1 сентября 1956 год. Учимся во вторую смену и сразу по шесть уроков. На уроках слушаю учителей и как бы наблюдаю, кто как ведёт урок. Учителя-то разные.

Наш классный руководитель и учитель физики Михаил Николаевич Хлебников. Почему-то мы на его уроках даже во время демонстрации опытов шумели. Ребята говорили, плохо объясняет новый материал. Например, показывает нам опыты с электрическим полем. Для демонстрации свойств электрических зарядов в школе обычно используют простейшее наглядное устройство, названное «султанчиком». Это вертикальный металлический стержень с небольшим диском наверху, к которому прикреплены полоски папиросной бумаги. В незаряженном состоянии стерженька бумажные полоски просто висят, но если стерженёк подключить к источнику одноимённого электрического поля, полоски вздыбятся и разойдутся в разные стороны, отталкиваясь друг от друга. А почему полоски так ведут себя? Потому, что на них накапливаются одноимённые заряды, и они отталкиваются. И если взять два султанчика и оба зарядить одноимёнными зарядами, а потом султанчики сблизить, то можно увидеть, как полоски у них тоже оттолкнутся и разойдутся в противоположные стороны. И наоборот: если султанчики зарядить разноимёнными зарядами, а потом султанчики сблизить, то полоски притянутся друг к другу.

А почему устройство назвали султанчиком? Ну назвали и назвали. Султанчик – это украшение на головном уборе из пучка перьев или волос. И такие украшения носили в XIX веке на дамских шляпах, на киверах в европейских армиях. А Михаил Николаевич, видимо, по созвучию слов, вдруг начинает рассказывать о турецких султанах. В классе шум, мальчишки веселятся, кричат свои реплики про гаремы. М. Н. старается успокоить класс, у него ничего не выходит, он ругается, но очень смешно, что вызывает новый смех. У него нет требовательности – а это одна из важнейших черт учителя. Какой толк, когда он кричит: «Да замолчите вы, такие-сякие! Не шебуршите! Не жужжите!» Ученики прозвали его «телёнком», и прозвище переходило, как приклеенное, из поколения в поколение. Частые отвлечения от урока не дают ему возможности уложиться в урок, он комкает материл, не успевает показать опыты, а поэтому запоминается не урок, а эти вот его смешные отступления, а чего скрывать, смеяться и дурачиться мы любим.

Учитель химии Семён Матвеевич Артемьев. У этого не посмеёшься. На первый взгляд очень строг. Он не любит, чтобы в ответе ученика было много воды. Нужно говорить кратко, ясно и точно. Зато когда он рассказывает, то отдыхаешь. Большое значение имеет, как говорит учитель. С. М. говорит спокойно, как бы беседуя, перемежая рассказ любимым вопрошающим словечком «Чувствуете?» Сам того не замечая, кивнёшь головой утвердительно, и он видит, кто слушает его, а кто невнимателен. И он всегда видел класс, и кто чем занимается, даже стоя спиной к нам. Например, записывает на доске схему химической реакции и говорит:

– Альтман! Не вертись! Смотри на доску и записывай!

Как он видит, стоя к нам спиной? Ромка Альтман действительно вертится. И нас веселило, когда Семён Матвеевич, объясняя тему урока и рассказывая о свойствах калия или натрия, или ещё какого элемента, сидел на стуле спиной к доске и к таблице Менделеева и, не оборачиваясь, своей длинной указкой точно попадал на тот химический элемент в периодической таблице Менделеева.

Мы строили догадки о способности С. М. «видеть затылком». Он носил очки с толстыми стёклами, которые, наверное, отражали то, что у него было за его спиной. Но, может, он давно работал в школе и приобрёл и такие способности.

Свой рассказ по теме урока он обильно пересыпал примерами, интересными и порою смешными, но все эти примеры связаны с темой урока и помогали лучше запоминать материал. С. М. показывал много опытов и почти всегда успевал до конца урока их показать. Мы его слушали чуть ли не раскрыв рты. Шутки вызывали дружный хохот, причём и сам он смеялся очень весело. Но в случае чего бывал и строгим, мог выставить за дверь недисциплинированного ученика. Однажды, не дослушав урок, мы по звонку заспешили из класса. Что тут было! Целую неделю он не пускал нас в химический кабинет, уроки проходили в классе. А без химических опытов нам было скучно, и мы пришли упрашивать его, чтобы он нас простил. С тех пор сидели на уроке тихо как мыши.

Учительница математики Зоя Павловна Хлебникова, жена Михаила Николаевича. Заслуженный учитель и педагог «от Бога». Входит в класс, как всегда, стремительно. Очень требовательна. Не выполнишь задания – единица в журнале. Говорит ясно, отчётливо, звучно и кратко. Не делает никаких отступлений. Казалось бы, математика – сухой предмет, но у неё он живёт. Она видит каждого ученика. Во время объяснения поднимает с места то одного, то другого, мы успеваем решить во время урока массу задач. Её слушаются все. Даже безнадёжные двоечники работают. И её любимые слова перед началом объяснения новой темы – «Двигаемся дальше»! И мы двигались. Вот что значит личность учителя. У неё я научилась логически мыслить, хотя математика не была моим любимым предметом.

Учительница истории Ангелина Александровна Титкова. На уроках дисциплина, редко кто шумит. Она спокойна, но если кто-то, отвечая у доски, бухнет смешное, и все смеются, она тоже смеётся. Как только она замолкает, все утихомириваются. Говорит, не повышая голоса, ровно, спокойно. Для меня, плохо слышащей, это не всегда хорошо, но она, зная о моей глухоте, стоит рядом с моей партой и иногда спрашивает меня во время объяснения урока: «Слышишь?»

Учительница литературы Александра Никитична Щенникова. Здоровается и шутит как-то наигранно приветливым голосом. Сухо и неинтересно, как будто выполняя скучную обязанность, ведёт урок. Я литературу очень люблю и не понимаю, как можно так скучно объяснять тему урока. А. Н. раскрывает свой ветхий конспект с пожелтевшими листами и читает по нему, словно боится сказать что-то лишнее. Говорит книжным языком, примеры приводит из учебника. Она объясняет это тем, что её плохо слушают и поэтому пропадает всякое желание объяснять. Но почему на одних уроках ребята шумят, а на других сидят тихо? Не всегда можно полагаться на нашу сознательность, а поэтому учитель должен и требовать, и интересно излагать урок. Поэтому ребята и считают литературу скучнейшим предметом. Обидно.

Как-то на классном часе мы пожаловались нашему директору школы Василию Марковичу на то, что литературу преподают скучно. Василий Маркович возразил, что учитель не обязан быть перед нами артистом. А я считаю, что обязан. Не в смысле обязан перед нами лицедействовать, а творчески вести урок. Литература, по-моему, самый важный предмет. Она учит видеть жизнь, учит разбираться в человеке и в его поступках – а это очень важно! Ведь чем бы мы ни занимались, мы всегда прежде всего сталкиваемся с человеком. Кроме того, литература воспитывает нас. Я могу сказать о себе словами Горького: «Всем лучшим во мне я обязана книгам». Книги – величайшее сокровище человеческих умов, это великое, неоценимое богатство людей!

Так думала я о своих учителях тогда. А сейчас просто им благодарна. Они учили нас учиться. Да, не все делали это одинаково хорошо, так как были разными, со всеми трудностями и проблемами в их частной жизни. Спасибо учителям за то, что вложили в нас знания, а дальше наше дело реализовать накопленные знания и опыт в своей жизни.

В дневнике отмечаю, что 6 сентября состоялось классное собрание, которое и собранием нельзя назвать. После уроков всем хочется быстрее смотаться домой, а надо избрать так называемый «актив класса». Избрали старостой класса мою однофамилицу Свету Кузьмину. Слава Богу, не меня. Зачем мне лишняя головная боль? Я никогда не стремилась лидерствовать в классе, чаще, наоборот, была ведо´мой более активными, чем я, учениками. Меня оставили на должности главного редактора стенной газеты. В прошлом году я замучилась, потому что не было поддержки ребят. Мне приходилось писать заметки, рисовать заголовки, вернее, дорисовывать после Брызгалова. А художник я так себе. Если и в этом году будет то же самое – брошу – думала, но к порученному делу относилась ответственно.

Выбрали в редколлегию Валю Анурова, Игоря Зырянова, Роберта Руппеля. Роберт фотографирует. Должны справиться. Часто думаю, зачем нужна навязанная нам газета? Так, мол, положено, и во всех школах есть газета. Но мы и так всё друг про друга знаем. И газета какая-то дежурная и неинтересная. Стандартная «шапка» газеты: название (не помню какое) и лозунг – так надо и принято – «Пролетарии всех стран соединяйтесь»! И ведь каждый раз её надо рисовать на плотном листке ватмана и тратить на это время. Обязательно надо было писать «передовицу» о том, что происходит в стране, какие задачи ставит партия и что должны делать мы. И не надо и думать, что мы должны делать – «мы должны хорошо учиться». Передовицу обычно писала я. Часто и остальные заметки тоже я. Несмотря на то, что в конце листа был изображён почтовый ящик и летящие к нему на крылышках заметки, которые должны подавать ребята, редко кто писал эти заметки, и если и писал, то под моим нажимом: я ходила и упрашивала комсорга, старосту или ещё кого из «активистов»: «Напишите»! Заметки писали на листках школьной бумаги и приклеивали к ватману. И всё равно оставались на ватмане пустые места. Их заполняли вырезками из газет на какую-нибудь весёлую тему под рубрикой «Юмор». А главное, чтобы заполнить пустое место в газете, крупно рисовали почтовый ящик и летящие к нему заметки. )

Неожиданно активным в классе стал Роберт Руппель. Надо, мол, по воскресеньям ходить в походы, зимой вместе на лыжах кататься. Кто-то предложил сходить в кино или на гору к телевышке. Вот и весь наш план работы. Ну и ладно. Год последний в школе, надо на уроки налегать.

В те годы школьному образованию власти дополнительно вменили политехнизацию, обеспечивающую связь школы с народным хозяйством страны. В школьные уроки включили технические дисциплины и уроки труда.

Народному хозяйству нужны были квалифицированные рабочие, проходной балл в вузы на вступительных экзаменах школьников-десятиклассников искусственно завысили, для серебряных медалистов ввели два профилирующих экзамена при поступлении, для золотых медалистов оставили пока ещё собеседование на конкурсной основе – не пройдёшь, сдавай экзамены на общих условиях. После окончания школы десятиклассников призывали поработать на производстве, на стройке или на целине, чтобы определиться с выбором будущей профессии, и, если возникнет желание, получить высшее образование, то можно учиться без отрыва от производства на вечерних и заочных отделениях вузов или поступать на дневное отделение на льготных условиях. Десятиклассникам можно было также поступить в техникум сразу на третий курс.

У меня не было никакого желания научиться водить автомобиль и вообще осваивать технику, поскольку я готовилась стать гуманитарием. Но по школьной программе в обязательном порядке в кабинете электротехники мы с прошлого года собирали разные электрические схемы на стендах, а в кабинете автодела мы «изучали» грузовик «УралЗИС». Из каких деталей состоит автомобиль, что такое карбюратор, как включается свеча зажигания и ещё много чего, я выучила по книжке. Годовую пятёрку в табеле мне поставили.

А в этом году нам предстояла практика, то есть вождение автомобиля. Старый, списанный с завода грузовик ждал нас в гараже. Теоретически вождение мы тоже вроде освоили. Мальчишки вообще всё знали и умели. А мы, девчонки, косоротились: зачем нам это надо?

Руководитель практики Николай Михайлович отправил нас к стадиону, где между стадионом и железнодорожной насыпью находилась большая площадка, на которой надо было сдавать вождение, то есть садиться за руль грузовика рядом с Николаем Михайловичем, включать зажигание и ехать по кругу. При этом надо было уметь включать передачи скоростей, давать задний ход, тормозить и т. д.

На деле это выглядело так. Села в кабину, включила зажигание, нажала на педаль сцепления, поехала. Еду по кругу, а это значит, надо поворачивать руль одной рукой и одновременно другой рукой переключать передачу скоростей, держась за рычаг.

А рычаг такой неповоротливый для моих ручонок, одной рукой я не справляюсь с переключением. Опустишь на мгновенье руль, чтобы двумя руками переключить коробку передач, руль сам собой начинает крутиться в обратную сторону. Я командовала сидящему рядом Николаю Михайловичу: «Подержите руль!», хваталась за рычаг двумя руками, поворачивала в нужную позицию. Конечно, Николай Михайлович смеялся. Да уж! Какой из меня водитель грузовика? Оценка: три с плюсом. Настроение у меня мерзопакостное.

Ещё хуже и смешнее получилось вождение у Люды Горюновой. Она страшно испугалась, когда грузовик поехал, вцепилась в руль и закрыла глаза. А грузовик сам собой поехал на железнодорожную насыпь. Н.М. ничем не помогает Людке. Она визжит от страха, закрыв глаза. Поскольку скорость была самая маленькая, грузовик не заехал высоко, остановился и начал съезжать с насыпи задом. Смеху было! Но Людке – двойка по вождению. Так что моя тройка с плюсом – достижение. Зато мальчишки все получили пятёрки. А Коля Елистратов уговорил Н.М. оставить его за рулём, когда нам надо было возвращаться в школу по шоссе, где плотным потоком ехали разного рода машины. Николай Михайлович сидел, конечно, рядом с Колей и страховал всю поездку. А мы все находились в кузове грузовика, и мало ли, что могло случиться?

Первый школьный вечер в этом году. Вечера проходили тоже по заведённому распорядку: первая часть – какое-нибудь сообщение о событиях в стране и в мире, потом самая интересная для нас вторая часть – танцы под радиолу.

В феврале 1956 года в Москве состоялся ХХ съезд КПСС. На последнем, закрытом для иностранцев заседании Н. С. Хрущёв сделал доклад «о культе личности» Сталина. Он дал оценку Сталину не только в плане большого террора в 30-е годы, но и всей его деятельности как руководителя государства. Цель доклада – всю вину свалить на Сталина и Берию, выведение из-под критики КПСС, реабилитация идей социализма и коммунизма. На пьедестал мирового лидера революции и мирового коммунизма вернули Ленина. Доклад произвёл эффект разорвавшийся бомбы. Вскоре после съезда Президиум постановил «ознакомить с докладом всех коммунистов и комсомольцев, а также беспартийный актив рабочих, служащих и колхозников». Тезисы доклада были отпечатаны и разосланы на места с грифом «не для печати».

И вот на школьном вечере наш учитель истории Николай Андреевич делает доклад о культе личности Сталина. Показал вредное влияние культа личности на комсомол и школу, на колхозы. Такова линия партии и правительства, и мы должны жить и учиться в соответствии с этой линией. Не так давно на демонстрациях кричали: «Да здравствует великий Сталин!» А теперь надо его клеймить. Я нарочно пишу такими дежурными словами. Жили мы и думали тогда по заданным стандартам.

После доклада – более весёлая часть. Самодеятельный концерт. У нас был неплохой школьный хор и свой Робертини Лоретти. И сольные номера были: песни и пляски. Помню, как Люся Блюмрейх из класса 10А трогательно спела песню «О чём шумишь, берёзонька?». И Рома Альтман мужественным баритоном пел песни «День рождения» и «Что так сердце растревожено?». И Гена Хальзов лихо танцевал матросский танец «Яблочко». И Оля Рутенштейн в стиле «чтец-декламатор» читала рассказ Паустовского «Боцман Бакута». Пробовала петь и я, но дуэтом с кем-нибудь на два голоса. Я обычно пела вторым голосом.

Ну а после всего этого – танцы до упаду. Заводили в радиорубке радиолу и крутили пластинки типа «Рио-ри-Рита» и «Эх, Андрюша, нам ли быть в печали?». Всевозможные вальсы и танго. Хрущёвская оттепель открыла дверь на Запад, и к нам стала пока не очень смело просачиваться западная музыка и песни типа польской «Тиха во´да» или «Блу канари». Никаких новомодных танцев. В молодёжной среде, как вызов серости, в городах появились «стиляги» в яркой «кричащей» одежде, танцующие твист и рок. До нас этот стиль пока массово не докатился. Летом мы бегали в городской парк и привычно под духовой оркестр танцевали танго, вальс, фокстрот. Да и какие там танго и фокстрот? Просто двигались медленно или быстро в ритме музыки.

В школьных делах у меня пока всё в порядке. Все три четвёрки, полученные в контрольных работах, закрыла пятёрками. Но я много времени тратила на домашние задания, занимаясь «как про´клятая» и засиживаясь за уроками до глубокой ночи. Ведь предметов и уроков стало больше. Чуть не каждый день по шесть уроков. 6 уроков в классе – 6 часов домашних уроков, как минимум. Да и учителя не могли смириться, чтобы их способные ученики шли на производство, и готовили их для сдачи конкурсных экзаменов в вузы. Зоя Павловна, например, вне программы задавала на дом сложные задачи, решение которых требовало от нас и знаний, и смекалки. Помню, как одну такую задачу по алгебре не решил никто, даже признанные математики в классе, а я просидела всю ночь и решила! Или учительница немецкого языка Римма Ефимовна предложила в кружке и вне уроков творчески заниматься немецким языком. Например, переводить на русский язык классиков немецкой литературы. Помню, она дала задание перевести на русский язык стихотворение Гейне «Ауф ди Берге вилл ихь штайге» («Я хочу подняться в горы»). Наивно не зная, что это стихотворение давно переведено в стихотворной форме, я сделала собственный стихотворный перевод и заслужила похвалу учительницы. Остальные кружковцы перевели стихотворение на русский в прозе.

К концу октября уже появились признаки утомления: отсутствие аппетита, слабость в теле, потеря интереса к учению, суматошные сны, долго не могла заснуть. И тем не менее записи в дневнике длинные и многостраничные. Значит, времени на них хватало. Но скорее всего просто хотелось выговориться и этим снять напряжение в душе.

15 декабря 1956 года.

«Прочитала «Золотую медаль» Донченко. По содержанию эта книга схожа с теми, что написаны о десятиклассниках. Все они начинаются с описания начала учебного года и кончаются экзаменами и выпускным вечером. О нашем брате вообще мало пишут, а если пишут, то как-то одинаково. Это вызывает у меня досадное чувство. (…) Очень хотелось бы увидеть судьбу героев в дальнейшем за стенами школы, ведь именно с этого времени начинается настоящая жизнь. В школе мы мечтаем, строим планы, часто представляем жизнь в розовом свете. Хотелось бы увидеть эти столкновения с жизнью, борьбу за осуществление своей мечты, своих планов. В этом отношении очень показателен кинофильм «Разные судьбы», где как раз показана дальнейшая жизнь десятиклассников.

Теперь мне хочется кое-что сказать о профессии педагога. Без сомнения, это самая важная профессия из всех профессий. Учитель должен иметь педагогический талант, ведь он должен воспитывать учеников, а что может быть важнее воспитания человека!

В своей книге Донченко верно говорит: «Есть педагоги, для которых работа в школе становится со временем будничным занятием. Их уроки приобретают обычную, заученную форму и застывают в ней, как холодное литьё. И ученики на таких занятиях тоже остаются холодными, их не волнует то, что равнодушно рассказывает учитель, у него только одна мысль – скорее бы звонок!»

16 декабря 1956 года.

«Сегодня работали. Пришло 18 человек. Грузили кирпичи. Усталости совсем не чувствовали. Настроение, как всегда в таких случаях, отличное. Замечательно чувствуешь себя в кругу своих одноклассников. Что может быть чудеснее этих дней горячей юности!»

17 декабря 1956 года.

«Дочитываю «Угрюм-реку» Шишкова. Нравится. Что именно? И тема, и язык романа. Анфису жаль: необычайная женщина с сатанинской красотой. У Прохора вначале были юношеские мечты, но до чего его довела власть денег! Золото навеки погубило его, погубило лучшие черты характера. Жажда богатства взяла верх над любовью к Анфисе, к отцу, к Ибрагиму – ко всем, кого он раньше любил и уважал.

В романе много ярких картин, написанных так живо, что отчётливо всё воспринимается. Особенно большое впечатление произвело на меня описание пожара в тайге – это стихия огня, губящая всё живое».

И дальше выписала из романа в дневник этот отрывок.

Дневники писала только для себя, часто второпях, поэтому не заботилась о стиле, грамотности, ошибок грамматических не делала – и то хорошо. А в остальном я – это я, какая тогда была.

Нас, десятиклассников, как-то пригласили на свой вечер ученики из школы № 1 в старом городе. Для нас и на пианино играли, и стихи читали, и песни пели, да ещё с хорошим конферансом. Одна десятиклассница читала собственные стихи – я обзавидовалась, поскольку сама пробовала писать стихи, но у меня получалось плохо.

Собралась написать стихотворение «Школьный вечер». Вместо этого написала в прозе:

«Юность! Какое тревожно-радостное слово! Каждое, порою незначительное явление глубоко волнует душу, горячит кровь, заставляет учащённо биться сердце.

Кто учился, тот никогда не забудет школьные вечера по субботам. Как только синий вечер раскинет свои крылья над посёлком, в зале загораются огни люстр. Плывут зовущие куда-то звуки вальса. Смех, шум, возбуждённые, счастливые лица. Так беспечно хохотать и веселиться можно только в юности». И всё в таком духе – два листа.

Пробовала себя в разных ипостасях. Чуть было не стала артисткой в детской студии Дворца культуры, но вышло это случайно, я не собиралась играть на сцене. Меня пригласил руководитель театральной детской студии при Доме культуры. Говорят, в прошлом он был известным артистом, но в годы сталинских репрессий сослан на Урал.

И вот однажды он пришёл в нашу школу, заметил меня во время перемены и подозвал к себе. Дескать, нужна на роль Алёнушки большеглазая, светловолосая девушка с косой, и я внешне на эту роль подхожу. Стала ходить на репетиции – чувствую, артистка я никакая. Меня поразило, как этот театральный деятель только что объяснял мне, как надо плакать и что такое «быть в образе», вдруг замолкал и начинал плакать – слёзы ручьём катились из его глаз! Ну нет, я так не могу! И я перестала посещать репетиции, сославшись на школьные занятия и отсутствие у меня свободного времени.

Трудности возраста. Раздражительность. Припадки равнодушия ко всему. Желание противоречить. На душе смятение. Все чувства каким-то клубком. Чего-то жду и жду от жизни. Последний год в школе. Скоро выйду на другую дорогу. Через месяц мне 17 лет. Настало время какое-то тревожное и вместе с тем радостное. Каждое, порою незначительное событие в жизни, волнует и трогает и вызывает в душе дивную музыку. Желания, стремления, надежды и мечты причудливо переплетаются с этой музыкой души, всё окружающее кажется прекрасным и чудесным. Кажется в такие минуты нет сильнее человека, чем ты сама, хочется творить, созидать, жить для людей, к которым начинаешь испытывать нежность и большую человеческую любовь. Но вдруг настроение меняется, апатия в душе, ничего не хочется делать – тоска.

Вот сижу при слабом мерцающем свете свечи (электрический свет погас) и думаю, что очень немногие люди знают о том, что живёт на земле такая взбалмошная девчонка, как я, и что творится в душе, я не умею рассказать. Я считаю, что о чувствах не может полностью рассказать ни один даже самый гениальный человек…

В моём дневнике всё чаще большие пропуски времени. «Выпал» такой важный день – день рождения, когда мне исполнилось 17 лет.

«Выпал» из дневника и последний мой школьный Новый год. Был объявлен конкурс на лучший новогодний костюм, но ученики– старшеклассники – мол, мы не в детском саду – были не очень активны. Я решила идти на вечер в костюме «Царевны-лебеди» из «Сказки о Царе Салтане». Создать такой костюм с помощью моей мамы-мастерицы не было особой проблемой. Она сшила мне из марли белое платье с накидкой на спине в виде крыльев, я же соорудила блестящий пояс из фольги и украсила платье нашивками из блёсток и белых комочков ваты. Кокошник из плотного картона я тоже украсила, а в центр его прикрепила звезду из рифленой блестящей фольги. Дома посетовала:

– Эх, как бы мне сделать, как у Пушкина в сказке «под косой луна блестит, а во лбу звезда горит»! Косу я заплела, к ней прикрепила месяц из фольги. Звезда «во лбу» при электрическом свете хоть и блестела, но всё не то. И тут вмешался мой старший брат Гера:

– Нет ничего проще, чтобы звезда горела. Я вставлю в звезду на твоей короне лампочку от карманного фонарика, а батарейку в мешочке будешь держать под мышкой, провода от неё протянешь на спине под платьем к своему затылку и дальше к лампочке в короне.

Слишком большой корпус от карманного фонарика не пригодился. Батарейку брат вставил в жёсткую коробочку-футляр, немного поколдовал с контактами и приделал длинненькую кнопку, чтобы я могла включать и выключать лампочку. Мешочек с батарейкой я подвесила на плечо под платье так, чтобы батарейка оказалась у меня под мышкой. Чтобы включить или выключить лампочку, я плотнее прижимала мою левую руку к телу и надавливала при этом на кнопку.

Моя горящая звезда из фольги излучала свет во все стороны особенно эффектно, когда в зале выключили свет и зажгли огни на ёлке. Костюм мой вызвал переполох у мальчишек. Они наперебой стали приглашать меня на танец, чтобы найти батарейку – ведь я во время танца не меняла положения рук, левая рука лежала на плече партнёра, а правую мою руку он держал в своей. Между тем, моя звезда то светилась, то гасла, словно не я ею управляла. Но танцевала я с горящей звездой без лишних движений руки, чтобы мальчишки не догадались, где я прячу батарейку.

В конкурсе я заняла первое место. Мне выдали приз – роман Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери» с подписью директора школы. Физик Михаил Николаевич похвалил меня «за остроумное решение в устройстве горящей звезды». А мне теперь стыдно, что победила не я, а на самом деле мой бывший двоечник и второгодник брат. Не только не сказала на вечере, что брат мне помогал. Даже в голову не пришло тогда поблагодарить его дома, сказать какие-то тёплые слова. Впрочем, брат и не нуждался в моих словах благодарности. Братья любили меня и всегда помогали, но делали всё без лишних слов, по-житейски просто.

Руки братьев были приспособлены ко всякому деланию, они мастерили что угодно, и папка им ни в чём не помогал и вроде бы и не учил. Обычно он давал им задание сделать или исправить что-то, и они это делали. Например, папка говорил:

– На крыше кирпичная труба того и гляди упадёт, полезайте на крышу, поставьте трубу на место.

Или:

– В погребе свет погас. Полезайте, посмотрите, в чём дело. Лампочка перегорела или провод оборвался.

Или:

– Матери надо утюг починить.

Или:

– Угол завалинки водой размыло. Засыпать.

После школьного новогоднего вечера потекли обычные школьные дни, с ежедневными занятиями допоздна.

15 января 1957 года.

«В последнее время мною овладело чувство неудовлетворённости, недовольства собой. Всё как-то идёт не так, как надо. Кажется, и учусь, но не по-настоящему. Взяться за самовоспитание – силы воли не хватает. Безобразие! Время не умею распределять: много уходит на уроки, а на чтение и повторение не остаётся. Сплю по пять часов в сутки, по утрам чуть в обморок не падаю от недосыпа. И всё потому, что раньше двух иди трёх часов ночи не могу заснуть: одолевают мысли, фантазии (какие-то маниловские грёзы). Наконец, не могу удержаться от соблазна послушать радио. Поздними вечерами почему-то бывают хорошие передачи. Вот сейчас передают оперу «Евгений Онегин». Чертовски хочется слушать, но нет – испытаю силу воли. Спать, спать, спать!»

Когда я училась в старших классах, произошло перераспределение спальных мест. Бабушкину комнатушку-закуток в прихожей отдали мне, а бабушка снова укладывалась на кухне спать на полатях рядом с печкой. Братишка Гена спал не на сундуке, а на моей кровати в родительской комнате.

Брат Гера в моей комнатушке у изголовья кровати повесил маленький транзисторный радиоприёмник, и я даже ночью могла слушать радиопередачи, никому не мешая.

22 января 1957 года.

«Что делать дальше – не знаю. Ник прислал мне письмо… Разрыв… Меня обижает то, что он унижает себя, называя ничтожеством, которое я не могу любить (…).

Но что же мне делать всё-таки? Надо, думаю, писать ему письмо, высказаться до конца, напрямик, без всяких туманностей.

А сейчас за уроки! Не хочется, правда, учить, но надо заставить себя».

Дальше в тонкой школьной тетради записей нет, остались не заполненные, пустые страницы. 31 марта начинаю другую школьную тетрадь. Пишу старательно и хорошим почерком. Приведу отрывки из дневника.

31 марта 1957 г.

« Отправилась к Рэе, которая вернулась из Челябинска, куда она ездила с Лидой в гости к Толе Мельчакову. Толя приехал с ними же. Студент, но такой же мальчишка, какой был. Мы сегодня, как детишки, резвились. Играли в теннис и в жмурки. Перевернули в квартире Рэи всё вверх дном. Между прочим, к Рэе у него, видать, особые отношения. Что ж хорошо и даже очень хорошо. Толька – хороший парень…»

2 апреля 1957 г. «Ходили на завод. Семён Матвеевич перед тем, как пропустить нас через проходную, давал нам наставления:

– Смотрите внимательней. Не лезьте, куда не следует. А то знаю я вас. Вы давно уже потеряли своё лицо десятиклассников, одни затылки остались.

Смеётся. Кто-то спросил:

– А чем мы будем смотреть?

Семён Матвеевич:

– Затылками!

Что-то он игривый сегодня. Когда проходили по разливочному цеху, он взял меня и Женю Русских под руки. Женя хотела высвободиться, а он говорит, подмигивая мне:

– Чего ты боишься? Ревновать-то никто не будет? Или будет? А?

Смеётся. Я тоже смеюсь.

На заводе я уже в третий раз. И каждый раз он ошеломляет меня грохотом машин и станков. Плохо разбираюсь в производствах. Некоторые цеха: формовочный, инструментальный, цех точного литья, главный конвейер, цех металлопокрытий.

Когда вышли на воздух, все вздохнули. После литейного цеха на свежем воздухе прямо-таки рай. В ожидании других групп так резвились у проходной, что в глазах рабочих «потеряли, наверное, и затылки». А я ещё сопоставляла вид завода с тем, как он описан у Панфёрова в книге «Борьба за мир». Несомненно, про наши места написано. Только Миасс он назвал Чиркулем (по аналогии с Чебаркулем). А некоторые персонажи в разговоре город называли Чёртокулем. Ну нет! Я к нашему городу испытываю патриотические чувства. Город будущего, город победы. Вообще Урал люблю. Ник назвал меня Уралочкой, но гордиться этим мне ещё рано. Надо оправдать это звонкое имя делом».

6 апреля 1957 года.

«Трудно приходится. Что ж! Так и должно быть. На то они, трудности, и существуют, чтобы человек боролся с ними.

Сегодня с нами, десятиклассниками, беседовал декан вечернего института о правилах приёма в вузы. Сказал, что медалисты будут сдавать наравне со всеми. Будет ли у меня медаль или не будет – неизвестно. Во всяком случае, я надеюсь. Знаю, впереди ждёт меня немало горьких минут, но ничего: будем готовы ко всему. Я готова идти трудными дорогами. Надо, так надо. Самое главное – твёрдость, уверенность, настойчивость. Всё зависит от меня самой, и больше ни от кого. Но мне нужно работать над собой. Иногда у меня появляется жесточайшая хандра, ничего не хочется делать – тоска, тоска такая, что хочется умереть. В такие минуты мне не раз приходили мысли, стыдно сказать, о самоубийстве. Начинаю думать: «Самое трудное – пойти на это». Умереть нетрудно. Миг – и нет тебя! Но ведь это ужасно – умереть, ничего не сделав и даже не хлебнув настоящего горя. Стыдно! Вспомни Павку Корчагина. Наконец, я сама осуждаю людей, которые ушли из жизни, а ведь их страдания куда больше моих. «Нет, это невозможно сделать. Это трусость, малодушие, это неуверенность в себе», – думаю я после таких минут. НЕ РАСКИСАТЬ!»

7 апреля 1957 года. «Хорошее время весна! Даже неудачи не огорчают. Пробежишься по улице, вдохнёшь весеннего пьянящего воздуха – и все печали долой. А грязь-то какая! Но и она не расстраивает. Знаешь, что за этой грязью последуют золотые денёчки (ох, как раз в самые экзамены), всё цветёт и зеленеет – красота!»

15 апреля 1957 года. «То ли заучилась, то ли поглупела, стала рассеянной. Переутомление, конечно. 4 часа в сутки сплю. Сегодня спросили по истории и по алгебре. Пятёрки. Но я недовольна собой. У доски отвечаю как-то механически, с желанием сесть скорее на место. Как бы до экзаменов совсем не свихнуться. Сейчас 10 часов вечера. Через час мне положено ложиться спать, а мне ещё учить геометрию, химию, немецкий, историю. Как это я умудрилась просидеть пять часов за литературой?»

26 апреля 1957 г.

«Осталось учиться всего три недели. Экзамены! Волнуюсь здорово. Самыми трудными я считаю экзамены по литературе (сочинение) и по физике. Устные экзамены у меня всегда хорошо сдаются, но письменные могут подвести. Сочинение должно быть написано не просто как-нибудь и лишь бы без грамматических ошибок, но надо написать хорошо по форме, по изложению, по мысли. Должна быть раскрыта тема сочинения. Если напишу на пятёрку, сочинение будут смотреть в Челябинске, в РОНО. Почерк у меня ужасный – вот беда.

В общем, надо думать не о том, чтобы получить медаль, а о том, чтобы сдать на медаль. Волнует ещё одно обстоятельство: не выбрала, куда буду поступать, на литфак или в иняз. Разница небольшая, но всё же есть. Мне хочется и там, и там учиться. Изучать языки, литературу – основная моя мечта. (Ох и слог у меня! Какие-то топорные фразы.) Заканчивать надо. Время без двадцати одиннадцать вечера. А у меня ещё физика, алгерба, история и черчение. До трёх ночи просижу».

28 апреля 1957 года.

«Завтра все шесть уроков пишем контрольное сочинение. Темы будут даны по Некрасову, Горькому и Маяковскому. Я нацелилась на поэму Маяковского «В.И. Ленин». Хочется всю свою душу вложить. Только великий народ, русский народ мог дать человечеству такого гиганта, каким был Ленин – « самый человечный человек».(…)

Перечитала поэму, другие произведения о Ленине, воспоминания его родных, отзывы о нём его соратников (Кржижановского, например), очерк Горького. Почему-то кажется, что образ Ленина будет на экзамене».

29 апреля 1957 года.

«Сочинение писала на тему «Идейное богатство и художественное достоинство поэмы «В. И. Ленин». Плохо написала, хотя и много. Чувствую, что плохо. Трудно было сосредоточиться. Какое-то хождение, разговоры… Себе за сочинение ставлю три. Думаю, и комиссия поставит не больше, во всяком случае, не пять.

Получила ответ на мой запрос из пединститута. Сдавать экзамены и так, и так придётся. В общем, об этом и говорить надоело. Учиться надо и не раскисать. Стараюсь убедить себя, что ничего не потеряю, если и поработаю на производстве, если не поступлю. И всё же неправильно постановили: 2 года всё же пропадут. Что толку, если я буду работать какой-нибудь табельщицей, а учиться собираюсь идти на литфак или иняз? Да меня, пожалуй, и не примут на работу, зная, что через два года я уйду учиться. Каждое предприятие заинтересовано в постоянных кадрах.(…)

Послезавтра Первое мая. Завтра школьный вечер. Всюду готовятся. Проспект покраснел от флагов, флажков и лозунгов. Мне придётся созерцать это веселье, в доме денег мало, боюсь заикнуться, а без них – хотя бы 15 рублей! – как пойдёшь на наш праздник на дому у Рэи? И когда все люди будут жить по-человечески? Посмотришь, какой-нибудь директор предприятия живёт за милую душу, его даже на машине возят, а другой простой рабочий бьётся из-за этих денег. Поскорее бы слезть с шеи родителей. Мама трясётся над каждой копейкой. Неприятно и грустно. Заикаюсь иногда о работе – и слушать не хотят. Говорят: «Толку от твоей работы! Будешь получать 400 рублей и себя не прокормишь». Мне надоела эта история. Неужели можно жить ради денег? Чепуха. Плохо то, что свободы нет, когда обеспечить себя не можешь.

Да, не всё ещё идёт в ногу в нашей стране. Но ничего! Живём и растём!»

2 мая 1957. Хороший вечер был 30-го. Много танцевали. Кириллин спел по моей заявке «Родные глаза». Хорошо поёт. А тянулся к Бэле. А тебе, Люсен, какое до этого дело? Что с того, что он когда-то «тянулся» к тебе. Ай-ай-яй! Нехорошо! Генка Хальзов от счастья светился, пел для своей Наташи «В день рождения». Пел: «Я тебе в этот день замечательный своё верное сердце отдам!»

1 мая праздновали у Рэи. Большая компания: Рэя, Лида, Люда, Женя, Алла, Майя, Лиля, Ира, Тома, я, Роберт, Валя, Толя, Коля, Боря, Юра. Устали до чёртиков, потому что в два часа ночи отправились провожать Люду и Женю на Извёстку. Боря пришёл на вечер позже всех, а ушёл раньше всех … с Аллой. Как сквозь землю провалились – никто не заметил. Под конец совсем раздурелись. Начали танцевать с переходами, стилем. Коля Елистратов особенно отличился. Когда так научился танцевать? Портрет Коли: У него совсем мальчишеское лицо, наивно-детское, круглое, маленькое. Русые волосы, хохолок на макушке. Милый какой-то, особенно во время игры в волейбол. Тоненький, худенький, но как пружинка. Бьёт по мячу очень сильно, глушит здорово, прыгает замечательно: плавно, пружинисто оттолкнётся от пола (играет в зале), взовьётся в воздухе и, изогнувшись в спине, ударяет по мячу. Когда играет в баскетбол, то очень подвижен и опять-таки, как пружинка, прыгает… Способный, но учить уроки не любит. Выезжает на памяти да на подсказке. На немецком весь обращается в слух, когда выходит к доске. Наморщит свои бровки и смотрит на класс, ждёт подсказки. Стоит кому пошевелить губами – он понимает. Семён М. предсказал Коле будущность стиляги. Может, и будет, но я верю, что внутренне он будет чист. Стиляга – это развязный циник, сомневаюсь, чтобы Коля стал таким.

Пишу в дневнике:

«Люблю Урал! Его горы, леса – всю уральскую природу. Чудесные закаты солнца, прекрасные голубые озёра, светлые речки (только не наша речка Миасс). Сколько мне довелось видеть солнечных закатов? Много, очень много, а все они разные и изумительно красивые. Какие краски можно увидеть на небе в течение одного-двух часов! Вот сейчас учу историю, нет-нет и гляну в окно. Потом и вовсе отставила книгу и уже не могла оторвать глаз от западного края неба. Сегодня закат малиновый – не розовый и не красный, а именно малиновый и густой-густой. Над горизонтом – тучи иссиня-фиолетовые. Солнце спустилось к горизонту из туч, даже не спустилось, а выкатилось. Причём оно совсем не отбрасывало лучей, только вокруг него – сияние, подобно тому, которое исходит от расплавленной стали или чугуна (я видела на заводе), да и солнце-то сегодня похоже на расплавленный слиток стали. Но самое интересное – это то, что солнце в течение двух-трех минут, буквально на глазах ушло за горизонт. Сейчас горизонт затянут синей дымкой, чуть-чуть различимы очертания горы. Сине-серые тучи, все краски потемнели, но середина неба ещё тёмно-голубая, немного южнее середины – золотой рог месяца. Красиво.

У нас в классе литературу как предмет не любят, даже ненавидят. Я с некоторых пор чувствую не к литературе, а к уроку заметное охлаждение и большее предпочтение отдаю уроку немецкого языка.

Думаю, что причиной этого охлаждения является неправильная система преподавания. Ведь такой живой предмет, а как сухо преподаётся! Просто спать хочется на уроках. Нет интереса – нет и хороших знаний. Хорошо бы, как раньше нам давали сочинения на свободную тему, всё-таки развивали бы свои мысли. А то нас приучили к шаблону – пишем одинаково о Павке Корчагине и об Олеге Кошевом. Язык сочинений книжный, сухой. Образ Князя Болконского, образ Наташи Ростовой, а то и «образ дуба» в романе «Война и мир». Нет живых, одни образы.

Я часто думаю о своём характере (скверный, что и говорить). Много грязи налипает, пока живёшь, и особенно в нашем возрасте, подверженном влияниям извне. Не так-то просто от этой грязи освободиться даже тому, кто хочет стать лучше. Ну а если такого желания нет, значит, эта грязь присохнет и так останется. А потом на эту грязь новая грязь налипнет».

10 мая. «Дрянное настроение сегодня. Утром зелёный пух на деревьях и солнце доставляли радость, а сейчас на душе кошки скребут.

Сомнения. Когда говорю, что хотела бы поступить на литфак, многие говорят: «Не ходи! Наскучит, жизни будешь не рада. Бюрократическая (?) специальность. Иди на филфак или иняз, тем более у тебя способности есть.

Как только идут контрольные, так неизбежны какие-нибудь глупейшие ошибки. Результат – 4. Главное, узнаю обычно о них сразу после контрольной …от самой себя! В этом году, отвечая устно, не получила ни одной четвёрки.

Я люблю отвечать по литературе, но меня редко спрашивают. Повезло в третьей четверти, да и то потому, что сама вызывалась. Три раза спросили.

Итог моему учению в школе ещё рано подводить, но одно могу сказать: училась на совесть, как могла. Немало было огорчений из-за троек по математике в шестом классе – математика мне всегда давалась со скрипом. Всё же осилила её и теперь не жалуюсь на головоломные задачи.

В последнее время я стала хныкать. Видать, сказываются непрерывные занятия. Порою хочется всё бросить и забыться. Не хныкать!»

«Устала. Это почувствовали даже учителя. Когда по алгебре схватила тройку и две четвёрки подряд, разозлилась и крикнула Зое Павловне:

– Надоела мне Ваша алгебра!

– Почему моя? Может, это Ваша алгебра, Люда.

Я швырнула тетрадку в сторону стола учительницы, не рассчитала, тетрадка чуть не угодила в её лицо. Но Зоя Павловна спокойно сказала:

– Люда, я не буду Вас больше спрашивать. Если хотите, можете не ходить на мои уроки. Вам надо хорошо перед экзаменами отдохнуть.

Мне стало ужасно стыдно. На уроки я, конечно, ходила, но Зоя Павловна меня не спрашивала, даже если я тянула руку».

11 мая 1957 года. «Сегодня меня постигла ещё одна неудача. По химии не сумела, выполняя контрольную практическую работу, определить четвёртый ион – NO3-. Дифинил подвёл, не дал почему-то синего цвета, хотя я два раза проверяла. Досадно было до того, что готова была избить себя».

17 мая 1957 года. «Всё цветёт кругом. Горы – зелёные. Небо – голубое. Закаты – розовые. Нежнейшие краски. Любимое время моё! Весна мне не мешает. Наоборот, торопит и помогает жить».

21 мая 1957 года. «Вот уже третий день к нам на ЗИС прилетает вертолёт и садится на стадионе. Генка – как с ума сошёл. Я собиралась в школу, а он, взвизгивая, ворвался в комнату, кричит: «Вертолёт!» И тут же умчался на стадион. В школе суматоха. В этот день опоздало на урок около половины всех учеников. Смотрели на эту удивительную стрекозу. Когда вертолёт взлетает, пыль поднимается выше домов.

Вечером братишка под впечатлением вертолёта – он чуть не весь день провёл на стадионе – нарисовал его и раскрасил красками. Похоже. Ночью во сне он ворочался и что-то бормотал. Наверное, летал на вертолёте.

Интересно получается: когда-то обыкновенный автомобиль был чудом для людей, а сейчас на них никто не обращает внимания. Пройдёт несколько лет, и к вертолётам привыкнут, они станут таким же обычным видом транспорта, как и автомобили.

В удивительное время мы живём. Век авиации и атомной энергии. Только бы атом был мирным! Не надо войны!»

24 мая 1957 года. «Последний школьный день. Выстроились на площадке. Говорил Василий Маркович, потом Семён Матвеевич, потом я передавала школьное знамя девятиклассникам. Нас поздравляли, желали успешной сдачи экзаменов на аттестат зрелости».

31 мая 1957. «Кажется, я провалила сочинение. Накануне мама с папкой в очередной раз поругались. Я плохо спала. Пришла домой после экзамена, забилась в свою комнатку и разревелась. Никого не хотелось видеть. Мама говорит:

– Иди в наш вечерний политехнический. Здесь наверняка попадёшь. Работай и учись.

Если бы мама знала, какую рану она мне нанесла этим предложением!

Вечером забежала Рэя, все наши ходили в школу, чтобы узнать предварительные оценки. Я не пошла. И вот Рэя мне говорит: тебе поставили пять. Не верю. Сочинение плохо получилось».

Примечание спустя годы:

А дело было так. Жаль, не записала присланные темы сочинений. Одна из предложенных тем: Лютиков и Олег Кошевой из «Молодой гвардии». Если бы привычно – образ Олега Кошевого. Знала о нём много всего и помимо учебника. А тут Лютиков – в романе о нём совсем мало написано. Фадеева критиковали, что он не отразил роль коммунистов в борьбе с фашистами. Он и ввёл этого секретаря Лютикова.

Написала полсочинения. Чувствую – не то. Напишут, что не полностью раскрыта тема. На пятёрку нечего рассчитывать. Но по-моему сам Фадеев неполно раскрыл тему. Отложила написанное и принялась писать по Горькому. Но если бы в теме был просто образ Власова, а то надо было писать о партии. Ну где там у Горького партия? Её ещё не было. Был марксистско-рабочий кружок. Надо что-то написать. Выручила… песня. Написала эпиграф: «Слава борцам, что за правду стояли, знамя свободы высоко несли, партию нашу они создавали, к цели заветной вели». И дальше строчила в таком духе про Павла Власова и про весь партийный кружок. Время закончилось, пошёл дополнительный час. Все уже написали, несколько человек в классе сидит. Александра Никитична с беспокойством подходит ко мне: «Сдавать надо». Я дописала фразу, поставила точку. По объёму нормально, но не успела посмотреть, не наделала ли ошибок. Сдала. Черновика не писала. Сразу набело.

К счастью, ошибок не было. Писала, что называется, на автопилоте. Грамотность у меня была хорошая.

3 июня. «Немецкий – пять. Билет 11. Лёгкий.

Ладно. Про сочинение надо не думать. Сосредоточиться на остальных экзаменах».

7 июня. «Физика – пять. Билет 19. Средней трудности. Попалась каверзная задача с табличными вычислениями. Чуть не запуталась. По рассеянности перепутала косинус с синусом. Быстро исправила».

8 июня. «Отвлеклась. Читала Есенина».

10 июня. «История – пять. Билет 1. Отвечала не больше 3 минут. Сказали: достаточно».

11 июня. «Вот это да! Увидела в коридоре школы Галю Свиридову с огромным животом. В прошлом году она училась в параллельном классе 9 А. На вечере меня тронула чтением отрывка о матери из «Молодой гвардии». И вообще не была замечена в каких-то амурных делах. И вот забеременела. Пришлось уйти в вечернюю школу. Такая же, как мы, да не такая. Мне её почему-то жалко».

14 июня. «Алгебра – пять. Билет 20. Были на озере. Каталась на лодке. Замечательно отдохнула. Осталось два экзамена».

16 июня. «Всё кажется, что сочинение я не писала вовсе. Угарные дни были тогда. Сейчас ничего, держусь. Теперь сколько ни вздыхай, помочь делу нельзя. В школе поставили пять, но в Челябинске будет проверять целая комиссия. Ну и ладно. Что написала, то и получу».

17 июня. «Геометрия. Пять».

20 июня. «Химия – пятёрка. Неужели всё? Всё! Как-то не укладывается в голове.

Я твёрдо решила идти на филологический. Это моя давнишняя мечта. Но времена изменились. Василий Маркович и другие учителя стараются убедить меня, что сейчас в стране идёт политехнизация и лучше выбрать физику, математику, химию. А языки, мол, это не наука. «Болтология».

Вот, например, иняз. Василий Маркович говорит: «Хочешь учителем немецкого языка стать?» Ой, нет! Я хотела бы переводить с иностранных языков.

Папка гнёт своё: надо стать инженером. А языки – это не специальность.

Я заметалась. Куда идти учиться?!»

23 июня 1957. «В эти дни решается моя судьба, самый главный вопрос: кем я буду? Решила и, кажется, окончательно решила пойти на геологический. Папка и мама не против.

Почему я так решила? Во-первых, геология одна из самых трудных, но интересных наук. Очень интересная. Откуда я это знаю? Мне с раннего детства довелось встречаться с геологами (они жили у нас на квартире). Какие замечательные люди! Папка наш – горняк и тоже хорошо знаком с геологией. Наконец, знаю о геологии из книг.

Во-вторых, геологи очень нужны стране – это главное. Нужно искать полезные ископаемые на Крайнем Севере, в Сибири, на Дальнем Востоке. Какое обширное поле деятельности!

Мне хочется многое увидеть и узнать. Трудностей я не боюсь. Я хочу быть человеком, но без трудностей и их преодоления им не станешь.

Наконец, у меня есть заветная мечта: я хочу писать о людях нашей страны, о жизни людей, о прекрасном нашем крае. Научиться стать писателем в институте невозможно, надо знать жизнь, надо знать хорошо людей. Профессия геолога даст мне это знание. (…)

Я тревожусь только об одном – примут ли меня в институт по здоровью: у меня не стопроцентное зрение и хронически больные уши, слух плохой».

26 июня 1957. «У меня золотая медаль. То ли плохо поверила, то ли мучают меня заботы о дальнейшей моей судьбе. Не особенно радуюсь медали. Геологический отпал. Медицина не даёт мне справку по здоровью. Даже в политехнический нельзя. Там, мол, военная кафедра, и я не прохожу по здоровью. Всему причиной моя глухота и хроническое заболевание ушей. Вот тебе и открытая дорога в любой институт!

Ну, куда ещё? Остаётся университет, химфак.

Конечно, хотелось бы в Москву поехать. Поступить в МГУ на Ленинских горах. Но папка категорически против:

– Москва далеко, мы с матерью не сможем тебе помогать. И где ты там жить будешь? Ни родных, ни знакомых. Давай в Свердловский университет поступай.

На том и утвердились».