Вот я уже старая, вспоминаю моего первого мальчика, когда я училась ещё в шестом классе, а он в восьмом. Чувствую виноватой себя в том, что оставила ему занозу в сердце, да и сама постоянно ковырялась в своей душе, пытаясь понять, могу я его полюбить или, может, уже люблю? Такие отношения длились достаточно долго и завершились в годы моего студенчества. Его нет уже на свете, поэтому я могу приводить здесь отрывки его писем ко мне. Я сохранила эти письма, как и многие другие письма от братьев, друзей. Они помогают мне воскресить те годы, когда я взрослела, могу увидеть из нынешнего времени, какой я была. Жизнь моя сложилась, как сложилась. С Ником мы расстались. Он женился и дважды был женат, и о его жизни я знала только от моих братьев и их жён – они общались с ним чуть не до последних его лет.

Вернусь теперь в моё школьное время в Миассе. Когда я уехала с Ленинска, мне стали приходить письма от Николы. Он учился в горном техникуме в Карабаше, и там жил и учился мой брат Евгений.

Ник писал на имя моего старшего брата Георгия. Была договорённость: если письмо предназначалось мне, то на конверте имя адресата: «Кузьмину Георгию» подчеркнуто жирной линией и не было обратного адреса. Всё это делалось для конспирации от моих родителей, чтобы они не заподозрили, почему это Ник зачастил писать мне. Родители не были строгими, и письма, адресуемые нам, никогда не вскрывали, но одно дело, когда мне писали бы подружки, а другое – юноши. Они и в этом последнем случае не стали бы, наверное, распечатывать письмо, но мне-то каково было бы объясняться с ними? Возможно, и объясняться бы тоже не пришлось, но я боялась и стыдилась заранее их расспросов. Ну а Георгий был посвящён в наши отношения и честно и молча, без всяких ухмылок и подтруниваний, передавал мне письма от Ника.

Наши отношения завязались, когда я училась в 6-м классе на Ленинском прииске. Это были 1952–1953 годы, и мне было 13–14 лет. Самые ранние послания Ника этого периода у меня не сохранились. Карабашский период наступил в 1954 году, когда мне шёл шестнадцатый год, а Николе было 17.

Вот одно из давних писем. Оно длинное, всё приводить не буду.

Из Карабаша в Миасс

(1954)

«Люся, здравствуй!

Письмо твоё получил, очень и очень рад этому письму и твоей искренности, с которой ты его писала. Люся, я верю тебе и знаю, что ты хорошая девушка, что у тебя хорошее сердце и большая душа, что ты не можешь изменить первому чувству, которое возникло у тебя. Со своей стороны могу сказать тебе, что буду верен до конца (хоть ты и не веришь). Ты пишешь, что ты ещё молодая, тебе надо учиться. Вот поэтому ты отвергаешь все чувства, глушишь их, боишься, как бы они не помешали тебе. Ты в этом вопросе глубоко ошибаешься.(…)

Хочу немного написать о себе. Моё мировоззрение совершенно другое. Я смотрю на любовь, как на сильное чувство, которое является движущей силой, которое заставляет преодолевать все трудности на моём пути. Мною руководит сильное чувство, чувство стремления к тебе. За время перерыва ты была путеводной звездой. Я думал о тебе, но молчал, глушил чувства, но поверь, что больше не смог и решил написать.

Мы молодые, нам необязательно быть вместе, но в то же время мы должны понимать друг друга, стремиться к этому. Мне тоже надо ещё учиться, а там армия. За это время много утечёт воды. Это, по крайней мере, пройдет 6–8 лет, а то, может быть, чуть больше, мы станем взрослые.

Люся, знаешь, как мне это всё надоело? Эти пререкания с тобой, различного рода суды и пересуды – эта журналистика. Давай, лучше установим простую, дружескую форму обращения.

Мне так хотелось написать тебе простое письмо – письмо другу и только ответ на твоё письмо. Меня заставило написать это, что я написал».

Дальше он пишет о своей матери и её семье, он жил вне дома и домашнего очага, и его тянуло в нашу семью, к моим братьям, ну и ко мне.

Люся, я даже не знаю, когда мы с тобой встретимся, ведь наши уехали с Ленинска, а куда «аллах их ведает». Мне сообщили, что 23 января уезжаем. И я знаю только одно, что не в Миасс, как они хотели раньше, а куда-то в Багаряк. Но летом мы с тобой обязательно встретимся, я заеду в гости к сестрёнке, которая вышла замуж и живёт где-то в Миассе, точно где, я не знаю, т.к. я не ответил на её письмо, а она в нём писала, что на днях переезжают на другую квартиру, а нового письма пока что не прислала.

Да, Люся я прошу тебя убедительно. Вышли мне свою фотокарточку. Припомни, ты же её мне обещала. В просьбе прошу не отказать.

Ну, ладно, Люся, до свидания, а то я записался: уже 7-й час, а мне нужно идти ещё сдавать экзамен. Твой Ник».

Удивляла меня неприкаянность Ника. Почему ни его мама, ни учительница «тётя Настя» с Ленинска, ни сестра, которая недавно вышла замуж и живёт совсем близко от нас, в районе вокзала, не пытались его найти, написать ему, и только в нашей семье он чувствовал себя, как дома.

Помню, что он всё-таки разыскал свою сестру, почему-то попросил меня пойти вместе с ним. И я почему-то согласилась. Возможно, просто из любопытства хотела увидеть его сестру. И мне она совсем не понравилась. Она, не обращая на меня никакого внимания, буквально с порога набросилась на Николу, укоряла его и пилила за какие-то прошлые его дела. Дома она была одна, неряшливо одетая, и совсем не обрадовалась нашему появлению. Я села скромно в уголочке, разглядывала неуютную комнату со скрипучими половицами, с заляпанными грязью окнами, на столе в беспорядке кастрюли и сковородки, чайная посуда с несвежим полотенцем – ну всё как-то дежурно и не по-домашнему. А Никола, видимо, ожидал, что сестра предложит нам хотя бы чаю, поговорит с нами, явно смущён был таким неласковым приёмом. И сестра вскоре выпроводила нас со словами: «Ну, мне надо идти на работу».

И помню, мне стало жалко Николу, у нас, несмотря на тесноту, он мог и переночевать вместе с моими братьями в их комнате, и за стол его приглашали обедать или ужинать, и мой папка или братишка Гена играли с ним в шахматы, а я под гармошку Женьки иногда напевала, не стесняясь Николы. Словом, у нас был дом и семья, а Никола жил, по словам моей бабушки, «как отрезанный ломоть».

Однажды приходит моим братьям письмо от него. Пишет аж из Алма-Аты:

«Здравствуйте, ребята,

Герка и Женька!

С приветом к вам Николай. Сообщаю вам, что ваше письмо получил – благодарю. Письмо получил за несколько часов до отъезда, так что приди оно часа на два позже и оно бы меня не застало.

Вы не удивляйтесь, что я в Алма-Ате, ведь в жизни всяко бывает, куда судьба человека ни забросит. Здесь я пробуду недолго, завтра уже в 7 часов утра уезжаю дальше в альпинистский лагерь, который расположен в ущелье Талгар (Тянь-Шанские горы). Обучимся там немного скалолазанию и пойдём штурмовать горы. Если там себе шею не сломаю, то в скором будущем увидимся.

О, ребята, вот это горы, можно там развернуться! Это не наши Уральские, это, я понимаю, действительно высота. Тучи задевают за вершины, а некоторые так остановились ниже белой шапки (вечного льда).

Пока проезжал Казахстан, ничего достопримечательного не видел – степь и степь без конца, да не такая, которую так красочно описал Гоголь, а голая такая, что кажется в ней ничего нет живого, одни лишь колючки км 20–30 да жёлтая, кустиками поросшая трава, а после того как проехали Балхаш, начался средний Казахстан и вместе с ним настала Голодная степь – это вообще одна лишь потрескавшаяся глина да солончаки. Правда, первой достопримечательностью её – это были верблюды, важно расхаживающие там, да казахские аулы, один от другого чёрт знает на каком расстоянии, что едешь, едешь и не знаешь, когда же снова покажутся 2 или 3 их саманные хатки.

Правда, Алма-Ата – это не город, а рай, всё утопает в зелени, даже домов не видно. Я уже успел его немного обследовать.

Ох, написал бы вам много, много, но нет времени, спать заставляют ложиться.

Ну, ладно, ребята, желаю Вам поступить в институт. Лётной погоды вам. Если что случится со мной в горах, то не поминайте лихом.

Передайте привет Люсе.

Ваш друг Николай.

Извините, что так нацарапал – неудобства да тороплюсь, как «из ружья».

Это письмо, адресованное братьям, оказалось у меня – я его просто присвоила. Братья дали мне, вероятно, прочитать строку, где Ник передаёт мне привет, но письмо показалось мне настолько интересным, что я его потом несколько раз перечитывала. Ведь я нигде, кроме Урала, не бывала.

Письмо характеризует Ника как человека спортивного и увлечённого романтикой гор. Здесь ему лет 18. Надо сказать, он учился средне, но все его письма написаны почти без грамматических ошибок и хорошим литературным языком, без всяких жаргонных словечек. Ник был довольно воспитанным парнем, ведь он рос в семье, где мать была учительницей. А в этом письме, обращаясь к моим братьям и своим друзьям, он слово «вам» пишет с большой буквы. Видимо, делает это автоматически.

Мой отец в эти годы искал заработок повыше – нам трудно тогда жилось, а в Миассе ему не находилась подходящая работа по его горняцкой специальности. Поэтому папка решил уехать от нас в Карабаш и устроиться на временную работу. И вот Никола пишет моему отцу.

Из Карабаша в Миасс.

Осень (1955)

«Здравствуйте, Андрей Алексеевич!

Во-первых, сообщаю, что добрались и устроились с квартирой, кажется, неплохо. Живём что ни на есть на главной улице Саймоновская (это та улица, которая ведёт в г. Карабаш).

Если будете искать нас, то спрашивайте дом № 21 (вблизи остановки «Бойная», другими словами Ветлечебница). Квартира состоит из 2-х комнат. Всех жильцов в ней трое. Хозяйка и мы. Хозяйка, кажется, неплохая. Но в основном это квартира хороша тем, что она удовлетворяет нашим запросам.

Во-первых, близко расположена к техникуму (10 минут ходьбы). Во-вторых, никто не мешает заниматься.

Дядя Андрей, Вы, кажется, собирались в Карабаш. У меня к Вам просьба. Если можно, то привезите, пожалуйста, книги по горной механике. У Вас, кажется, они есть. Вот и всё. Женька всё ещё в колхозе. Скука. Даже не хочется домой идти. С нетерпением жду его приезда. До свидания. Колька».

В ноябрьские праздники Женька и Ник приезжали в Миасс. Есть письмо от брата из Карабаша от 11 ноября 1955 года, пишет о том, как трудно они добирались в Карабаш из Миасса. Теперь до Карабаша можно доехать за час, не больше, но тогда надо было ловить попутные машины, долго их ждать. Сообщение между городами было плохое.

Осенью 1955 года у нас с Ником произошла очередная размолвка. Вероятно, инициатива исходила от меня. И вот он пишет мне полное недоумения письмо.

«Привет из Карабаша.

Здравствуй, Люся!

Люся, вот уже наверное в десятый раз принимаюсь писать я тебе письмо. И всё-таки пишу опять, пишу потому, что устал ждать, не получая от тебя ответа.

Я даже не знаю, чем объяснить твоё долгое молчание, но я понял одно, как далеки мы друг другу. Я думаю, что ответ можно любой дать, какой бы он ни был, тем более не играть, зная, что игра обычно сводится к нулю. Я тебя никогда не обманывал, никогда не хотел тебе плохого, но что я могу сделать, когда ты сама не хочешь иметь со мной никаких связей.

Тебе, наверное, трудно отвергнуть меня. Пусть это сделаю я, так как я всё это начал, пусть я и кончу. Я ни в чём не желаю быть тебе помехой, ни в чём не желаю мешать тебе и не желаю, что бы ты споткнулась в своём будущем, зовущем тебя вперёд, на торную дорогу. И не осуждаю твои поступки. Ты ещё молодая, жизнь твоя только начинается, но попрошу, запомни только одно (меня уже не касающееся): если ты хочешь, чтобы любимый тобою человек был счастлив – это в твоей воле. И в твоей воле сделать его несчастным на всю жизнь.(…)

P.S. Люся. У меня есть одна заветная мечта – съездить на Ленинск. Побродить, вспомнить, посмотреть, как прижились те две берёзки, которые ты посадила возле школы. Я думаю съездить туда года через 2,5. Это совпадёт с твоим выпускным вечером, защитой моего диплома и уходом в ряды сов. армии. Если ты вышлешь вызов, то я заеду за тобой, а если нет, то съезжу один. Это будет моё прощание с концом моей юности и Уралом».

Читая письма Ника, можно было меня представить, как бесчувственную и расчётливую девчонку, которой нравиться мучить парня. Но это было не так. Я была, прежде всего, неопытная в сердечных делах девчонка, напуганная первыми ростками возникающего чувства к другому. Я волновалась, сомневалась, переживала, мне было очень и очень трудно!

Не помню точно, что побудило меня прекратить отношения с Ником. Скорее всего, это было мое несогласие с ним в определении настоящего чувства. Я же была максималисткой. Если уж любовь, так подавай мне настоящую! А какая она – настоящая любовь, я не знала. Написала ему о разрыве – и сама стала мучиться и сомневаться в своём поступке.

Мой дневник: 9 ноября 1955 г.

«За эти три дня опять произошло нечто такое, что я снова вышла из равновесия. Приехали Женька с Николаем. Вот почему для меня не было праздника, я ходила как потерянная. Мне было невыразимо грустно. Я всё пела, пела, изливая в песне свою грусть. И вот что произошло…

7-го я, как только пришла с демонстрации, забралась в свою келью и стала читать «Последнего из могикан». Но не читалось. Я тихонько затянула песню. А в это время в комнате Геры собрались все его товарищи и девочки какие-то. Смех. Песни. От этого мне стало еще грустнее. Потом все, кроме Ника, ушли куда-то. Стало темно, и я читать не могла. Вдруг дверь в мою комнату приоткрылась – летит записка. У меня похолодело что-то внутри, сердце бешено заколотилось. Я выбежала на свет и прочитала, что он любит меня по-прежнему и мучается. Что делать? Я опять ошиблась в нём. Как плохо я знаю его! Эта записка расстроила меня в конец. Я не знала, что ему ответить. Я не знаю, люблю ли я его».

Как правило, девчонки плачут в подушку, когда им взгрустнётся. Я плакать так не умела. Я пела грустные мелодии.

Записка Николы не сохранилась. Она была написана на клочке бумаги от Геркиной студенческой лабораторной работы. Я переписала её в мой дневник:

«Люся, я не умею писать, но, но я люблю тебя и не знаю, почему ты терзаешь меня. Я знаю лишь одно, если ты меня и не любишь, то я всё равно остаюсь твой. Колька.

Надеюсь, что ты дашь ответ».

Следующая моя запись в дневнике, сделанная накануне моего шестнадцатилетия, содержит программу-максимум применительно к себе самой.

Мой дневник: 21 декабря 1955 г.

«Завтра мне будет 16 лет. Начинается настоящая моя юность. Детство прошло, начинается время новых надежд, исполнения или неисполнения желаний. 16 лет прожито. Сколько ещё жить! Сколько дел впереди! Через год я буду студенткой-филологом. Филолог! Через 5–6 лет я буду работать. Да, работать! И учиться дальше. Добрые люди говорят, что учиться нужно всю жизнь – правильно. Плохие люди спрашивают: «А когда же жить?» Как они не понимают, что учёба, труд – это сама жизнь! Личные интересы тоже многое значат в жизни. Однако жить только личными интересами нельзя. А поэтому будем учиться, трудиться на благо народа! Личное счастье никуда не уйдёт, так как оно неразрывно связано с общественным. Итак, завтра я – гражданин Советского Союза!»

Вот как! В девятом классе я уже определила свою будущую специальность. Ни на какую химию я до окончания школы не собиралась.

Вступая в паспортный возраст, я, конечно, думала больше об общественном своём предназначении – так нас воспитывали в школе и в комсомоле.

Почти всю первую половину следующего 1956 года я пыталась выяснить через брата Женьку, каков Ник на самом деле? Может, и правда у него нет никаких серьёзных чувств ко мне и что, кроме меня, у него есть другие девушки.

Женька дал неплохую характеристику своему другу. Живя вместе с ним на одной квартире в Карабаше, он видимо вёл с Ником некоторую разъяснительную работу относительно меня и моего характера.

А меня брат старался, как мог, утешить.

Из письма брата Жени мне. 6 апреля 1956 г:

«Что он за человек? На это ответить трудно. Чтобы раскрыть образ, писатели пишут целые книги. Думаю, что до «инженера человеческих душ» мне далеко. При постановке этого вопроса перед собой у меня возникает образ Мартина Идена. Настойчивость. Стремление к самообразованию. У него много «хвостов» по программе средней школы. И вот он каждый день в обязательном порядке сидит над математикой. Он несколько небрежен. Но я уверен, что ты этого не замечала, т.к. перед тобой он старается быть как можно лучше… Для тебя он готов на всё. В нём, безусловно, нет ничего, что бы расходилось с нашим понятием о морали. Одобряю твоё желание как можно лучше узнать человека, прежде чем сделать заключение. Недаром он, наверное, многим нравится с первого знакомства. С Лилей С. – недоразумение. Она относится к таким, которых французы называют «назойливыми любовницами». После первого знакомства потребовала любви. Отказ. Она пришла к нам, вызвала вторично. Снова отказ. Дальше слёзы и т.д.»

Но если бы только Лиля тревожила меня? За это время выяснилось, что в Карабаше Ник познакомился с хорошей умной и красивой девушкой Ниной, и этой Нине он понравился. И сама Нина не чета Лиле. Студентка-умница с первого курса Уральского политехнического института, приехавшая в Карабаш на каникулы. Моему брату Женьке она тоже понравилась, и он мне об этом написал, сравнив Нину с героиней романа Гончарова «Обрыв» Верой.

Я почувствовала уколы ревности, хотя вроде бы первая дала отставку Нику. А брату в письмах писала о своём чувстве вины перед Ником: мол, оскорбила его своими подозрениями в нечистоте помыслов по отношению ко мне.

И вот мнение брата Женьки, высказанное мне в письме от 28 мая 1956 г:

«О ваших взаимоотношениях с Николаем. Ты для меня дороже, чем все мои друзья вместе взятые, поэтому прошу понять меня правильно. Ни ему тебя, ни тебе его я описывать не намерен, т.к. не могу принять на себя неблаговидную роль сводника, тем более я противник развития ваших отношений в положительную сторону.

Ничего, кроме мучений, это вам не даст, а ты знаешь, что мы, мужчины, если я могу так назвать себя, переносим неудачную любовь легче, чем вы.

Поэтому лучше прекратить всё это в самом начале. Да, ты права, Люсен. Настоящая любовь не такая. Я очень хорошо понимаю то, что ты мне писала о развитии любви через дружбу. Дружба, полная свобода общения, все условия для того, чтобы глубоко и правильно понять друг друга и т.д. И в результате всего – любовь, смелая, гордая, свободная и, главное, открытая, которую все видят (и родители), которую не нужно скрывать, которой не нужно стесняться, которой можно гордиться.

Ну, пойми сама. Ведь тебя никакая другая любовь не удовлетворит. Ведь ты будешь мучиться, когда он несколько раз в год приедет и вы, чувствуя за собой какую-то вину, скрываясь, будете встречаться. Тут, наверное, имеет значение и твой возраст.

Впереди институт, студенчество, которое будет длиться пять лет. Вот когда нужно будет искать настоящую любовь.

Кто бы знал, как я хочу, чтоб хоть ты из нас всех по-настоящему была счастлива, чтоб хоть у тебя была настоящая любовь, настоящая жизнь, а не существование.

У тебя всё впереди, тебе шестнадцать лет, будь самостоятельной. Но Боже упаси, тебя от ошибки в эти годы».

А дальше было вот что. Не знаю, по собственной инициативе или по чьей-то подсказке мой старший брат Георгий предложил мне после окончания учебного года, в июне, съездить в Карабаш – навестить брата Женьку. Раньше, было дело – братья «никуда меня не брали». Братья жили своей мальчишеской жизнью, я – своей девчоночьей. Я приняла это предложение с огромной радостью. Ведь я действительно мало где бывала, мне хотелось путешествовать, набираться новых впечатлений, а не сидеть сиднем на одном месте. Тем более, что брат Женька в конце письма написал мне: «Приезжайте и Стаську забирайте. Возьмите лески, если можно, фотоаппарат». И я снова не догадывалась, что эта поездка, возможно, преследовала какую-то иную цель, кроме простого отдыха и общения с братом.

Не помню, ездил ли с нами Стасик Нелюбин, приятель моих братьев. Скорее всего, нет. Зато хорошо запомнила едкий запах серных окислов при подъезде к Карабашу. У меня запершило в горле, и я удивилась, как люди здесь живут. Но уже через день я перестала замечать этот запах. Карабаш – это шахты, в которых добывали медную руду. Выплавка меди сопровождалась выделением в атмосферу вредных серных окислов, от чего задыхалась зелень, задыхались люди.

Ник явно обрадовался моему приезду, но держался на некотором отдалении, боясь спугнуть меня. А я всё чего-то кочевряжилась. Мне, например, резко не нравилось, что Женька во время нашей трапезы поставил на стол бутылки водки и вина, я не стала садиться за стол. На следующее застолье бутылки уже не выставлялись, но у братьев глаза подозрительно блестели всё время. Наверное, они прикладывались к спиртному в моё отсутствие, когда я уходила на улицу погулять. И надо сказать, что братья охотно отпускали меня одну в городе, куда я приехала впервые.

Погода стояла по-летнему тёплая. И вот как-то гуляя, я вышла за пределы городка и набрела на озеро. Захотелось искупаться – благо на мне вместо обычного нижнего белья были цветные трусики и лифчик, сшитые мамой. Я разделась и поплыла как можно дальше от берега. Никого из людей поблизости не было, и мне безумно нравилось плыть в полном одиночестве. И вдруг на берегу возникла фигура Ника (значит, он все время шёл за мной следом). Он что-то с беспокойством в голосе кричал мне и махал руками, призывая плыть обратно к берегу. Я не слушалась. Но когда я увидела, что он начинает раздеваться, чтобы плыть ко мне, я повернула назад. А на берегу я узнала от него, что я залезла в затопленную шахту, в которой постоянно тонули то скот, то люди, так как спокойная гладь воды была предательски обманчивой. Время от времени на поверхности возникали водовороты и втягивали в себя всё, что плавало на поверхности.

После этого Ник осмелел. Да и я перестала его дичиться.

Один раз мы отправились в ближайший лес гулять всей компанией. Братья дурачились, тормошили меня, боролись друг с другом и с Ником. Словом, было нам легко и свободно. Настроение у всех отличное, и погода к этому располагала.

На пути нам попалась странно изогнутая берёза. Она росла сначала вертикально, но потом в метрах двух от земли круто изгибалась и росла в горизонтальном направлении, затем вновь выгибалась вверх. Ник, подпрыгнув, уцепился за ствол, ловко подтянулся и оказался на горизонтальном участке ствола. Он стоял как будто на земле, свободно передвигался по стволу, балансируя при этом руками. «Иди сюда!» – пригласил он меня. Мне хотелось тоже залезть на берёзу, но по своей хилости я не могла этого сделать: высоко. Ник опять коротко сказал: «Подними руки вверх». Я подняла, и в один миг он, присев на стволе на корточки, втащил меня на дерево. Я даже ойкнуть не успела. Он стоял на стволе и бережно придерживал меня, чтобы я не потеряла равновесие и не свалилась вниз. Сверху открывался чудесный вид на лесные дали, горки и перелески. И всё это было в ликующем состоянии под лучами тёплого летнего солнышка.

А потом надо было как-то попасть на землю. Ник спрыгнул с двухметровой высоты, а я уже сидела на стволе и в растерянности не знала, как мне слезть. «Прыгай! Я тебя поймаю», – позвал Ник и протянул мне навстречу руки. Зажмурив глаза, я прыгнула – и оказалась в руках у Ника, но он тут же выпустил меня. Мы оба рассмеялись…

«Из Карабаша в Миасс

Люся, здравствуй!

Письмо твоё получил и, конечно, был очень рад ему.

Вот видишь – тебя действительно нельзя никуда отпускать. Иначе не миновать твоей гибели. Шучу. Со дня вашего отъезда у нас всё осталось по-прежнему… Правда, не совсем, т.к. уехала ты, и мне немного стало скучно. Не пойму, почему у нас до сих пор чувствуется какая-то скованность в отношениях, почему нет у нас подлинной дружбы. Почему из наших встреч, которых с таким нетерпением ждём, вытекает что-нибудь неприятное. Быть может, всё это исходило из почвы моих сомнений, недоверия к тебе. Не знаю, каким образом оно могло ещё держаться во мне… Но сейчас от него не осталось и следа… (твоё возвращённое фото). Подожди, я тебе ещё покажу его. Думаешь, когда? В день нашей золотой свадьбы… Знаешь, мне ведь тоже очень хочется иметь настоящего друга. Друга справедливого и честного, прямого и бескорыстного… В общем друга без подделки. И у меня есть такой друг. Хочешь знать его? Конечно это ты – моя Уралочка.

Я буду всегда твоим Ником, правда, чуточку другим. Другим потому, что у меня больше нет сомнений, а значит… Сама знаешь … «взрослая девочка» – так говорят ваши учителя. Желаю успешной учебы. До свидания. Ник».

В первых числах июля Ник вместе с братом Женькой собрались поехать на Тань-Шань в альпинистский лагерь в ущелье «Талгар». Ник уже бывал там раньше и имел опыт в лазании по горам. Женька ехал впервые как новичок. Перед отъездом они были у нас в Миассе. Мои отношения с Ником были ровными и дружескими. К братьям то и дело приходили друзья. В доме было шумно и весело.

Чтобы накормить эту голодную ораву, мама сварила много картошки и предложила нарвать в огороде зелёного лука. За луком побежала в огород я. Принесла толстый пучок и вышла на минутку из комнаты вытереть влажные руки. Вернулась к столу, а лука нет. Говорят, весь уже съели, иди, мол, ещё нарви. Я снова пошла в огород. И снова история повторилась. На третий раз, поняв, что парни дурачатся, я отказалась идти в огород, сказав: «Сами идите и рвите». Ответом мне был дружный хохот.

Помню, как мама собирала Женькин багаж. Несмотря на Женькины протесты, сунула ему в рюкзак даже пуховую подушку-думку, которую по дороге Женька выбросил из окна вагона – так она ему, альпинисту, была некстати. Женька тоже отправлялся впервые так далеко, был возбуждён и весел. Конечно, если бы не друг Колька, вряд ли он смог поехать в этот лагерь.

25 июля от брата пришло письмо непосредственно из альпинистского лагеря «Талгар» и адресованное всей нашей семье в Миассе. В письме стоит дата 14 июля 1956 года. Женька подробно описывает палаточный, но вполне комфортабельный быт. Пишет: «Очень доволен, что поехал сюда. Жив и здоров как никогда».

А я жду писем от Ника и брата. Романтика гор, ну как же! Но писем они с гор, конечно, не писали. Приехали в сентябре. Несмотря на то, что мы их заждались, появились они внезапно. Пишу в дневнике:

«Я даже растерялась, не знаю почему. Они мне привезли подарок: словарь-минимум, учебник немецкого языка для высших учебных заведений и книжечки на немецком языке для чтения. Книги для меня – лучший подарок, я довольна.

С Ником говорила мало. Чувствуется отчуждение, присматриваюсь, стараюсь подметить новые чёрточки… Ник получил второй разряд по альпинизму. Женька, как первый раз участвующий в восхождении по менее сложным маршрутам, получил третий разряд. Молодцы какие! Альпинист, как и сапёр, ошибается один раз. Нужны большая выдержка, самообладание, решительность, быстрая реакция в принятии решений. Утром я встала рано, все дома ещё спали. Я зашла в комнату ребят что-то взять с их стола. А рядом спали на одной кровати Женька с Ником. Я почувствовала, что Ник не спит, смотрит на меня и улыбается. Взял меня за руку, усадил на край кровати. Вдруг притянул к себе, и я упала ему на грудь и не могла пошевелиться. Рядом ведь Женька. Но всё же оттолкнулась руками и убежала. Он оделся и вышел. На меня вдруг напала охота учить уроки. Быстро сделала тригонометрию. Он покрутился вокруг меня, встал Женька, и они ушли курить в огород. А я почувствовала протест: нет, так не годится! Не хочу никакого сближения! Время – лучший судья. Надо разобраться в себе. Ему надо, чтобы я сказала «да или нет», а я сама не знаю ответа.

Ник с Женькой уехали в Карабаш. У них начались занятия в техникуме».

Снова пишу в дневнике:

«4 ноября. Самое хорошее событие – письмо от Николки. Чувствую виноватой перед ним. Я – эгоистка и дура.

10 ноября. Ох! Приехали 6-го Ник и Женька. А мы с классом собрались на вечер у Люды Фоминой. Мама попросила ребят сходить в магазин за покупками. Женя ушёл нарочно один, чтобы оставить меня с Ником. Но разговор не клеился. А потом я ушла к 8 вечера. Веселья настоящего не было, хотя танцевали всю ночь.

7-го по приглашению Геры к нам пришли его друзья из техникума: Вадим, две девушки. Аня, конечно, тоже пришла. Чувствовала себя в этой компании скованно. Танцевала неважно, ведь накануне я всю ночь веселилась с классом: устала. Пошли гулять. Несмотря на протесты девушек (они меня не принимали), Ник взял меня под руку и задержал. Шли молча, но так нам хорошо было!»

Помню эти посиделки у нас. Родители ушли к Нелюбиным через дорогу играть в карты. Бабушка удалилась в свой закуток. В компании Геркиных подружек из техникума я была младшей, этакой школьницей с косичками, а они барышни с современными причёсками. Ну и мой Никола привлекал их внимание как хороший мужской кадр. Они не понимали, почему он за столом сел рядом со мной, танцевал под Женькину гармошку со мной и не отходил от меня, когда мы пошли провожать девчонок, даже придержал меня, и мы отстали от Геры с Женей и их девчонок. Ночь была морозной, и Никола прижал меня к себе, чтобы я не замёрзла, а потом подхватил меня на руки и стал кружиться.

Рассказы Николы об альпинизме поразили моё воображение. Пишу в дневнике:

«Как-никак альпинизм – это спорт, полный риска и опасностей… Вот уж где испытание воли, мужества, силы! Только настоящий спортсмен может стать альпинистом. Я рада за Ника и за Женю, их занятиям спортом. Собственно говоря, Ник давно занимается им. Он играет в футбол, волейбол (очень хорошо – сама видела), занимается лёгкой атлетикой, боксом. В прошлом году получил значок альпиниста, полазив по горам Тянь-Шаня. Великое дело спорт! Это не только укрепление организма в физическом отношении, но и прекрасное средство воспитания духовных качеств, как то: воли, мужества и смелости, чувства коллективизма, решительности и т.д. Ник рассказал мне о прекрасных поступках альпинистов, которые действовали по принципу: «Сам погибай, а товарища выручай», если грозила какая-нибудь опасность в горах. Мне хочется записать эти коротенькие рассказы.

Смертельные опасности поджидают альпиниста почти на каждом шагу при восхождении на гору. Малейшая невнимательность – и спортсмен может сорваться в пропасть. В таких случаях не пытаются даже разыскивать упавшего: всё равно не разыскать.

Обычно альпинисты перевязываются верёвкой по трое, чтобы страховать себя от всех этих опасностей. Если один из альпинистов сорвётся, то двое других спасут его, подтянут на верёвке. Но вот однажды сорвались двое… Это произошло на узкой, скользкой горной тропинке. Справа – отвесная, совершенно гладкая скала, слева – глубокая пропасть. Третий альпинист оказался на редкость сильным парнем. Ему удалось 10 минут одной левой рукой удержать сорвавшихся, но даже и сильному немыслимо вытянуть двух человек при сложившихся обстоятельствах: ухватиться было не за что, так как на скале не было ни единого выступа, дорожка была чрезвычайно скользкой, и он чувствовал, что изнемогает и что вот-вот будет увлечён в пропасть. И тогда первый сорвавшийся, видя, что спастись нельзя, осторожно, боясь сделать лишнее движение, вытащил нож и обрезал верёвку, связывающую его со вторым. Он погиб, но двое были спасены…

А однажды один альпинист заметил, как над головой его товарища качается камень, который с минуты на минуту должен был упасть. Это был тяжёлый, увесистый камень, падение которого грозило смертью альпинисту – он подтягивался на руках, чтобы забраться на небольшую площадку, на которой стоял его друг и помогал ему взбираться. Камень вот-вот рухнет. Что делать? И вот когда камень срывается, альпинист, стоявший на площадке, молниеносно выбрасывает вперёд руку (раздумывать тут уж было некогда), а другой рукой он продолжал тянуть верёвку, за которую был привязан второй альпинист… Рука была сломана, но товарищ спасён…

Девушки-альпинистки – это редкость. Чаще всего они принимают на себя обязанности повара или участвуют в сравнительно лёгких походах. Причиной этого являются некоторые физиологические особенности, разница в весе и силе. Но некоторые девушки участвовали и в трудных переходах. Например, отличилась спортсменка-перворазрядница по гимнастике и лыжам. Её особенностью был маленький рост, за который её прозвали «крошкой». Крошка зарекомендовала себя в труднейшем походе как настоящая альпинистка, и когда группа завершила поход восхождением на небольшую, но очень трудную гору, то вершина этой горы была названа «Крошкой» в честь девушки-альпинистки».

Вряд ли Ник рассказывал столь эмоционально, в изложении виден мой собственный стиль. О чём бы я ни писала, я была неравнодушным автором.

Увы, в январе 1957 года снова разрыв отношений. Прислал письмо, называет себя ничтожеством, которое я не могу любить. Может, брат ему что-то сказал о наших отношениях. Но мы переписывались изредка. В апреле 1957 года я пишу в дневнике:

«24 апреля 1957 . С Ником всё. Была видимость дружбы. Довольно. Он своею любовью парализовал мою волю – я не хотела окончательно прекращать отношения. Да и он медлил. Хватит мучить друг друга! Больше, конечно, я мучила. Природа как-то так создала меня, что я терпеть не могу нежностей, хотя внутри себя могу испытывать какие угодно нежные чувства. Но нельзя же только вздыхать и таять? Если бы мы с Ником связали свои жизни, вряд ли стали счастливыми. Разные интересы. Разные запросы».

У меня заканчивался последний школьный год. Впереди экзамены на аттестат зрелости, я пребывала в постоянных треволнениях. То ли переучилась и устала, то ли не знала, в какой вуз поступать и «на кого» учиться дальше. Полный раздрай в душе.