не хватало. Помню, мне пришёл перевод на пять рублей от дяди Романа Копытова с Ленинского прииска. Видимо, он узнал от моих родителей, как трудно мне живётся в Свердловске: и решил послать хоть пять рублей. Что такое пять рублей тогда? Я могла на них неделю скромно питаться в столовой, и они как раз и пришли в такое безденежное для меня время.

Визит мамы был недолгим и очень целенаправленным. Наверняка её отправил в Свердловск папка посмотреть, как устроилась дочь на новом месте, ну и поддержать родительской заботой. Они оба из моих писем уловили мой мрачный настрой и обеспокоились: что-то у дочери не так.

Мама ахала, увидев мою комнату-казарму на шестом этаже. И охала от моей худобы и осунувшемуся лицу. Привезла пару платьев-обновок, сшитых ею для меня. Одно платье шерстяное, повседневное, чтобы в нём заниматься на химфаке, сидеть в библиотеке. Второе платье нарядное, из плотного красного китайского шёлка, с отделкой у ворота аппликацией из чёрного бархата. Я сразу догадалась, что мама перешила своё платье, залежавшееся у неё с лучших времён, когда наша семья жила в относительном достатке. Стали примерять, и мама увидела, что платья в талии надо существенно ушивать – так я похудела за истекшее время. И мама взяла иголку и быстренько подогнала платья под мой размер. К вечеру уехала на вокзал, у неё был билет на ночной поезд.

22 декабря мой день рождения. Это по паспорту он 22 декабря, а родилась я ночью 21 декабря, поэтому мои друзья-подруги говорили мне:

– Надо же, как тебе повезло: ты родилась в тот же день, когда Сталин родился.

Ну, положим, Сталин в моём рождении ни при чём.

Чтобы хоть как-то отметить мой знаменательный день рождения и 18 лет, я принарядилась в перешитое мамино платье и… пошла в фотографию. Сфотографировалась, вернулась в общежитие, переоделась и – всё!

Меня очень тянуло домой. Наш миасский деревенской постройки дом хоть и не имел городских удобств, но в нём было уютно от тёплой печки, домашней еды и – вот! Как в стихотворении Есенина «Письмо к матери» из окон нашего дома «струился несказанный тот вечерний свет», и в этом доме меня всегда ждали папа и мама, бабушка и братик Генка – родные люди.

Да и теперь мои родные и близкие не забыли меня. 18 декабря пришло письмо из Красноуральска от моего брата Евгения. У него началась преддипломная практика в этом городе, и он, бедняга, тоже тосковал и пребывал в мучительных раздумьях о себе и времени. «Никто так просто не оценит тебя и не даст тебе дороги, нужно, оказывается, драться» – писал он. Эта мысль была противна брату и казалась проявлением «закона джунглей». Но мысль-то верная. Это мы привыкли, что нас с детства вела школа в «светлое будущее», а при столкновении с действительностью впадали в противоречие с самими собой и с окружающим. Трудно было идти по самостоятельной дороге, лишёнными школьной и родительской опеки. Ведь в школе и дома всё было ясным: знай себе учись и делай, что тебе скажут старшие.

Не забыл брат и о моём дне рождения. В этом же письме написал:

«Я хочу поздравить тебя, Люсен, с днём рождения. Искренне хочу тебе всего хорошего. Как мне жаль, что в этот день я не буду с тобой, т.к. боюсь, что будешь чувствовать себя одинокой, чего я не хочу. Не «не хочу», а… сам не знаю что.

Мне бы очень хотелось в этот день доставить тебе какую-нибудь, хоть маленькую, радость, но это невозможно. Всё-таки это печально быть в таком большом городе в такой день одной, если у тебя ещё нет друзей. Но ты знай: этот день здесь, для себя я всё равно отмечу и постараюсь быть хорошим, как будто бы ты около меня. До свидания».

И видимо, у брата узнал мой адрес Никола – все мне писали на химфак, Ленина 13Б, а не в общежитие. Это было первое его письмо после нашего «разрыва» в Миассе, поэтому письмо написано коротко и суховато. Из его письма было понятно, что он не прочь возобновить нашу переписку, но не знал, как я к этому отнесусь.

«Свердловск-58, в\ч 92851 «а».

Декабрь 1957 г.

Здравствуй, Люсёнок!!

Ну, вот я уж старый, но далеко ещё не бравый солдат.

Служу в Свердловске. Служба проходит сравнительно неплохо. Люсен, 21 декабря день твоего рождения. Поздравляю тебя с 18-летием, а заодно и с наступающим Новым годом. Желаю счастья, здоровья, успехов в учёбе и многих других приятных вещей. Ну вот у меня всё.

С приветом, Ник».

И моя восторженная приписка на письме: «Спасибо, Николка!!! Я очень тронута, что ты думаешь обо мне и даже не забыл дня моего рождения. Спасибо, Ник!!!»

Оказывается, он служит в армии совсем близко от меня, но не в самом городе, а где-то в Свердловской области. Как узнать, где? Тогда не было нынешних мобильников и телефонов, связь поддерживалась письмами. Если мне надо было срочно позвонить родителям, я должна была ехать на переговорный пункт главпочтамта, отсылать телеграмму с вызовом их на почту в Миассе такого-то числа, на такое-то время. В назначенное время я опять ехала на почтамт и ждала по междугородному телефону звонка из Миасса. Но я не могла звонить Николе – он был на военной службе в армии. А он не мог звонить мне.

19 января, через месяц после первого, я снова получила от него письмо:

«Люся, здравствуй!

Прошу предварительного прощения за беспокойство моим письмом, которое отнимет время для чтения. Милая Люсен, ты должна понять меня так, как будет изложено в этом письме. Как ты уже знаешь, прошло почти два года с тех пор, как мы с тобой расстались или стали как бы чужими, но ты пойми, за это время я не забыл тебя, хотя я старался это сделать, ибо у меня были объективные обстоятельства. Напротив, ты была всегда со мною, в какой бы обстановке ни была, и всегда я думал только о тебе. Я понял, что мне без тебя в жизни будет пусто и неинтересно жить. Вот поэтому ты должна ответить так же искренне, если у тебя остались те же чувства, которые были прежде. Я не могу примириться с той мыслью, что ты потеряна мною навсегда. Это письмо пишу и очень жду ответ, что оно будет решать всё наше будущее. Ты должна ответить не позднее, как получишь письмо.

Прости, что я так откровенно написал. По-другому поступить я не могу, потому что слишком переполнена моя душа теми чувствами, которые влекут меня к тебе. С приветом, Ник».

Теперь, спустя многие годы, мне стыдно за то, что я так изводила парня, хотя и не была совсем «бесчувственной колодой», как иногда думала о себе. Видимо, душа моя вполне созрела, а моя женская плоть находилась в детском, незрелом состоянии. Замуж? Ну нет! Мне ещё рано. Надо учиться, получить профессию, твёрдо встать на ноги.

А пока на химфаке мы все, вчерашние школьники, продолжали привыкать к новым условиям и учебным занятиям, и это, наверное, было трудное для всех привыкание, потому что школьный стереотип занятий остался в прошлом, не было ежедневных уроков, на которых могли спросить, не было домашних заданий.

В одной студенческой песне поётся:

От сессии до сессии

Живут студенты весело,

А сессии всего два раза в год.

Два семестра и две сессии с зачётами и экзаменами. Однако «весёлой жизни» между ними особо не было, потому что, кроме лекций, надо было посещать семинары по ряду общественных предметов, занятия по инос`транному языку, сдавать обязательные коллоквиумы перед каждой лабораторной работой, и в лаборатории мы несколько часов в день химичили и экспериментировали еженедельно.

На первых двух курсах на меня «обрушились» в первую очередь не химия с физикой, а высшая математика: дифференцирование и интегрирование, математический анализ, начертательная геометрия, теория вероятностей. Уф! Зоя Павловна! Ау! Вы научили меня в школе учиться простой математике – алгебре, геометрии, тригонометрии, и теперь мне надо одолевать высшую математику.

Имя преподавателя по высшей математике я забыла – он оставил у меня недобрую память из-за стресса, который я получила после сдачи ему экзамена в первую же сессию. Запомнила только, как он, увлечённый математикой, порой не замечал своего неряшливого вида во время лекции. Лицо, руки и костюм испачканы мелом, а из-под полы пиджака иногда торчала не заправленная в брюки рубашка, и на шее галстук съехал на бок. Наверное, и нас, девчонок, он в упор не видел. Прочитал лекцию – и до свидания до следующего раза. Кто что понял или не понял, успел записать или не успел – ему было всё равно. Он так работал и за свою работу получал деньги.

Его внешний вид меня мало трогал. Хуже было для меня, что он писал на доске формулы и выводы уравнений, стоя к нам спиной, и я половину его объяснений не могла услышать и понять, хотя старательно переписывала с доски всё, что он написал. Приходилось много заниматься математикой самостоятельно по книгам, решать задачи и уравнения, и высшую математику я одолела неплохо.

В первую сессию на экзамене я вроде бы по билету всё правильно ответила, но преподавателю этого было мало. Задал одну задачу, другую, третью – я решаю. Слышу: «ответ не верен». Проверяю: вроде всё правильно написала. Мне бы не спорить, а я робко стала возражать математику. И он говорит:

– Если сейчас не найдёте, где ошиблись, придётся Вам осенью прийти ещё раз.

Ничего себе! Если будет «неуд», пересдавать можно будет только осенью – такие правила тогда были. И значит, до осени сидеть мне без стипендии! И стыдно-то как, что получила «неуд» по математике. Ну нет!

Напрягла мозги. Нашла ошибку: вместо минуса поставила плюс и запуталась. Устала, видать.

Объясняю: это моя описка.

А математик берёт мою зачётку и ставит «удовлетворительно»! За что?! Я же решила все задачки! Как бывшая отличница, с такой оценкой смириться не могла. Помнится, стояла на трамвайной остановке, чтобы ехать в общежитие, раздумывала, не броситься ли под трамвай от обиды. Настолько сильная была душевная травма. Я ведь не жалела затраченного времени и днями-ночами готовилась к экзамену, перерешала с полсотни задач по разным разделам математики! А результат?

В общежитие приехала с мокрыми глазами. Девчонки, узнав причину моих слёз, смеялись:

– Радоваться надо, что сдала!

Ну и, конечно, «проходили» мы почти все химии. На первом курсе это была неорганическая химия, и её читал Вениамин Павлович Кочергин, доцент и кандидат химических наук; после нашего окончания химфака он продвинулся в науке дальше, стал профессором и доктором и заслуженным деятелем науки и техники.

И вот первый мой экзамен по химии в первую студенческую сессию в январе 1958 года. Боялась экзамена – очень уж большой курс, готовилась и по конспектам, и по учебным пособиям, чтобы, как в школе, «от зубов отскакивало». В билете всего два вопроса: что-то по теории и на второе задание надо было написать схему получения чего-то из чего-то, при этом пройти через несколько промежуточных стадий получения. На схеме это выглядело как серия уравнений химических реакций.

На экзамен я ехала ко второй половине дня. Утром я всегда трудно вставала, так как по своему складу я – «сова», а не «жаворонок». На первом часе лекций обычно клевала носом от недосыпа.

Приезжаю на химфак. Вижу: сокурсники в тревоге, и даже плачут не сдавшие экзамен студентки, в том числе некоторые золотые и серебряные медалистки. Причём заваливались в основном на втором вопросе – не могли правильно написать схему химических превращений. Пора мне заходить, а передо мной с неудом «вылетела» с экзамена студентка! Трясусь, но захожу. Вениамин Павлович по виду совсем не злой, приветливо встречает меня, говорит: «Берите билет и готовьтесь». Беру билет. Прочитала, слава Богу – знаю. Сажусь готовиться. Написала всё, что нужно, иду отвечать. А Вениамин Павлович глянул на мои записи и не стал слушать. Сразу написал формулу одного вещества, от него стрелочку к формуле конечного вещества. Дескать, запишите схему всех реакций. В первый момент сердце ухнуло у меня в пятки. Напрягла мозги, стала писать, на последнем этапе споткнулась, так как можно было выбрать два варианта, один теоретический и в заводской практике не используемый, а второй – используется, но требует особых условий, а именно наличие какого-то катализатора, название которого я забыла. Я подумала и выбрала второй вариант с пометкой «Кт». Вениамин Павлович заулыбался. Сказал:

– Никто до Вас не смог правильно записать эту схему, а Вы смогли.

Взял мою зачётку, поставил «отлично»! Уф!

Я успокоилась, но и думала: «Пока не поздно, надо уходить с химфака и поступить на иняз». К этому соблазну меня подвигла однокурсница Эмма Куц. Она собралась сдавать экзамены в Педагогический институт иностранных языков. Меня сдерживало одно «но»: придётся год потерять, ведь мне надо будет осенью заново поступать на первый курс. Как золотая медалистка, я имела хорошие шансы для поступления. А что скажет мой папка? Я осознавала, как трудно моим родителям нас, четверых детей, материально обеспечивать. Раньше надо было мне думать об инязе. Поддалась уговорам – вот и страдаю теперь! Решила: буду дальше учиться на химфаке, а там посмотрим.

Практикум по неорганической химии у нас вела Бондарева Тамара Васильевна. Хорошо помню и добрейшую преподавательницу по аналитической химии Губельман Серафиму Михайловну. Она же вела практикум по аналитической химии. Принимая коллоквиум перед лабораторной работой, не вредничала и не придиралась и вообще относилась к нам, девчонкам, по-матерински.

Практические занятия по химии мне были больше по душе, чем сидеть на лекциях. Перед каждой лабораторной работы мы сдавали коллоквиум по теме работы, а потом проводили качественный и количественный анализ в лаборатории, где нам выдавали смеси неизвестных неорганических веществ, и мы должны были по методикам, которые нам преподали, определять в смесях, какие элементы веществ и в каких количествах они содержатся. И это было интересно и занимательно.

И, бывало, при изучении свойств тугоплавких металлов нам выдавали тигли из чистого золота, но при этом тигли сначала взвешивали на лабораторных весах в граммах с точностью до четвёртого знака после запятой, вес отмечался в журнале учёта ценностей на кафедре, мы расписывались и работали, а после работы тигли надо было тщательно очистить, снова взвесить на тех же весах и расписаться в журнале учёта ценностей.

И нельзя было даже малые количества отработанных растворов солей серебра выливать в канализацию. Их хранили в специальной бутыли, а штатная лаборантка кафедры «восстанавливала» потом серебро.

Все колбы и другую химическую посуду надо было сдавать лаборантке отмытыми до идеальной чистоты. Даже отдельный коллоквиум сдавали по этой теме, потому что химическую посуду отмывали не как чашки-кастрюли дома только водой с мылом или с содой, но применяли крепкие кислоты, или щёлочи, или окисляющие вещества, и только на заключительном этапе мытья споласкивали посуду дистиллированной водой и сушили. И в зависимости от того, с какими веществами работали, надо было подобрать и нужное средство мытья посуды. Не помню, кто из преподавателей сказал нам: «Грязь – это тоже химическое вещество, но не на своём месте». Своё рабочее место в лаборатории надо было также оставлять в чистоте.

И прежде всякой работы в химической лаборатории мы должны были сдавать экзамен по технике безопасности. Что надо делать, чтобы не порезаться стеклом, не сгореть, не отравиться, не попасть под напряжение электротоком и т. д. И чтобы наружу никакие запахи, газы и жидкости не попадали в воздух или на поверхность стола. И особо опасные процессы надо проводить в вытяжном шкафу, и чтобы средства пожаротушения (огнетушители, асбестовые одеяла, сухой песок) были проверенными и находились в легкодоступном месте. При этом вода как средство пожаротушения при местном возгорании в химической лаборатории обычно исключалась, поскольку многие химические вещества и оборудование от контакта с водой представляли ещё большую опасность. В общем, это была только малая доля всего, что мы должны были знать и уметь.

Единственное «но» порою омрачало наши лабораторные занятия: от кислот и щелочей у нас дырявились чулки и одежда, платье мы ещё как-то защищали лабораторным халатом. Капрон-чулки, у которых и в нормальной жизни то и дело спускались петли, мы покупали и берегли для танцев и походов в театр, экономя мизерную стипендию. В лаборатории и вообще на химфаке мы одевались «поплоше».

С удовольствием я занималась немецким языком – сказалась хорошая школа Риммы Ефимовны, моей школьной учительницы. По немецкому всегда успешно сдавала зачёты, и на экзамене мне было легко. Даже удивлялась, что кто-то из моих подружек пыхтел над переводами с немецкого, выписывая слова на отдельный лист бумаги и заучивая их. На зачёте эти слова надо было выборочно «сдавать» преподавателю – она спрашивала, как переводится то или иное немецкое слово или предложение, ткнув в газеты «Berliner Zeitung» или «Neue Zeitung» – эти газеты продавались в книжных киосках и их разрешалось читать.

Без особого удовольствия, как навязанные советской идеологией дисциплины, мы «проходили» историю КПСС, диалектический и исторический материализм, а ещё и политическую экономию – будь она неладна. Ну ладно бы только курсы лекций слушали, так ведь надо было тратить бессчётное время на конспектирование классиков марксизма-ленинизма, активно участвовать в семинарских занятиях, чтобы наши преподаватели убеждались, что мы не филоним, а конспекты работ Маркса, Энгельса, Ленина, всяких там Гегелей и Людвигов Фейербахов ведём и знаем. Без конспекта не допускались к зачёту, а без зачёта – к экзамену. А не сдашь экзамены – отчислят, и вылетай из университета.

Один «Капитал» Карла Маркса и его конспектирование немало крови у меня попортил и отнял времени. Каждый раз, открывая в читальном зале пухлый том, я подбадривала себя словами Сергея Есенина, только вместо имени поэта называла себя:

«Давай, Люси, за Маркса тихо сядем,

Понюхаем премудрость скучных строк» )

Сергей Есенин. «Стансы»

«Манифест коммунистической партии» Маркса и Энгельса читать было предпочтительней из-за его краткости. С моим знанием немецкого языка текст эпиграфа к манифесту меня завораживал: «Ein Gespenst geht um in Europa – das Gespenst des Kommunismus» – «Призрак бродит по Европе – призрак коммунизма».

Теперь вслед за нашим знаменитым своими афоризмами премьером 90-х годов Виктором Черномырдиным я могу повторить: «И чего этот приз-рак – Гешпенст бродил по Европе, бродил – бродил, у них нигде не зацепился, а у нас – пожалуйста! И вот уж сколько лет под экспериментом».

А в моё студенческое время мы жили в «хрущёвскую эпоху», когда Никита Сергеевич всенародно объявил, что мы живём в переходный период и что нынешнее поколение будет жить при коммунизме; сейчас мы пока стоим одной ногой ещё при социализме, но другой – уже при коммунизме». На это заявление сомневающийся народ-строитель коммунизма выдал анекдот. Он вопрошал: «Дорогой Никита Сергеевич! Ну сколько же лет мы будем стоять вот так, на расшарашку?» )

И мы, студенты, не очень верили, что под руководством мудрой нашей партии мы доживём до коммунизма, где-нибудь уже в 90-х годах – такие годы, конкретно 25 лет, определил Хрущёв. Тот же Виктор Черномырдин в 90-х годах изрёк: «Что ни делаем, получается КПСС, либо автомат Калашникова». Мы тогда постоянно готовились к войне, к войне ядерной. И если, не дай Бог, случится ядерная война, то до коммунизма точно никто не доживёт.

У наших химиков-ребят была ещё и военная кафедра, на которой они проводили занятия по военной подготовке, а нас, студенток, обязали пройти курс и практические занятия ПВО (противовоздушной обороны) и химзащиты. Кафедра ПВО находилась в подвальном помещении университетского корпуса на ул. 8 Марта. Занятия проводил настоящий полковник, к нам, девчонкам, он порою бывал снисходителен. Например, мне сложно было натянуть противогаз на мою голову с «вавилонами» из волос. Надо было вытащить шпильки и распустить волосы, а причёску портить не хотелось. И полковник мне разрешал не надевать противогаз, а только рассказать, как его правильно подобрать, укладывать в противогазной сумке и как и когда надевать в случае воздушной тревоги и газовой атаки противника. Некоторые его вопросы казались нам забавными. Например, в случае радиоактивного заражения местности как надо чистить и варить картошку? Вопрос нас удивлял: какая картошка в случае ядерной войны! Ходил тогда популярный анекдот: «Что надо делать при ядерном нападении? Ответ: надо надеть саван и медленно ползти к кладбищу! Почему медленно? Чтобы не создавать паники!»

И наконец, нелюбимый из-за хилого моего сложения предмет – физкультура. На кафедре физвоспитания созданы разные секции: лёгкой атлетики, гимнастики, зимних видов спорта. Я замешкалась и не смогла зачислиться в группу гимнастики – её девчонки предпочитали другим видам спорта, потому что занятия проводились в спортзале, да ещё в спортивных купальниках. Мне «досталась» лёгкая атлетика. Форма: белая футболка, страшные шаровары, в которых я ездила «на картошку», ботинки со шнурками. Тогда не было в продаже спортивной одежды и кроссовок.

Помню, перед занятиями физкультурой нас осматривал спортивный врач Кассандров, очень интеллигентный дядечка, умеющий играть классическую музыку на рояле в актовом зале университета. Мы его стеснялись. Надо раздеваться, понимаешь, до пояса! На медосмотр старались надеть лучшее нижнее бельё, а где его при тогдашнем товарном дефиците купить? Моя мама шила мне бельё самолично. Зимой, при наших уральских морозах, приходилось дополнительно утепляться. Ходили в валенках. Колготок тогда не было, поэтому носили шерстяные гамаши, рейтузы с начёсом китайской фирмы «Дружба». ) И совершенно напрасно Ив Монтан с Симоной Синьоре после посещения нашей страны устроили в Париже выставку нашего женского нижнего белья. Попробовали бы они жить при наших уральских зимах, при минус 30–40 градусов.

Доктор, осматривая мою хилую фигуру с просвечивающими рёбрышками, покачал головой и сказал, что лёгкой атлетикой мне не стоит пока заниматься. Лучше бы заниматься в общей группе гимнастикой, а потом только выбирать секцию. Но в группу гимнастики народ уже набрали. Я стала ходить в легкоатлетическую группу. Помню, на тренировках в зале нас заставляли приседать сколько-то раз, при этом на плечи надо было положить штангу с шайбами, которые постепенно заменяли на более тяжёлые. Когда мне, как всем, положили на плечи штангу, придавленная ею, я пискнула и упала на пол. Поэтому приседала с одной только палкой от штанги, но быстро уставала и сбрасывала её с плеч.

При хорошей погоде мы бегали и прыгали на воздухе. Осенью и зимой хорошая погода бывала редко, а спортзал занят. И вот наш тренер оставлял нас на лестничной площадке нижнего этажа, сам уходил на шестой этаж, кричал оттуда, кто должен бежать и включал секундомер. И мы бегали вверх по лестнице. Наиболее сильные студентки норовили бегать через две ступеньки. Я не рисковала, опасаясь упасть и сломать себе ноги. И меня смущала и сама тренировка, и наша неказистая спортивная одежда. Мимо проходили студенты с филфака, парни бросали разные реплики, то подбадривая нас, девчонок, то откровенно иронизируя.

Как бы то ни было, мне очень хотелось преодолеть свою хилость, но при тогдашнем постоянном недоедании путной спортсменки из меня не получалось. Когда осенью мы сдавали на зачёт эстафету, меня поставили в серединку забега. Впереди и замыкающей в хвосте бежали сильные студентки. Бегу мой этап в 300 метров. Изо всех сил бегу. Болельщики подбадривают меня криками, а я уже задыхаюсь, не могу бежать. Положение спасает сильная Люся Ватутина. Ожидая моего финиша на этапе, она нетерпеливо топчется на месте, готовит свой разбег. Наконец, выхватила у меня эстафетную палочку и так стремительно рванула вперёд, что обогнала всех, и наша команда взяла-таки второе место. А если бы не я, то могла бы взять и первое место. В общем, в спорте я не преуспевала. Но мне нравилось участвовать в массовых физкультурных мероприятиях на стадионе, приуроченных к какой-нибудь торжественной дате. Так, 15 июля ежегодно отмечали День освобождения Урала от Колчака, при этом с 1922 года его сделали нерабочим днём. По улицам многих уральских городов устраивались многокилометровые шествия. А в Свердловске праздник проходил на стадионе, и вот как мне запомнился этот день, к тому же и круглая дата: 40 лет со дня освобождения.

Нас, студентов, участников физкультурного парада, несколько дней перед праздником гоняли на стадион на тренировки. На праздник надо было явиться девчонкам в жёлтых купальниках, ребятам – в жёлтых майках и белых трусах. Форму нам выдали.

Всё бы ничего, но 15 июля зарядил мелкий противный дождь, погода была по-осеннему холодной. Вся областная партийная элита и делегации от предприятий находились на зрительских местах стадиона. Ну а мы заранее собрались под трибунами в плащах, свитерах, куртках, брюках поверх нашей нарядной формы. Было много речей. Потом на поле выехал броневик с …живым Лениным, которого изображал артист драмтеатра. «Ленин» прокартавил через микрофон слова о разгроме Колчака и установлении Советской власти на Урале под руководством революционного правительства, после чего зазвучала записанная на плёнку и усиленная многократно бурная овация. По стадиону прогремели лихие тачанки с красноармейцами, одетыми в бутафорскую форму.

Было ещё что-то, но этого я уже не видела. Нас вызвали для построения. Мы скинули плащи, куртки, юбки, свитера и колоннами выдвинулись на стадион под весёлую бодрящую музыку. Олицетворяя собой юную смену из светлого будущего, стали выделывать отрепетированные акробатические этюды. По ходу дела надо было плюхаться на землю на живот и на попу, производя всякие вращения руками и ногами. А земля тем временем от дождя превратилась в болото. Так мы и барахтались в грязных лужах, пока представление не закончилось. Холодно, грязно, противно, и уж непонятно было, какое светлое будущее мы олицетворяли.

В дневнике у меня – сплошное нытьё о том, как мне трудно учиться на химфаке, да и дневник свой я почти забросила. Дальше до конца тетради чистые страницы. Вспоминая сейчас о том первом моём студенческом годе, я недоумеваю, с чего это я так захандрила. Ни одного зачёта и экзамена не заваливала. Всё сдавала, пусть не на одни пятёрки. Весенняя сессия у меня прошла вообще без троек. Училась не хуже других однокурсников.

Чего мне не хватало? Не хватало стипендии и денег, хотя в дневниках я ни разу не отмечаю сей прискорбный факт – все студентки в нашей общаге питались скудно и до стипендии не дотягивали. Да я и не помню, чтобы я очень страдала от голода, питаясь иной раз одним хлебом. А на тридцать-пятьдесят копеек, если они у меня были, в студенческой столовой вообще можно было взять скудные по калориям первое-второе-третье. Хлеб в столовых тогда был бесплатным, включён в стоимость остальных продуктов из столовского меню. Мы пользовались этим. Когда заканчивались деньги, бегали вниз в столовую и потихоньку таскали со столов куски хлеба. А если кому-то из студенток приходил денежный перевод, то это был праздник для многих нуждающихся. В общаге имела большое значение взаимовыручка. Можно было занять рубль-трёшку «до конца недели», но потом надо было эти деньги непременно отдать в срок. Если не было денег отдать долг вовремя, то занимали ещё у кого-то, но в первую очередь отдавали долги. Это называлось «перезанять, чтобы отдать долг». Увы! Получив стипендию, я не умела свои деньги экономно расходовать. Покупала билеты в театр не на «галёрку», как все неимущие студенты, а в партер, поближе к сцене. Я же плоховато слышала, с галёрки вообще ничего не доходило до моих ушей. Многие студентки ловчили от безденежья и как-то изворачивались, я ловчить не умела и стыдилась. Например, билет покупали на галёрку, но спускались в партер, находили свободное кресло и занимали его. Однако бдительные театральные тётки выводили таких из зала, или опоздавшие на спектакль зрители просили освободить их места. И помню, ехали с Люсей Ватутиной в трамвае, я понадеялась, что она взяла билеты, так как первой вошла в вагон. Я никогда не ездила «зайцем». Если денег не было – шла пешком. А Люся ездила только «зайцем» всегда и не думала брать билет. Нас засекла контролёрша, с позором и руганью выгнала из трамвая. Я взъелась на Люську: деньги на проезд у нас были. А она мне возразила:

– Вот ещё! Государство нас бесплатно учит. Почему мы должны оплачивать свой проезд? Будем работать, получать зарплату, тогда и будем платить за всё.

Эх, да нормальная студенческая жизнь у меня была! Просто я ещё не втянулась и не приспособилась. И одевалась я благодаря стараниям моей мамы не хуже других. И ребята смотрели на меня мужским оком, не считая дурнушкой.

Мой первый студенческий Новый 1958 год. И конечно, его отмечали и на факультете, и в университете. На химфаке в актовом зале была наряжена ёлка. Декан Мария Андреевна «сказала речь», поздравила нас с Новым годом. Оказалось, что на химфаке студенты не такие уж засушенные химией, поют и танцуют, читают стихи не хуже, чем на других факультетах. Помню, третьекурсник Гриша Ботвинник смешил публику монологом «под Райкина», несколько студенток-старшекурсниц выплыли на сцену в русских костюмах, запели детскую песенку «В лесу родилась ёлочка», а после первого куплета вдруг грянули на другой мотив:

Холодно, ужасно холодно, на морозе песни петь,

Если милый не желает, если милый не желает

Даже губы обогреть!

Общий смех. Смеялась и Мария Андреевна. А я по-детски ещё думала: «Как девчонки не стесняются петь о поцелуях?»

И одна студентка – забыла её имя – замечательно спела популярные песни из кинофильмов. А другой студент – я отметила: стиляга какой-то, в узеньких брючках, и ботинки на платформе! – спел почему-то для женского голоса Родыгинскую песню «Белым снегом» и спел тенористым, «козлетонистым» голоском не в народном стиле, как протяжно пел Уральский народный хор, а «вихляясь корпусом», закатывая свои белёсые глазки. Но и ему хлопали. И надо же! Один из первых он пригласил меня на вальс. Мне было неудобно танцевать с ним, так как он и в вальсе «вихлялся корпусом», и он как-то сходу, словно давно меня знает, сказал:

– А давай после Нового года махнём в Челябинск! Сядем в самолёт и махнём дня на три. Меня друзья пригласили. Погуляем, винца там попьём!

«Как это махнём на самолёте? На какие шиши? Да я и ни разу в жизни на самолёте не летала. И у кого мы там ночевать будем? Ишь ты, какой ловкий!» – думала я, но вслух этого не стала говорить. Сказала:

– После Нового года у меня сразу сессия, надо зачёты сдавать.

А он не унимается:

– А ты плюнь на зачёты!

Но я решительно отказалась, понимая, чем грозит мне такая гульба в незнакомой компании ребят, да ещё с таким хлыщеватым кавалером, которого вижу в первый раз.

И вообще мужской пол, кроме моего Николы, не волновал пока меня, хотя на танцах мне нравилось, что ребята приглашают меня танцевать.

Родители писали мне часто, в их письмах – одна забота обо мне, чтобы я училась и ни в чём не нуждалась.

Вот что 22 апреля 1958 года написала мне мама:

«Здравствуй, Люся! Письмо твоё получили, за что спасибо. Сегодня много не буду писать. Я с 1-го по 15-е болела, до сих пор не белила, не стирала, сегодня вот собралась. По-моему, капроновую кофточку не шей там, а привезёшь домой материю, сошьём и купим на юбку, какого нужно. И я думаю, куплю на платье, вот в скором времени по своему вкусу, скрою по той мерке, в крайнем случае, примеряю на Майку, ты бы адрес её написала, и вышлю платье тебе в посылке, или, если Гутор скоро поедет, то с ним. Что делать с халатом? Сейчас шить или хватит на этот год? Вот все свои соображения и напиши, примерно напиши, какого цвета брать на платье. Напиши, пишет ли тебе Нина? Нам всю зиму не писала, ещё получали, когда к тебе ездила. И ей напиши что-нибудь на этот счёт, да и вообще с востока писать никто не стал. Зазнались. На счёт 1-го мая раз уж у тебя столько накопилась дел, то подгоняй там, ну и, может, денег (неразборчиво). Сегодня Жени день рождения, а тянуть за уши его не с чем. Больше новостей никаких нет. Пока до свидания. В Магнитогорск письма пишем, а они от нас не получают и уж сердятся. Так я сегодня на переговоры хочу вызвать. 22 апреля – 58 г. Мама».

Теперь укоряю и стыжу себя за то, что грузила родителей разными запросами, особенно маму. Вошли в моду прозрачные капроновые блузки, все девчонки принялись обзаводиться такими. Купила белый капрон и я, собралась отправиться в ателье и сшить себе блузку с оплатой заказа. Мама всегда с пониманием относилась к моим девичьим запросам, в каждый мой приезд домой она шила мне обновы. Ну а если я не приезжала домой по разным обстоятельствам, то для примерки обнов она приглашала моих школьных подружек, например, Майю Панченко – она жила и училась в техникуме в Миассе.

В этом письме мама спрашивает: «Что делать с халатом?» Халат для работы в лаборатории мне шила тоже мама. От химии белый халат быстро «сгорал», был весь в дырках и покрывался бурыми пятнами.

Письма моей мамы кажутся сухими, никаких охов, одна информация. Но таков был стиль её писем, на самом деле она переживала за всех её детей не меньше папки. По словам папки, она была «в тырдановскую породу», немногословна и деловита. Мой же папка писал нам по многу страниц, его письма изобиловали эмоциями. Если что-то надо было написать по делу, он ставил точку в конце своего письма и добавлял: «А сейчас тебе напишет мать».

Странно, я совсем не помню, чтобы мама при встречах и расставаниях меня целовала, обычно она ограничивалась объятиями. Папка не то что при встречах или расставаниях, мог подойти и поцеловать от полноты души в макушку или шею, когда, склонившись над столом, я «делала» уроки. Он никогда не бил нас, детей, в нашем детстве, но его построжевших голубых глаз, если мы шкодничали, почему-то боялись больше, чем маминых шлепков. Кстати, мама называла нас: Гера, Женя, Люся, Гена. Папка мог написать: Герка, Женька, Люська, Генка, но это были ласкательные имена. Мы его тоже называли: папка.

Я очень ждала писем от брата Евгения. Ему, как и прежде, предпочитала писать о своих «комплексах», а брат не отвечал, и я не могла понять, почему. Но я знала, что он с отличием оканчивает Горный техникум, учиться в котором с самого начала ему не хотелось, и теперь никаких проблем с поступлением в Политехнический институт у него не должно быть.

11 мая я получила от брата письмо, из которого мне стало ясно, почему он не писал:

«Здравствуй, Люсен.

Чувствую, что ты на меня и сердишься и даже обижена. Дело в том, что я не люблю писать тебе, когда у меня на душе пусто, т.к. в этом случае я ограничусь простым перечислением фактов. В последнее время я только работал – совершал с десяток совершенно одинаковых движений, в совершенно определённое время, т.к. этого требовали интересы бригады (бригаде нужно зарабатывать).

О чём же писать? Как я вталкиваю вагонку, вынимаю штырь, поворачиваю её, поднимаю и т. д. Снова я молчу (а ты сердишься), но это не упрёк – это оправдание, и довольно-таки пустое.

Но мысли об институте не покидают меня. Я пишу запросы, письма студентам, повторяю математику, прошу тебя сообщать всё, что тебе известно и … все мои мечты о высшем образовании летят вверх ногами.

Я «как человек образованный, знающий Конституцию и сознающий, что каждый может получить диплом с отличием», должен с радостью отказаться от мыслей об институте. Сегодня я от такого «вздора» отказался. (И конечно, давно уже пьян). 13 мая в 15 ч.00 мин я – «молодой солдат». Поздравь меня. Вот и всё, о чём я хотел написать тебе.

Учитывая то, что у тебя сейчас мало времени, что я пишу ерунду и времени у меня также мало, писать кончаю. До свидания. Жди новый адрес».

И пришло письмо от папки – в каждой строчке слышались его рыдания:

«Милая дочь! Сегодня 14 мая в 6 часов утра по команде чужих людей, с мешком на плече пошёл к вагону от нас Женька. Земля стала уходить из-под ног. Не могу места найти. Может, легче будет после писем. Хочется за что-то зацепиться, с кем-то поделиться, воздуху не хватает. Не дай Бог, если ещё и в Магнитогорске такое сотворится. Гнёт что-то за голову к земле. Как зайду в ребячью комнату, так сердце кровью заливается. Каждая оставленная им вещь, так бы и целовал без конца, а эти портреты, сделанные им, книги на полке, ну всё, буквально всё становит его в глазах, как живого, и только гоню прочь всякие навязчивые мысли и справиться не могу.

На отношение из треста и все мои старания и потуги об оставлении его до осени не дали желаемого. Мечта о дальнейшем образовании отодвинулась.

13 мая послал тебе сто рублей денег из Женькиной зарплаты. На платье просил тебе купить. Всё. Папка.

Как твоё здоровье? Как учёба? Пиши, как изыщешь свободное время. Письмами буду жить. 14 мая 1958 г.»

Господи, да что же это такое? Ну забрали Женьку в армию, и его поступление в институт отодвигалось минимум на три года, а Женьке 22 апреля исполнилось 20 лет. Зачем же такой трагический тон в папкином письме, словно Женька уезжал навсегда? И папка испугался, что и старшего моего брата могут забрать в армию. Георгий – уже семейный – жил в Магнитогорске. Но у Георгия была отсрочка от службы в армии по состоянию здоровья.

Я тоже сильно расстроилась: у меня щемило сердце при мысли о брате. Папка был очень эмоциональным, и все эмоции у него выражались в словах. Мамино отчаяние так не прорывалось наружу. Она обычно лила слёзы в три ручья, но как-то по-тихому и смиренно.

Вот письмо мамы, отправленное мне 23 мая в те же дни:

«Здравствуй, Люся!

Письмо твоё получили. Всю неделю ждали, и ни от кого не было письма, а вчера от всех сразу получили.

Евгений прислал с дороги из Новосибирска, пишет, едут, слышно, на Владивосток, а там, может, и дальше. Прямо беда – куда везут. Из института ему пришла бумажка, что сдавать по физике устно и письменно, да уж поздно. Как хотели его отвоевать от армии, и предприятие, и мы, но ничего не вышло. Военком ни в какую. Георгий тоже в эти дни пережил, но у него болезней много признали и оставили.

Дома всё по-старому, в огороде картошку посадили, мелочь всходит уже, завтра огурцы посажу и всё, там уж только поливать да траву дёргать.

Когда кончишь учиться и поедешь домой, то привези всё ненужное, и если надоела та постель, то из дома возьмёшь другую. Около 1 июня в Свердловск поедет Поля Бискаева, так я с ней вышлю хоть яичек или ещё что, и вышлю платье или два, хотя ещё ни одного не сшила. Вот на это купила для домашней носки. Хочется ещё рублей по 60 что-нибудь купить, с завтрашнего дня буду искать. А если не найду подходящего, то куплю штапелю. Вот беда – мерку для Донны не могу найти, придётся кроить самой по выкройкам. Если нужно ещё что выслать срочно, то сразу черкни. Может, успеем получить.

Вот вроде и всё пока. До свидания. Мама. Денег посылали тебе в этот месяц 60 и 100 рублей».

Как сказал бы мой школьный учитель Семён Матвеевич: «Чувствуете разницу?»

Папка писал письма с яркими эмоциями, а мама сухо и деловито.

Пришла открытка от брата, написал кратко: 7 мая 1958 г.

«Здравствуй, Люсен.

Едем на восток, сейчас мы в Новосибирске. Куда едем, ещё не знаем, но, похоже, что куда-то за Владивосток. До свидания».

Прислал сочувственное письмо и Никола, я его известила, что брата моего призвали в армию:

«Здравствуй, Уралочка!

Получил от тебя письмо. Наконец-то! До боли обидно за Женьку… Сейчас у него самый тяжёлый, самый ответственный период в жизни солдата. Период, когда из человека выколачивают все гражданские привычки. Вполне понимаю его душевное состояние. Но мне хочется верить, что он останется прежним: добрым, умным, трудолюбивым, чутким Женькой, – Женькой упрямым с твёрдыми убеждениями.

Верю, что он не впадёт в пессимизм, не откажется от своей заветной мечты, а ещё с большим усердием станет использовать каждую свободную от службы минуту для занятий.

Ты можешь сказать мне, что всё это пустое… Не спорю. Три года – довольно внушительный срок, но всё-таки время можно использовать рационально. Колька.

P.S. Желаю тебе отличных успехов. Не вздумай ещё получать четвёрки. Держись такого курса – 5. Договорились? Вот и хорошо».

В июне я получила от папки непривычно коротенькое письмо, но в конверт был вложен «довесок» – письмо от мамы. Он пишет:

«Милая дочь! Сегодня 8 июня 58-го г. получили от Женьки открытку, где сказано: «Здравствуйте. Прибыли во Владивосток. Куда дальше, пока не знаем. Сейчас находимся в казарме распределительного пункта. Завтра поведут в баню и обмундируют. 28 мая 1958 г. Е. Кузьмин» Адрес: Челябинская область, г. Миасс-4, ул. Пушкина, № 65. Кузьмину А. А. Улица не Романенко, а Пушкина. Это тоже многое значит.

Всё. Папка.

На обратной стороне открытки синие цветы с зелёными листьями. Буду хранить до гроба. 9 июня 58-года».

Уверена, что после Женькиной открытки папка снова рыдал, оттого и написал мне кратко. Почерк в папкином письме нервный, лихорадочный, возможно, писал в подпитии. Женька не был «папиным» или «маминым» сыном, он и альпинистом в горах Тянь-Шаня бывал, и в шахту под землю спускался. Почему же так остро реагировал папка, словно навсегда прощался с сыном? Неужели только потому, что не удалось отодвинуть службу в армии, чтобы Женька мог поступить в институт, чего папка страстно добивался? Нет, не это. Главная причина: мир стоял на грани ядерной войны, шли испытания атомной бомбы под Семипалатинском, на Новой земле. Женьку везли на восток, а значит, он мог оказаться в зоне испытаний. Ну и папкина психология: была семья, четверо детей, и вдруг один за другим мы, трое старших, стали покидать дом. Остался младший Генушка. Опустевший дом буквально изводил родителей, и в силу своего энергичного характера папка не находил себе места.

Наверное, и Женька был малость не в себе: он был оторван от дома не добровольно, а его забрали в армию против его желания и разрушив его планы поступления в институт. Он допустил описку, указав в домашнем адресе на открытке старое название улицы до переименования – Пушкина вместо Романенко – а папка делает вывод: «Это тоже многое значит», то есть указывает на Женькино смятённое состояние души, и за Женьку папка переживает вдвойне. Или: Женька пишет на открытке с синими цветами – купил, какую смог купить, случайно. А папка делает свой многозначительный вывод и собирается хранить эту открытку «до гроба». В этом он весь.

Видимо, я пошла в «папкину породу». Мои дневники тоже полны эмоциями.

Мне больше, чем с ребятами, хотелось подружиться с девчонками-однокурсницами, чтобы не чувствовать себя одинокой, общаться, ходить в кино и театр. После Нового года в комнату-казарму вселилась одна из первокурсниц химфака Нинель Семерикова, спустя ещё какое-то время Ия Кузнецова. Они обе были из Сысерти, окончили школу с серебряной медалью, поступили на химфак, им обещали место в общежитии, но когда вернулись в Свердловск «с картошки», свободных мест в общежитии не оказалось. Как-то устроились жить частным образом и ждали весь первый семестр. После Нового года одна студентка-старшекурсница из нашей комнаты-казармы вышла замуж, на её место тут же вселилась Нинель. Мы стали вместе ходить не в кино или театр, а … в столовую. После занятий и лекций на химфаке ехали на трамвае, выходили у Дома Крестьянина (улица 8 Марта, 36) с единственной целью – «покушать». Сейчас улыбаюсь, а тогда с самого утра я не успевала толком поесть, мчалась на химфак, и вечером моя трапеза зачастую включала завтрак, обед и ужин по цене одного обеда. Кормили в столовой «Крестьянки» вкусно и недорого. Накушавшись, мы с Нинель веселели, шли в общежитие пешком. Я чего-то рассказывала, Нинель слушала. Не помню, чтобы в моих рассказах было что-то смешное – девушка я была серьёзная – и меня несколько раздражало, что моя подружка всю дорогу смеялась.

Напротив Дома Крестьянина и ныне сохранился большой Дендропарк – красивое и тихое место почти в центре города, а главное, ещё и близко от университетского корпуса на улице 8 Марта, где мы жили. В зимнее время темнело рано, и мы с Нинель сразу после столовой шли в общагу. С приближением весны и лета день удлинялся, солнышко пригревало, тянуло на природу, а у нас, понимаешь, весенняя сессия и даже, скорее летняя, потому что она начиналась поздно. Учебный год из-за колхозно-картофельной нагрузки осенью в университете сдвигался, и вот такая тоска – все живут, радуясь теплу, а мы долбим науки, листаем конспекты. Причём без разницы, хоть гуманитарии, хоть мы – технари. В тёплые дни сидеть в общаге не хотелось. Мы с Нинель, захватив конспекты, шли в Дендрарий, находили тихое безлюдное местечко и готовились к очередному зачёту или экзамену. Сессию сдали без троек.

Я по-прежнему комплексовала, продолжала записывать в дневнике мрачные мысли о моей неспособности жить, любить, а потом надоело вести дневник, и я его забросила.

А Женька в это время служил радистом в наземной авиации на Сахалине, писал мне из Южно-Сахалинска. Одно время он мечтал летать на самолёте, после седьмого класса подавал заявление в Свердловское лётное училище, но он был дальтоник – путал цвета. Медики его для неба забраковали. Дома мы не знали, что он путает цвета, и я, бывало, спорила и ругалась с ним, думая, что он нарочно разыгрывает меня. Глядя на мамин ковёр на стене, я говорила, что лепестки цветов зелёные, а он мне: «Нет, коричневые».

Поработав до армии в шахте, он с сожалением отмечал, что полученные теоретические знания в реальной практической деятельности не так уж и востребованы, а так быть не должно. Ему очень хотелось продолжить образование. В армии у него, видимо, было кое-какое свободное время даже во время дежурств у рации, и он – молодец какой! – решил не тратить его бесцельно, а вспоминать школьную физику и математику, чтобы после армии пытаться вновь поступить в институт. Попросил прислать почтой учебники за 8–10 класс. Мы всей семьёй забегали по книжным магазинам. В то время учебники, как правило, распределялись по школам, где нам их выдавали на время учебного года. В магазинах учебники было трудно купить. Помню, я никак не могла найти в книжных магазинах и купить для Женьки учебник по немецкому языку, а меня опередил Георгий.

В письмах Евгения ничего не говорится о старшем нашем брате Георгии. Между тем он окончил автомеханический техникум и женился на своей школьной подружке и однокурснице в техникуме Ане Мартыновой.

Меня интересовало, почему Георгий из всех своих прежних девушек выбрал Аню и за что её полюбил. Тремя месяцами раньше после зимней сессии я была дома на каникулах. Георгий усердно трудился над чертежом, расстелив во весь стол лист ватмана. В этот момент бабка, сидящая рядом за вязанием, вдруг изрекла:

– А Герка-то у нас женится скоро!

Брат порозовел, но промолчал. Не надо мне было объяснять, на ком он собирался жениться. Конечно, на Ане.

– Она кажется красивой тебе? – спросила я.

– Да ну, какая она красивая? – возразил брат.

– Тогда характер хороший? – не унималась я.

– Как у бабы-яги!

– Тогда почему ты на ней собираешься жениться?

– Да так, женюсь и всё.

Конечно, он шутил в разговоре со мной о своей невесте. А в принципе брат не склонен был никогда к долгим рассуждениям и умствованиям в отличие от нас с Женькой. Женится – и всё! После женитьбы они с Аней с двумя чемоданами уехали в Магнитогорск по месту своей работы, жили там в общежитии.

Свадьба Геры и Ани была в мае 1958 г. Я не поехала. У меня приближалась весенняя сессия, надо было сдавать много зачётов. Сдав экзамены, я заторопилась домой в Миасс. Город встретил меня безлюдьем и пустотой. Разгар лета. Кто-то был на дачах, кто-то в отпусках и в отъезде, и мои бывшие одноклассники находились кто где. Скука в Миассе. Захотелось быстрее вернуться в Свердловск. Тем более, мои однокурсницы-свердловчанки писали мне, что в университете формируется студенческий отряд, который поедет уже в августе в северный Казахстан убирать созревший на полях урожай зерна, и мне захотелось во что бы то ни стало и, несмотря на мои больные уши и медицинскую справку, отправиться туда.