Как хорошо, что я приучила себя вести дневник. Сейчас, спустя более полувека, трудно было бы вспомнить всю хронологическую последовательность наступивших перемен в моей жизни.

20 июня 1957 года – последний экзамен по химии, за ним – выпускной вечер в школе, и потом сразу нахлынула масса срочных и неотложных дел, и самое первое из них – уже 28 июня надо было ехать в Свердловск подавать документы в университет. Надо пройти в поликлинике медкомиссию, получить справку и вообще собраться в дорогу. Я пребывала как в лихорадке. Дело в том, что собеседование для золотых медалистов в университете назначено 18–24 июля, за месяц до вступительных экзаменов для остальных абитуриентов. И я почему-то считала, чем раньше я подам документы в университет, тем больше у меня шансов пройти одной из первых собеседование.

А моя мама готовила меня к выпускному вечеру, пока я сдавала экзамены. В школе было решено на торжественную часть вечера – вручение аттестатов зрелости – явиться в парадной школьной форме, в которой мы и экзамены сдавали, а потом переодеться в бальные платья, и тут уж без маминого участия не обойтись. Да и при тотальном товарном дефиците «достать» что-то было непросто. Где-то в Чебаркуле мама купила мне белые туфли – первые в жизни туфли на каблуках. Главное, не ошиблась в размере. А я даже записала в дневнике: «274 рубля. Ого, какие дорогие!» Купила мама и белый «летящий» шёлк на платье, но сама кроить не стала, а повела меня к закройщице и модистке по имени Донна. Надо ведь выбрать было фасон платья. И стараниями мамы и Донны платье получилось не хуже, чем у других девчонок, имевших возможность «достать» через родственников или знакомых хорошие платья и обувь в Москве и других городах. И Донна скроила, а мама сшила мне красивое платье из белого лёгкого шёлка, юбка из 12-ти клиньев, ворот открытый «шалькой», у ворота слева искусственная роза, похожая на натуральную. Сама себе я понравилась. Спасибо маме и Донне!

Запись в дневнике о моём выпускном вечере тоже лихорадочная. Пишу:

«Речи, напутствия учителей. Я сказала речь, во время которой вдруг от нахлынувших чувств голос мой стал таким взволнованным. Я сказала слова благодарности учителям за их великий труд, но и сказала, что и они должны быть уверены, что их труд не пропадёт даром, и закончила словами песни: «Пройдут года, настанут не такие, когда советский трудовой народ вот эти руки, руки молодые руками золотыми назовёт» Да ещё и ручонки свои хилые вытянула вперёд. Фу! Но Ангелина Александровна, ещё кто-то из учительниц прослезились от умиления».

В моём пятёрочном аттестате зрелости было отмечено, что я награждаюсь золотой медалью, но медаль на вечере мне не выдали. Директор школы Василий Маркович сказал, что медали привезут из Челябинска позднее. Ещё одной золотой медалисткой стала Бэла Бернштейн из 10А класса.

Мне стало нехорошо: мою подружку Рэйку обидели! Могла бы получить серебряную медаль. Кроме четвёрки за сочинение, она получила пятёрки на выпускных экзаменах по всем остальным предметам, но ей сделали четвёрку годовой оценкой и за устный русский язык. И, кажется, по Конституции СССР в 7 классе у неё было 4.

В аттестат зрелости вошли также годовые оценки, полученные в 7–9 классах.

Привожу выписку из моего аттестата зрелости 25 июня 1957 года:

«Русский язык 5, Литература 5, Алгебра 5, Геометрия 5, Тригонометрия 5, Естествознание 5, История СССР 5, Всеобщая история 5, Конституция СССР 5, География 5, Физика 5, Химия 5, Астрономия 5, Черчение 5, Иностранный язык – немецкий 5».

Вот такая я была молодец, и с четвёртого класса при смене трёх школ переходила из класса в класс с одними пятёрками. И не потому, что была такая умная, но была трудягой и учиться всегда хотела. Как правильно отметила одна моя школьная подружка, мою золотую медаль я высидела задницей, на приготовление домашних заданий дома тратила много времени и добавлю, пока не сделала домашние задания, я «умерла» для улицы и для друзей.

И теперь могу сказать, что в награждениях медалями действительно тогда существовали областное вмешательство и цензура. Мало ли, что в школе поставлена пятёрка за сочинение, но в области её могли по разным мотивам не утвердить! Через год, когда я уже училась в Свердловске, директор школы Василий Маркович золотую медаль в коробочке мне выдал буднично и непарадно. Пригласил в школу, я сбегала и получила. Но он сказал, что за мою медаль ему пришлось в Челябинске бороться. Вроде бы я обязана ему за то, что у меня золотая, а не серебряная медаль. И лучше бы не рассказывал возмутившую меня историю, как ему в Областном отделе образования в Челябинске предложили выбрать два варианта: дескать, можем выдать на школу либо две золотые медали, либо четыре серебряных. Выбирайте! Василий Маркович сражался не столько за мою, как он сказал мне, «бесспорную» пятёрку за сочинение. Спустя годы я узнала, что существовала разнарядка в процентах, чтобы в вузы страны евреев на идеологические дисциплины (история, журналистика, литература и т. д.) принимали с учётом этой разнарядки: не больше такого-то процента. Поэтому выпускникам школ с этим пятым пунктом еврейства в паспорте неохотно утверждали пятёрки за сочинение. Например, мне рассказал мой однокурсник химфака Марк Луцкий, как ему закрыли дорогу на журфак УрГУ. В школе он все годы был круглым отличником, выпускное сочинение по литературе написал на твёрдую пять, но пятёрку ему не утвердили, написали, что не полностью раскрыл тему сочинения. Выдали серебряную медаль, а с четвёркой по литературе поступать на журфак было как-то неудобно. Вот он и стал химиком и даже защитил потом кандидатскую диссертацию и работал успешно, но его всё время затирали и отодвигали в карьере. Началась перестройка, он плюнул на химию и уехал в Израиль. Издал несколько сборников стихов, был отмечен на литературных конкурсах у нас в стране и за рубежом и даже премией «Золотое перо России».

Василию Марковичу престижнее было иметь две золотые медали на школу. Если бы он выбрал второй вариант, то пришлось бы и мне стать серебряной медалисткой наравне с Бэлой Бернштейн, зато и моя подружка Рэя Рощина могла бы получить серебряную медаль. Ну и с серебряной медалью при поступлении в институт мне бы пришлось сдавать экзамен по одному профилирующему предмету.

Накануне выпускного вечера неожиданно к нам приехал Ник. Приехал вовсе не из-за меня, мы были с ним в размолвке, он избегал меня, а я его. Я стояла на пороге новой жизни, и у него предстояли большие перемены. Он окончил техникум, и его сразу же призвали в армию. Его мать и семья жили где-то далеко, ему, бедному, не к кому было приткнуться, надо было вещи кое-какие у нас оставить. Но я в своём возбуждённом состоянии не обращала на него никакого внимания.

Когда я побежала в школу в бальном платье и белых туфельках на каблучках, счастливая такая, Ник сидел на брёвнышке во дворе, смотрел на меня с такой тоской, а я, свинья такая, не нашла ему никаких слов. Вернулась в пять часов утра, опять столкнулась с ним – он не спал! А я снова убежала, торопясь присоединиться к одноклассникам, чтобы идти в парк. Эти глаза потом преследовали меня повсюду. Стыдно! Парень в армию уходил и заехал к нам, потому что его родные были далеко.

28 июня 1957 года. Мы с папкой поехали в Свердловск подавать документы. До Челябинска ехали на электричке. Папка в дороге заснул. В Чебаркуле вагон заполнили солдаты. Спустя время ближайшие ребята стали подвигаться ко мне. Разговор начался с обычных шуточек, острот – обычный приём ребят, которые хотят подъехать к девчонкам. Мне захотелось узнать о каждом из них. Но я знаю, что лучший метод расположить к себе – рассказать о себе без фырканья – куда и зачем я еду. Только имя не сказала. Незачем. Разговор наладился. А тут проснулся папка и испугался: заснул – никого рядом с дочерью не было; проснулся, а вокруг неё полвагона солдат! Ему ничего не осталось делать, как включиться в нашу беседу.

На Челябинском вокзале пришлось помучиться: ждали поезда до 4 часов утра. Как только сели, я сразу забралась на вторую полку и заснула. Спала часа два. Потом лёг папка. Моими попутчиками оказались опять ребята. Окончили 10 классов и едут работать по путёвке комсомола. В тамбуре, когда подъезжали к Свердловску, разговорилась с девушкой-студенткой 4-го курса Политехнического института.

И вот мы в Свердловске. Я впервые в жизни в большом городе. На вокзале отошла от папки в туалет. Слышу за спиной вкрадчивый голос:

– Твоё благородное лицо говорит мне… И давай, погадаю…

Фу ты! Цыганка! Я отшатнулась от неё.

Поехали с папкой в университет на ул. Куйбышева. Ехали на автобусе. От волнения почти не смотрела в окно. В университете приёмная комиссия расположилась в коридоре, напротив входа. Несколько столов по факультетам. От меня потребовали заявление на бланке, автобиографию, медсправку и велели приезжать на собеседование 20 июля. Когда заполняла бланк, почувствовала колебания. Рядом со столиком «химфак» стоял столик «филфак». Но папка находился рядом, развернул меня в сторону химфака. Вот и всё.

Папка потащил меня на квартиру своего знакомого М. Н. Альбова, доцента Горного института. Жена Альбова приветливо усадила нас и предложила выпить квасу. Папка в разговоре с Альбовым решил «замолвить слово» за меня. Дескать, окажите содействие в поступлении в университет моей дочке. Мне это не понравилось. Зачем мне блат? Сама должна поступать. Но когда Альбов узнал о моей медали, уверенно сказал, что я и так поступлю.

Этим же вечером мы выехали домой. В поезде познакомилась с девушкой по имени Зоя. Она с физмата университета. Едет на летние каникулы домой. В Мауке сошла.

2 июля 1957. «Видела Рэю, Лиду. Человек семь из нашего класса ездили в Челябинск сдавать документы в Политехнический институт. Удивились моему выбору. Мол, собиралась быть филологом и вдруг…»

Да вот вдруг – сама до сих пор удивляюсь.

6 июля. «Все разъехались кто куда. Хандрю. Скучно. Скорее бы в коллектив».

Я как-то не задумывалась, что надолго, может быть, навсегда, прощаюсь с моими одноклассниками. Все мои мысли были сосредоточены на себе и на переменах моей дальнейшей жизни.

14 июля. «Побывала в Карасях. Поехали с Зоей Конюховой. От Чебаркуля никакого транспорта. Сели к военным в газик. Папка бы отругал – куда сели с солдатами! Им надо было ехать в Непряхино, где полигон. Но они домчали нас прямо до Зойкиного дома. Хорошие ребята. Денег не взяли. Зойкина мать принялась нас откармливать: худые, мол, кожа и кости. Напекла гору оладушек, и со свежайшей сметаной от их коровы мы уплели эти оладьи за милую душу».

18–24 июля 1957 г. «Неделя в Свердловске. Папка не ездил: не смог. Но одну он меня опасался отпустить, меня сопровождала наша соседка Юля Гутор. Она студентка пятого курса Лесотехнического института, возвращалась в Свердловск и согласилась опекать меня. Сказала, что я могу пожить эту неделю в их общежитии, а она поможет мне, если что, не потеряться в незнакомом городе. Я ведь впервые в жизни попала в большой город».

И впервые попала в студенческое общежитие, причём к пятикурсницам, уже обжившимся студенткам. Четыре девчонки, но одна ушла к кому-то, предоставив свою койку мне. Жили они коммуной, то есть скидывали деньги на питание. А я по своей наивности не догадалась даже внести какие-то деньги на мою кормёжку, и они, не напоминая об этом, кормили меня кашей из общей кастрюли и отрезали куски колбасы от общего батона. И мне очень понравилось, какие они весёлые, всё время перебрасываются шутками на каком-то своём студенческом жаргоне, а по утрам перед зеркалом подкрашивают ресницы и брови, пудрятся, делают причёски. Как я поняла, у них шла ещё сессия с защитой дипломных работ, поэтому они не разъехались по домам.

Юле я благодарна. Она меня провожала до трамвайной остановки, подробно писала на листке бумаги, как и чем мне ехать и где выходить. Я впервые в большом городе одна, уличный шум, многолюдье меня напрягали, я боялась заблудиться.

Мне предстояло пройти собеседование перед комиссией. Всего нас 10 золотых медалисток, а возьмут 9. Не прошедшему собеседование придётся сдавать химию вместе с серебряными медалистами.

Собеседование проходило в кабинете ректора в главном здании университета. Помню, все мы сильно волновались, потому что кто-то сказал, что будут задавать вопросы о последних постановлениях партии и правительства. Мы, десять медалисток, собрались заранее и спрашивали друг друга, кто что читал или слышал по радио. Наиболее знающей из нас оказалась Наташа Панарина. Она и просвещала нас.

В кабинет ректора вызывали по одному. Подошла моя очередь. Вошла. Лица членов комиссии – как в тумане. Боюсь, что-то не расслышать или понять неверно. Постеснялась сказать, что я глуховата с детства и что у меня есть соответствующая медицинская справка. Мне предложили сесть в конце длинного ряда столов, почти у входной двери, но я прошла вперёд, ближе к сидящим членам комиссии, и предпочла отвечать стоя.

Спросили, из какого я города, кем работают родители. Вопрос о родителях удивил меня: зачем это им? Узнав, что специальность моего отца – золотодобыча, задали вопрос, знаю ли я, как добывается золото. Ещё бы не знала. Рассказала и про рудное, и про россыпное золото, про способы его извлечения из руды и золотоносного песка. Комиссии особенно понравилось, что я сообщила про амальгамный способ извлечения мелких пылевидных крупинок золота из обогащённой золотоносной породы с помощью ртути.

Спросили, почему я решила стать химиком. Сказала, что на мой выбор будущей профессии оказал большое влияние учитель химии Семён Матвеевич Артемьев, который демонстрировал интересные опыты на уроках, но и нам на лабораторных занятиях давал задание проводить разные эксперименты. Это тоже понравилось комиссии.

Спросили, чем увлекаюсь, какими видами спорта занимаюсь или в каких кружках или в какой самодеятельности участвовала. Какую общественную работу в классе и школе вела. Ответила, что пела в школьном хоре. Была председателем учкома в старших классах и редактором классной стенной газеты.

И последний вопрос о событиях в стране и о постановлениях партии и правительства нашей страны. Много говорить не дали. Я сказала о внеочередном Пленуме ЦК КПСС 22–26 июня 1957 г. На этом пленуме Хрущёв и его сторонники обвинили Молотова, Кагановича, Маленкова в антипартийной деятельности против линии партии. В итоге Молотов, Каганович, Маленков и «примкнувший к ним Шепилов» были объявлены заговорщиками и «антипартийной группой».

Уф! Приняли. Побежала на почту, дала родителям телеграмму: «Привет от студентки». Вечером Юля посадила меня на поезд, но ехала я опять не одна, а с Ирой Салиной, тоже прошедшей собеседование. С Ирой я общалась, почти как с землячкой – она жила в городе Пласт и тоже возвращалась домой. Помню, в Свердловске мы и питались вместе в одной столовой. Я поделилась с ней желанием привезти домой какой-нибудь подарок, но мы с нею покупали еду на дорогу, и денег у меня – одна мелочь в кошельке. Я не знала, что купить. Она посоветовала:

– Купи баночку или две майонеза. Родители его наверняка не пробовали. Он недавно появился в продаже. Ну очень вкусная заправка к салату из огурцов вместо сметаны.

Я купила две баночки, дома в Миассе открыли одну, попробовали, и никому не понравился майонез. Дали кошке попробовать, и кошка отказалась его есть. Решили, майонез прокис и испортился. Выбросили обе банки. )

Мама и папка надумали отправить меня в Тургояк по комсомольской путёвке в лагерь – отдохнуть и набраться сил и энергии на новый этап жизни. В лагере я ничуть не скучала, пела дуэтом с одной девочкой на концертах, участвовала в разного рода массовых играх. Дневного сна, как в пионерском лагере, не было, и мы с моей новой подружкой после обеда гуляли по живописному берегу озера. А кроме того, в соседнем доме отдыха находился мой старший брат Георгий. Он приходил ко мне с одним отдыхающим взрослым дядькой, мы много фотографировались на скалах, а я, не стесняясь незнакомого дядьки, позировала в купальнике перед камерой. Из этого делаю вывод, что я была нисколько не зажатой, держалась свободно и даже кокетничала в мужском обществе.

Сентябрь 1957 г. Пишу в дневнике: «Проводили меня так, как будто я уезжаю ненадолго. Все казались весёлыми, и я тоже. Только бабушка заплакала, когда я выходила с чемоданом. Папка то ли растерялся, то ли ещё что, но не сказал ничего на прощание. Гена вытащил свой фотоаппарат (подарок Ника) и сфотографировал меня. Я улыбалась, но у меня щипало глаза, навёртывались слёзы (разумеется, никто ничего не заметил, так как я беззаботно смеялась). Мама сказала несколько напутственных слов:

– Береги себя. Люди могут встретиться всякие… Остерегайся плохих ребят.

Братья больше внимания обращали на Юлю – она тоже ехала в Свердловск. Я не обижена такими проводами, так как не люблю нежностей и того, чтобы на меня обращали много внимания. Но всё же свой отъезд я представляла иначе: все должны были собраться за столом. Кроме того, я почему-то ожидала Ника… Девочки – Майя и Алла – проводить меня не пришли…»

Да, вот так: на душе у меня кошки скребли – впервые в жизни надолго покидаю свой дом, но старалась казаться всем весёлой.