Год 2007-й. На дворе XXI век. Общение через интернет – ничего нет проще. Но что-то тянет в родной город. Слава Богу, там есть ещё мои школьные друзья, которые помнят меня и которых, несмотря на прожитые годы и приобретение нового круга друзей, ценю по-прежнему и хочу с ними встречаться.
Полвека со дня окончания школы. Учителей никого – они лежат на кладбищах. Многие из школьных друзей-товарищей тоже легли в землю. Уходит наше поколение, завершив жизненный путь.
Поскольку нас осталось мало, решили собраться двумя оставшимися классами на квартире Рэи. Приехал Боря Симагин из Одессы. Из Тольятти прибыла на машине троица – Валера Смирнов с женой Олей Смирновой-Рутенштейн и Ирмой Руппель, из Екатеринбурга примчался Толя Семенцов, ну и я из Москвы. А всего нас собралось 17 человек. Некоторые не смогли участвовать по разным обстоятельствам – ничего не поделаешь, нам всё труднее оторваться от дома.
И два дня мы гудели. В основном вспоминали о школе, пели и – надо же! – танцевали, никто не перепил и в застолье с каждым часом чувствовали, как мы молодели душой, как будто и не отдаляло нас от школьных лет время. Удивительно! Любая песня из школьных лет дружно подхватывалась, память услужливо воскрешала слова и мелодии. Кто-то чего-то вспомнил – другие подхватывали: да, мол, так и было, ещё и дополняли рассказ.
Мне было приятно услышать, какая я была симпатичная. Тут же обратилась к ребятам:
– А я-то комплексовала из-за своей внешности, чего это меня на танцах вы так мало приглашали? Чаще на пару с Рэйкой танцевала! А вы все стояли по углам.
И услышала:
– Так ведь ты такая вся правильная отличница, устремлённая на учёбу. Но ты, Людка, была – молодец! Упорная девчонка!
И Тамара Потапова со смехом подтвердила, с каким важным и серьёзным видом я на классном часе делилась с ними своим «методом» приготовления домашних уроков. Особенно устных предметов. Я им будто бы говорила:
– Прочитаю страничку из учебника и хожу по комнате, рассказываю вслух. Потом – следующую страничку из другого учебника и опять хожу.
– И всё ходишь и ходишь по комнате, и рассказываешь пустым стенам урок, – под дружный смех заканчивает свою речь Тамара.
Ну всё помнят!
Ко дню этой встречи я написала вальс выпускников, который спела на мотив недавно сочинённой и ставшей популярной песней «Тучи в голубом» к сериалу «Московская сага».
Юбилейный вальс выпускников
школы №17
(1957–2007)
Кружится, кружится шарик земной,
Годы бегут по оси временно´й,
Трудно поверить, полвека прошло –
Нас откружил школьный бал выпускной.
Мы собрались здесь за столом,
Жаль, что не все мы в сборе.
Вспомним сегодня отчий дом,
Улицу, школу за углом,
Наших наставников– учителей,
Тех, кого нет уже, школьных друзей,
Всех их помянем мы в наш юбилей
В миноре.
Юность вернуть никому не дано,
Выпита, как молодое вино,
Только лишь память вернёт нам
Прошлого кадры, как в старом кино.
Под фонарём искрился снег,
И в молодом задоре
Мы выходили на проспект
И рассыпали звонкий смех.
Мир был не прост, даже в чём-то суров,
Юность бесстрашна, она без оков,
Каждый себя показать был готов
В мажоре!
Мы сохранили задор молодой,
Снится нам школа и бал выпускной,
Не надоест нам встречаться,
Сколько бы ни было лет за спиной.
Мы соберёмся за столом
Летним деньком весёлым.
Вспомним мы снова отчий дом,
Улицу, школу за углом.
Жизнь наша, словно большой сериал,
Каждый из нас свою роль в нём играл,
Ну а сегодня поднимем бокал
За школу!
Вернусь назад, в моё школьное время. После 7-го класса семиклассников из четырёх классов перетасовали в три восьмых. Кто-то ушёл учиться в другие школы, но и в нашу школу пришли ученики из других школ. Год 1955-й. Я учусь в 8 В классе. Из моего 7 Г класса перекочевали в 8В Роберт и Ирма Руппель, Валя Ануров, Гена Опалев, Вера Горячкина. Училась и моя двоюродная сестра Галя, но почему-то ни на одной фотографии 7Г и 8В классов она не запечатлелась. А после восьмого она вообще ушла из школы, поступила на курсы механизаторов в родной Вознесенке, освоила там трактор и уехала в Казахстан поднимать целину. Что касается меня, то я твёрдо держала курс на десятый класс и в дальнейшем на учение в каком-нибудь институте, и из класса в класс переходила с годовыми пятёрками по всем предметам, даже по нелюбимой мной из-за моего хилого сложения физкультуре.
В 8 В класс пришли из других классов парни – Толя Семенцов, Коля Елистратов, Рома Альтман, Игорь Зырянов, однако наше девичье внимание они не особо ещё привлекали. Мальчишки, как известно, вначале отстают в своём физическом развитии от нас, девчонок. Коля, Рома, Гена и Игорь вообще смотрелись по-детски мелковатенько. Я по своему брату Женьке видела, как он до восьмого класса сильно отставал в росте, а потом вытянулся и догнал своего брата.
Пожалуй, в восьмом классе моё внимание привлёк лишь один новичок, вполне развившийся, сильный и ловкий парень, – это Альберт Беляев, но уж больно он неряшливо одевался, да и учился неважно, и я быстро утратила к нему интерес. Мне куда интереснее было общаться с новенькими девочками. Особенно близко я подружилась с Рэей Рощиной и Аллой Сущенко. В класс пришли также Тамара Потапова, Лида Катаева, Лиля Губина, Люда Горюнова, ершистая Галя Жукова, Майя Панченко. Время от времени мы перераспределялись в дружбе попарно. Я, например, немного ревновала Рэю к Лиде Катаевой, с которой у меня, не знаю почему, не было тесного контакта и взаимопонимания, и когда они отдалялись от меня, я общалась с Майей Панченко. Она жила двумя улицами выше нашей улицы Романенко, и мы обычно вместе шли из школы в гору, а потом и стали бывать друг у друга дома. Кроме того, Рэя и Лида жили в городских домах, в моём представлении были горожанками, не то что я – деревенская, недавно появившаяся в Миассе с Ленинского прииска. Я стеснялась водить городских подружек в наш деревенский дом, с печкой, топившейся дровами, и с будкой-уборной в огороде. В таком же доме жила и Майя. Впрочем, когда мы отправлялись «на природу», то такого деления на городских и деревенских уже не было. Мы ходили в поход то к озеру Тургояк, то отправлялись на «Соколиный камень» в Ильменском заповеднике, то шли в гости к Алле Сущенко в посёлок Динамо. Алла мне очень нравилась своим южным обличьем и нравилась её мама, которая, завидев нас, начинала по-южному и распевно приглашать: «Ой, де-е-е-вочки! Заходи-и-и-те, заходи-и-те!» И мама и папа Аллы быстро куда-то уходили, мы заводили патефон, танцевали, болтали обо всём на свете. Главное, комнатки были тесные в небольшом домике – Сущенко эвакуировались во время войны из Сталинграда, а в быстро растущем Миассе с жильём было туго, но родители Аллы приветливо и гостеприимно каждый раз встречали нашу толпу. В девятом и в десятом классах с нами стали ходить на посёлок Динамо ребята из нашего класса, и домик Сущенко принимал нас всех и, бывало, допоздна, пока нам не надоедало. Другим таким гостеприимным местом была квартира Рощиных в городском доме. Рэя, наш комсорг и заводила, всегда могла организовать наше общение так, что нам у них было интересно бывать. И теперь, на склоне своих, лет я очень тепло вспоминаю моих школьных девчонок. Они и не подозревали тогда, но я среди них формировалась, приобретала какие-то новые для меня, совсем не плохие качества. Спасибо вам, мои девоньки, хотя мы все в возрасте уже бабушек и прабабушек, а некоторые уже покинули земной мир. Спасибо вам!
Одну смерть мы пережили уже в 9-м классе. За партой сзади меня сидела девочка-башкирка Таня Нуртдинова, и после школы мы, бывало, вместе шли домой. Говорили о том о сём и, конечно, о том, куда пойдём учиться после десятого класса. Я мечтательно говорила о своём будущем, что вот хорошо бы поступить в МГУ на Ленинских горах. Об этом «дворце науки» были сложены песни, продавались открытки с его видами. Таня слушала меня и вдруг сказала:
– Ты знаешь, Люда, я почему-то совсем не вижу даже в мечтах моего будущего. Наверно, его у меня не будет.
Слова Тани оказались пророческими. Весной Таня долго не ходила в школу, мне как старосте класса передали, что она заболела.
«Ничего удивительного, – думала я. – Весна такое время, когда мы все чихаем, кашляем».
Но тут прибегает ко мне домой Рэя и сообщает страшную весть:
– Таня, наверное, умрёт скоро! Её даже в больницу врачи не берут, говорят: она безнадёжна.
Мы решили навестить одноклассницу, узнать, чем она больна, ну и подбодрить её своим визитом: дескать, мы её помним, переживаем, желаем выздоровления, и весь класс передаёт ей приветы.
Пришли. На пороге дома нас встретила старшая сестра Тани и предупредила:
– Девочки, вы только не плакайте – у нас это не принято.
У кого, у нас, мы поняли. Семья башкирская, вера другая.
В доме прибрано и чисто. На лавках вдоль стен молчаливо сидят «апайки», родственницы или просто знакомые. Лица у них спокойные.
Сестра провела меня и Рэю в другую комнатку, где на постели лежала Таня. То, что я увидела, потрясло меня: запекшиеся губы, кровоподтёки и пятна на груди, мелкие капельки крови из-под закрытых век.
Танина сестра вытерла ей лицо и губы мягким платком и сказала:
– Таня! К тебе девочки из школы пришли!
Таня открыла глаза, чуть раздвинула губы в улыбке, поздоровалась с нами.
Сестра Тани отозвала Рэю в сторону. Мы, помнится, деньги тогда собрали в классе «на лечение» и теперь вот хотели передать их сестре, а сестра предупредила, что если Таня умрёт, то не надо приносить венок и цветы, по их обычаю это не принято. Я осталась с Таней. Она опять закрыла глаза, стала шептать что-то, а я по своей глухоте не могла понять, что она шептала. Низко наклонилась к лицу Тани, и мне показалось, что она прошептала:
– Пить хочу!
Я побежала на кухню, зачерпнула из чистого ведра кружку воды и вернулась к Тане, но она отрицательно покачала головой и снова прошептала:
– Жить хочу!
Из глаз моих ручьём хлынули слёзы – я пулей выскочила во двор.
Что же случилось с нашей одноклассницей? Я впервые узнала от таком диагнозе: рак крови. Вначале Таня болела и слабела как обычно и особо ни на что не жаловалась, врачи в Миассе не смогли правильно определить, чем она больна, дали направление в Челябинскую областную больницу, а там сказали:
– Везите домой. Ничем помочь не сможем. Девочка безнадёжна.
Как я думаю теперь, виновником болезни Тани стал «наш мирный атом» и его утечки и выбросы из строго засекреченных зон под Челябинском. Мы тогда ещё не знали о таких строящихся ядерных центрах, как Озёрск и Челябинск – 40, о Ракетном центре под видом Машгородка в самом Миассе, но в классах наших стали вдруг появляться медсёстры и раздавать нам таблетки йодистого калия. Нам объясняли, что в нашей уральской воде мало йода, но почему-то испокон века мы пили эту воду и не слышали об онкологических заболеваниях. Пройдёт несколько лет, и умрёт от саркомы костей отец Рэи, от рака лёгкого – моя мама, от рака печени – соседка наша – тётя Миля Гутор, от рака поджелудочной железы дядя Фёдор, от рака крови учительница Зоя Павловна. И ещё многие и многие в нашем городе с диагнозом онкология уйдут из жизни.
А пока наша одноклассница Таня стала чуть ли не первой ласточкой в чреде онкологических больных в Миассе. Дня через два после нашего с Рэей визита подружка снова прибежала ко мне и сообщила:
– Таня умерла. Сегодня её будут хоронить.
Мы с Рэей снова побежали в дом Нуртдиновых. Не скрою, мне было интересно, как хоронят по мусульманскому обычаю. Нас снова встретила сестра Тани и предупредила, чтобы мы не плакали. В доме опять по лавкам молчаливо сидели женщины, в том числе с сухими глазами мама Тани. А сама Таня была полностью завёрнута в белую ткань, как кокон. Её выносили из дома на носилках одни мужчины. Хорошо помню, что на крыльцо вышла мама Тани и опять без слёз и молча помахала рукой вслед дочери. Вот и всё. А наша школьная жизнь продолжалась.
В декабре 1956 года на школьном вечере мы отмечали юбилей нашей учительницы Зои Павловны. Всего-то ей было 40 лет, а нам с нашей юной ступеньки она казалась такой уже пожившей и солидной. Она – настоящий мастер своего дела и педагог с большой буквы. И не случайно я решила посвятить ей своё стихотворение. Оно называлось «Двигаемся дальше!» Это её слова перед объяснением нового материала на уроке. Но я решила придать им более широкое значение: мол, благодаря вам, учителям, мы получили напутствие в жизнь не останавливаться на достигнутом, а двигаться дальше, и, покидая через год школу, мы устремимся в большой мир и будем помнить этот завет учительницы.
Стихотворение у меня не сохранилось, да и какой я поэт? – думала я. Правда, на том же школьном вечере во время танцев меня пригласил танцевать наш школьный и признанный поэт, старшеклассник Боря Коган и сказал что-то лестное о моих стихах.
Только на склоне жизни я начинаю полностью осмысливать значение школы, школьной дружбы, наставлений учителей в жизни каждого из нас.
Вне школы мы собирались обычно на проспекте Автозаводцев за памятником Сталину. Проспект переименовали и памятник вскоре убрали. Убрали его после XX съезда КПСС в феврале 1956 года, на котором Хрущёв выступил с закрытым докладом о культе личности Сталина. Решение съезда потом широко обсуждалось в организациях и учебных заведениях. Ну и ночью подогнали бульдозер, захлестнули металлическим тросом за шею бывшего кумира «всех времён и народов» и поволокли, образно говоря, на свалку истории. Не все восприняли этот акт свержения вождя с пьедестала положительно, были и противники. И хотя технически убрать памятник по-другому, наверное, было невозможно, и хорошо хоть убрали его ночью, чтобы не возбуждать народ, многие осудили именно это: «за шею поволокли по земле». Даже моя бабка простецки пожалела Сталина:
– Ну, убрали. Да изгаляться-то зачем?
Исчез памятник, но место рандеву было нам привычным, и мы не собирались его менять.
Одна из записей в моём дневнике:
«На проспекте: Майя, Гена Опалев, Толя Семенцов. Толя влюблён в Нину Хлебникову, беспокойно озирался, искал, не пройдёт ли. Она прошла с подругой.
А говорили обо всём на свете: о Марксе, полупроводниках, о журнале «Юность», о поступивших и не поступивших в институты или техникумы, о Суэцком канале».
Ничего себе тематика наших разговоров! Действительно, говорили обо всём на свете. А заодно присматривались, кто с кем пришёл, кто кого ожидал. Школьные романы – обычное дело в нашей среде.
Вот ещё записи:
«20.07.56. Вечером на проспекте: Майя, Алла, Лиля, Рэя, я, Толя, Валя, Коля, Роберт. Рэя видела сон: наш класс 1 сентября. Хочется в школу! Предстоит последний год учения. Роман Кириллина с Лерой окончился. Не то он её бросил, не то она его. Теперь он пытается заменить её мною».
«19 авг. Вчера видела на проспекте всех наших. Алла, Майя и я сели за памятником, потом пришли Борис и Эдуард. Боря с Аллой, Майя с Эдиком в ссоре, а поэтому промолчали весь вечер.
Днём мы хотели покататься на лодке, но у Майи не на кого было оставить дома сестрёнку. Я просидела у неё до пяти часов, читая книжку. Увязалась за нашим Геркой на футбол. Мельчаков, Шендрик, Колонский. Они уже окончили школу в прошлом году. Хотелось подойти, расспросить, как устроились. Интересует, как устроились прошлогодние медалисты. Поступил ли Шапошников в авиационный? Зина Беляева? Поступил ли Стенников в музыкальное училище в Ленинграде? Большинство девочек-выпускниц вижу здесь: Луиза, Лаптева. Ребят не видно. На стадионе увидела «артистов». У Кириллина завтра переэкзаменовка по немецкому, а он болеет на футболе. Второй (Коновалов) остался на второй год».
Кириллин и Коновалов посещали драматический кружок в доме культуры, играли сценки и скетчи. Например, на школьном вечере в их исполнении смешно получился водевиль Чехова «Предложение». Кто исполнял женскую роль – не помню. Она не из нашей школы. Коновалов ещё и пел популярные песенки, например, итальянскую «Два сольди». Но ребята оба шалопаи, ни в какие артисты не вышли. Не знаю, что стало с Коноваловым, а Виктор Кириллин, говорят, после службы в армии сильно пил и рано умер. Ох уж эта водка! Сколько ребят, не нашедших себя в этой жизни, отдали себя зелёному змию!
В летние дни мы не только слонялись на проспекте, но и выбирались в ближние и дальние походы. Разными составами групп ходили пешком через Динамо на озеро Тургояк, катались на лодке на Поликарповском пруду, купались в близком озере Ильмень, если до дальнего Тургояка не хватало терпения добраться. Очень уж редко ходили в Тургояк страшно тесные и потому всегда переполненные небольшие автобусы. А Ильмень – ближе, за вокзалом, и на вокзал автобусы шли регулярно.
Запомнился мне поход в Ильменский заповедник на Соколиный камень. Я там бывала неоднократно с моими братьями или школьными друзьями. Это отвесная с одной стороны скала, сложенная из гранитных плит, высотою 50 метров. Говорят, до 50-х годов на этой скале гнездился сокол-сапсан, отсюда и название скалы. Улетел, наверное, потревоженый частыми нашествиями непрошеных гостей. С вершины открывался прекрасный вид на окрестности восточного склона Ильменских гор. Дух захватывало и от высоты, и от красоты! Одно неудобство в этом походе: всепожирающий гнус. Однажды мы с братьями пошли другой дорогой и в ложбине попали на сырое место. На нас налетела туча мошки, которая забивалась в рот и в нос, так что трудно становилось дышать, обжигала укусами кожу, впивалась в края век, отчего глаза опухли, и мы стали похожи на китайцев. Задыхаясь от мошки, я упала лицом вниз, отказываясь идти дальше. Братья подняли меня, заставили идти. Надо было быстрее подняться на какую-нибудь гору, где гнуса было меньше.
Я-то хоть была в брюках, а Геркина подружка Аня пошла в платье да ещё с голыми ногами. Когда мы выбрались, наконец, из этого адова места, Аня провела рукой по ногам, и на коже широкой лентой размазалась её кровь. Может быть, поэтому мы не так часто отправлялись в лесные походы – не хотелось отдавать себя на съедение комарам да мошке.
Но и мой папка часто нам напоминал, чтобы мы не шлялись где ни попадя, особенно в Ильменском заповеднике. Он – то знал, что, кроме всепожирающего гнуса, нас ожидали иные опасности. Однажды братья и приятель их Стасик Нелюбин взяли меня в поход за Ильменский хребет. Почему-то мы пошли в гору не от нашего дома, а ближе к Машгородку. Перевалили через горную гряду, спустились в долину и сильно удивились, увидев хорошую бетонированную дорогу в лесной чащобе вдоль хребта, а вскоре услышали какой-то нарастающий рокот моторов. Мальчишки скомандовали мне:
– Люська! Прячься в кусты и сиди молча, чтобы тебя не увидели с дороги.
Сами тоже спрятались. И мы увидели, как два тягача тянули на платформе нечто невиданное нами раньше – огромную «сигару». Это была ракета! И её сопровождали военные. И мы сидели, спрятавшись, до тех пор, пока вся эта движущаяся техника не исчезла в высоком заповедном лесу.
Дома я не утерпела и рассказала папке о том, что мы увидели. Ох, как он ругался!
– Вы понимаете хоть, куда вы попали? В секретную зону! Вас бы пристрелили, как котят, и закопали в землю.
И братья отругали меня:
– Не трепись своим длинным языком! Слышишь? Никому из девчонок не говори, что ты видела в лесу.
Да уж: послевоенный Урал превратился в огромный полигон боевой техники.
В другой раз мой старший брат – студент техникума и его друг из романтических побуждений решили вместе с подругами отправиться «на природу» дня на два – на три. Погода хорошая, разгар лета. Надо было придумать, как уговорить родителей, чтобы отпустили без возражений. И ребята придумали:
– А мы хотим поехать в район Шахматово собирать клубнику! И Люську с собой возьмём.
Район Шахматово славился обилием ягод, она росла там на больших площадях очень крупная, сочная и душистая. Там, недалеко от войсковой части, находились учебные стрельбища. Рассказывали, что башкирки не боялись в те ягодные места ходить спозаранок в любой день – сбор ягод для них был средством заработать деньги. Ягоды они несли на базар или просто выставляли на обочине дороги для проезжающих в машине путников. Но случалось, и гибли во время учебных стрельбищ. Не спасали и патрули, которые перед началом учений объезжали полигон на машинах, реже облетали на вертолёте. Бабий народ всё равно проникал в район стрельбища. Тогда военные объявили, что на два выходных дня учений не бывает и все желающие могут приезжать на отведённые участки в любом количестве и составе и собирать клубнику. И поехал народ на грузовиках не только ягод пособирать, но и хорошо гульнуть на природе с бутылочками и закусью. Словом, отдохнуть перед началом новой недели. Все это знали, и мой брат объявил родителям:
– Что за радость ехать туда в выходные, когда все поляны будут кишеть от машин и людей? Мы поедем вечером в пятницу – стрелять там уже не будут. Переночуем в шалаше, а утром рано в субботу, пока не наедет народ, соберём ягоды и уедем.
Убедил родителей. Мама приготовила какую-то еду и воду, дала для ягод две плетёные огромные корзины и две маленькие. В маленькие собирать ягоды и высыпать в большие. По опыту мама знала, что на полянах ягод видимо-невидимо. Но всё-таки наказала, чтобы на самое стрельбище мы не лезли, а собирали ближе к посёлкам, где можно попроситься к кому-нибудь на ночлег, чтобы не спать на земле. Ночи-то на Урале холодные.
Конечно, Герка и его друг не послушались родителей, отправились мы рано утром в пятницу, на электричке доехали до Чебаркуля, а потом пешком и как раз в район стрельбища. Шли леском, потому что слышали, как патрули разъезжают на машинах. Ребята соорудили из веток шалашик, накидали лапника, чтобы не спать на голой земле. Уже темнело.
И вот я пишу в своём дневнике:
«Мы сидим впятером вокруг костра и с наслаждением уплетаем печёную картошку. А вокруг – ночь! Темнота обступает со всех сторон, звёзды едва мерцают на тёмном небе, луна ещё не взошла. Искры снопом вырываются из потрескивающего костра и тают где-то вверху, поглощаемые темнотой. Слышны неясные шорохи, в природе не всё ещё спит. Аня пугается и постоянно вздрагивает. Я же чувствую необыкновенное удовольствие и блаженство, и мне становится смешно над Аней. Какие они с Лилей изнеженные (или стараются показать себя ребятам такими). Лиля твердит, что она привыкла спать на мягком и представить не может, как она заснёт на голой земле. Аня жалобно говорит, что простудится и что лучше бы ночевать в деревне. И ночью они всё время охали. Меня рассмешила Лиля, которая чуть не всю ночь трагически восклицала: «Ой, Господи!» Или сквозь сон ругала Эдьку за то, что он ворочается, «как чесоточный».
Утром мы встали до восхода солнца, но было уже светло. Восток пылал. Весь мир был залит розовым светом. Облака, окрашенные зарёй в ярко-розовый свет, никуда ещё не плыли, а стояли на одном месте, как бы не проснувшись. Совсем, как у Никитина: «по земле расстилался белым пухом туман», и, казалось, берёзы ближайшего леска росли не из земли, а поднимались из этого тумана, как из облаков. Листья берёз чуть шевелились от набегавших волн утреннего ветерка. Поистине волшебная картина!
Мы наскоро позавтракали и отправились в путь до ягодных мест. Роса была настолько сильной, что я, шедшая по середине дорожки, где росла трава, почувствовала, как в моих туфлях хлюпает вода, а штанины моих брюк вымокли так, как будто я стояла в реке… Но вот взошло солнце. Это было великолепное зрелище! Мой восторг почему-то не был разделён девочками, а не любоваться было нельзя. Солнце такое огромное, раскалённое, казалось, состояло из расплавленного золота, собранного в шар, и этот шар медленно выползал из-за верхушек молодых и старых берёз. Просвечивая сквозь их листву, солнце выбрасывало сноп золотых лучей на мокрую от росы траву, зажигая её тысячами жемчужных огней, а головки цветов приветливо кивали этим ласкающим лучам. Птицы, деревья и вся природа приветствовала великое светило. В душе у меня всё ликовало и пело, и мне хотелось громко крикнуть: «Здравствуй, солнце!» А оно поднималось всё выше и выше, совершая своё будничное дело, щедро освещая мир и как бы отдавая свои частицы всему живому, постепенно уменьшалось в своих размерах и, наконец, приобрело свой обычный вид и поплыло на запад…»
И ягод мы набрали полные корзины. Герка-лентяй ложился на пузо и собирал ягоды вокруг себя, кидая их прямо в большую корзину. Потом переползал на другой участок. Рубаха и живот у него стали красными, как в крови, от раздавленных ягод. А я собирала ягоды сначала больше в рот, скоро набила оскомину и потом вообще их до Миасса не могла видеть и есть. Девочки Аня и Лиля в нарядных платьях «кадрились» с ребятами.
После обеда я почувствовала себя уставшей, залезла в шалаш и заснула, как умерла. Аня потом рассказывала, что они вчетвером отошли далеко от шалаша, как вдруг с грохотом пролетело несколько снарядов как раз в той стороне, где я спала в шалаше. Испугались страшно, но снаряды оказались холостыми, пролетели над шалашом и где-то упали, а я безмятежно спала. Растолкали меня, скомандовали, что надо на всякий случай с этого места уходить. Мало ли что. И на другой поляне среди леска они не стали строить шалаш, решили ночевать на траве. Опытные туристы с вечера разжигают костёр, когда дрова сгорят, сметают золу и головёшки и ждут, пока земля под костром охладится так, чтобы на ней можно было спать, как на печке. Лапник, конечно, сюда не следует кидать, мало ли, ещё просохнет и загорится под нами. Ну и спали мы на подстилке и на твёрдой земле, потому и вертелись ночью с боку на бок.
Когда с тяжёлыми корзинами ягод пошли на станцию, быстро запарились под солнцем, особенно маломощная я. Впрочем, меня жалели и дали нести узел со шмотками, ложками-чашками и чайник. Парни тащили ещё и корзины своих подружек, а им отдали маленькие корзинки с ягодами. Нас догнал и притормозил военный грузовичок. Мы подумали: «Ну, попались! Сейчас патруль отберёт ягоды». Но солдатики, увидев симпатичных девушек, предложили довезти нас до станции. Так что мы домчались до вокзала с комфортом, сели в электричку и приехали домой. Мама ахнула: «Вот это да! Сколько ягод набрали». Сварила в тазике варенье, остальные ягоды высушила и потом осенью и зимой пекла пироги с клубникой. А я не могла долго на них смотреть, набив оскомину.
И вот ещё запись в дневнике, чем я занималась в августе за месяц до школы:
2.08.56. «Прочитала со словарём немецкий рассказ «Корабль, полный тайн». Фантастика.
Решила заниматься немецким языком. «Знать бы 4 языка» – размечталась. Чтобы читать в подлинниках иностранные книги. И, что важно, пригодится и для живого общения, если буду ездить в разные страны.
Вышивание (влияние мамы), а главное, удобно слушать радиопередачи. Но рукоделие мне не нравится.
Попытка сочинять: «Птица-песня, взвейся к небу!»
Летом – в августе – занимаюсь грамматикой русского языка, немецким языком. Перевела рассказ «Львиная грива» (по Конан Дойлу). Тренирую память: заучиваю стихи Пушкина. Поскольку занимаюсь вечерами перед сном, часто снятся писатели. Видела во сне Пушкина. Вижу и героев произведений. Повстречалась во сне с Анной Карениной, а с Зоей Космодемьянской ходила даже на задание.
Мама купила немецко-русский словарь. Для меня это целое событие. 25 тысяч слов! Мне он так нужен! Читаю также в читальном зале Толковый словарь русского языка».
Мама хотела приобщить меня к рукоделию, а я не любила держать иголку в руках. И мама не раз качала головой:
– Как жить-то будешь, Люся? Ведь нельзя только с книжками сидеть.
Пробовала научить меня вязать крючком, например, обмётывать цветными нитками носовые платки. Показалось, скучно. Тогда мама дала мне канву с образцом вышивки крестиком и цветные нитки мулине. Сказала:
– Смотри, какой красивый узор: васильки и ноготки!
Показала, как вышивать. Сложного ничего нет: на канве не только рисунок вышивки, но и цвета показаны. Заправила ткань в пяльцы, взяла иголку с ниткой. Принималась за вышивку, но при этом всегда включала радио и слушала песни или музыку. Заканчивалась передача, я выключала радио и откладывала в сторону своё рукоделие. А мама приносила мне всё новые цветочные рисунки для вышивки, то дорожки, то салфетки, и однажды принесла на канве портреты Горького и Маяковского. Вышивать их надо было крестиком белыми, чёрными и серыми нитками. Я вдохновилась и вышила портреты классиков советской литературы. Портреты были даже представлены на школьной выставке творчества учеников.) И сейчас у меня, уже на склоне моих лет, эти портреты хранятся, потому что больше я ни в каком рукодельном творчестве не преуспела.
Вот такая правильная девочка с книжной душой. И нынешние школьники, наверное, не поверят, с каким нетерпением мы ждали 1 сентября, соскучившись по школе. Вот:
«31 августа 1956 г. Завтра в школу! Ура!!!
Больше ничего писать не буду сегодня. Собираем Герку в колхоз. Но завтра в школу!«
«1 сентября 1956 г.
Мы учимся во вторую смену с часу дня. Полдня я провела, как в горячке. Уборка, приготовления к школе. Затем приходит Майя (она тоже волнуется), я облачаюсь в форму, и мы чуть не бегом спешим к школе, чтобы поскорее увидеть всех наших. Нас встречает разноголосый гомон. Что это? Птичий базар? Нет! То там, то тут слышится звонкий смех пятиклассниц, басистые голоса мальчишек старших классов. И смех, смех, смех без конца. Поневоле губы расползаются в улыбке. Вот мелькают лица наших (теперь мы стали «бэковцами»). Подходят Ромка, Толя; широко улыбаясь, идёт навстречу Алла; появляется Тамара Потапова, затем из-за угла школы выходят Рэя с Лидой; быстро продираются сквозь толпу восьмиклассников Лиля, Женя, Люда; не спеша, словно прогуливаясь, подходят Люда Горюнова и Галя Жукова. А через некоторое время собираются все… Начинается линейка. Василий Маркович поздравляет с новым учебным годом, затем выступает Анна Евгеньевна. Учителя все улыбаются, глядя на нас… Я стою с краю. Солнце слепит мне глаза, я закрываюсь от него рукой, но оно смеётся и светит ещё ярче, чтобы осветить радостные лица ребят.
Под звуки горна идём в школу. Четвёртый этаж. Щёки мои горят, я так волнуюсь, что наворачиваются на глаза слёзы. Рассаживаемся. Я осматриваю класс. (…)
Ну-с, Люсен, в добрый час! Голову на плечи – и заниматься по-львиному».
Почему столько эмоций? Потому что за лето мы соскучились по школе. Потому что это наш последний школьный год. 10 Б класс.
Я любила быть в своём классе. Учеба учёбой, а был ещё школьный коллектив. Даже вылазки на «картошку» не были в тягость, потому что мы все вместе.
Пишу в дневнике:
«В прошлом году работали на овощехранилище. В перерыве Хальзов смешил пляской. Зоя Павловна с Любой Михеевой наварили большущий котёл картошки, и не хватило – ели, аж за ушами трещало. За два дня проделали большую работу. З.П. сказала, что картошку мы перебрали на пятёрку. 9 «А» солил капусту, и было у них скучнее».