Дома без Женьки стало скучновато, и мы с ним затеяли активную переписку по почте. Я даже была польщена и удивлена тем, что Женька регулярно писал мне и делился самым сокровенным, что его волновало. До этого меня, как младшую сестру да ещё девчонку, братья не особо посвящали в свои переживания. Брат выбрал в посредники своих раздумий меня, а, скажем, не Георгия, с которым они росли вместе с раннего детства. У Георгия совершенно другой склад характера; он принимал жизнь такой, какая она была, и не пытался ей сопротивляться. Он был очень добрым и покладистым – не то что ершистый Женька. Георгий не склонен был к многословным рассуждениям. А у меня и у Женьки в духовном плане было много общего; мы были максималистами и ждали от жизни чего-то большого и стремились к этому большому – это и способствовало нашему духовному сближению «на заре туманной юности», когда оба мы думали над разрешением многих общих вопросов.

Поначалу тон Женькиных писем ко мне оставался добродушно-снисходительным: старшего брата – к младшей сестёнке, но с течением времени мы оба поняли, как нужны мы друг другу, как ждёт он моих писем, а я его. Мы – не столько брат с сестрой, мы – друзья. И я поняла, что Женьке трудно, и мне, как когда-то в детском садике в Карасях, захотелось поплакать и посочувствовать ему, принести по возможности облегчение его мятущейся душе, и, как показала реальность, этой цели – доверительного сочувствия – я достигла.

Вот одно их первых его писем:

«Ну чего тебе писать?

Учиться здесь гораздо легче, чем в школе, даже сравнивать нечего. Над уроками сижу час, не больше, однако сейчас считают лучшим в группе. Удивляюсь даже. Учебников мало, перелистаешь конспект и всё. Атмосфера здесь совсем другая, чем в школе, взаимоотношения с преподавателями – тоже. На общекомсомольском собрании не нас ругали, а мы. Директора так раскритиковали, что он, бедный, не знал куда деваться. И все от него требовали и требовали. На первых порах это казалось весьма странным. Вот пишешь, что Герка не бывает дома, а я здесь, наоборот. Всё кончилось. Был два раза на танцах – больше половины не выдержал. Скука невыносимая.

Вот и всё. Пока! Будущий шофёр и вояка и, безусловно, настоящий спортсмен».

С осени я училась в 9-м классе. Нам добавили новый предмет – автодело; первый год мы изучали теоритически устройство грузовика, на следующий год предстояла практика вождения. Включение в школьную программу новых предметов было вызвано постановлением властей об укреплении связи школы с жизнью.

По поводу включения военного дела в программу – не помню. Наверное, в школе проводились какие-то военные занятия. Кроме всего этого, я, чувствуя слабость и хилость моей физкультурной подготовки, и за компанию с подружкой, обладающей более гибкой и ловкой фигурой, решила заниматься в школьной гимнастической секции. Подружка в этом деле быстро преуспела, я – нет. Физкультура всегда была для меня проблемным предметом, хотя я очень старалась. Хилая была и рекордами не отличалась, а надо было сдавать норматив ГТО («готов к труду и обороне»). По всем предметам во всех четвертях у меня твёрдые пятёрки. По физкультуре не всегда. Но преподаватели физкультуры годовую оценку мне обычно натягивали до пятёрки больше за моё старание и чтобы не портить пятёрочную картину в табеле об успеваемости. Брат всё это знал, отсюда и ирония в его письме.

«Здравствуй, Люсен!

Поздравляю с днём рождения. Желаю счастья, здоровья, отличной учёбы. Не будь злой в день рождения, а то весь год будешь злиться.

Держись принципа: самое неприличное для именинника – выглядеть прилично.

Эти же пожелания и привет тебе от Кольки.

К сим кратким строкам прилагаю свой нижайший поклон и заверяю в своём абсолютнейшем почтении перед столь высокочтимым начальством школы № 17».

22 декабря мне исполнилось 16 лет. Меня избрали в школьный учком, я была старостой класса и ответственной за выпуск школьной стенной газеты – «начальство», в общем.

В словах брата постоянно присутствует добродушная ирония. Он ещё не воспринимает меня как ровню – я для него младшая сестрёнка и совсем ещё девчонка. А ведь Женька всего на год старше меня. Ласкательное имя Люсен придумал он ещё в раннем моём детстве. Братья меня любили, хотя явно не демонстрировали это и не сюсюкали со мной. У нас в семье не принято было что-то дарить друг другу в день рождения, и в этот раз я испытала потрясение от дорогих для меня подарков. Георгий подарил мне альбом для фотографий – он и сейчас есть у меня с его поздравлением: «На память Люсе от Геры. Поздравляю тебя с днём твоего рождения. 22/XII-56 г.» А от Евгения я получила никелированные наручные часы! Из своей стипендии выделил деньги? Спустя годы я узнала, что часы они с Николаем Баранником покупали вскладчину, но Женькин приятель категорически запретил ему говорить, что есть денежный вклад и с его стороны.

Часы в те годы не все могли себе позволить, а уж в школе и вовсе немногие их имели, и Женькины часы долгие годы служили мне. И когда я училась в университете, и когда я жила в Нижнем Тагиле, будучи замужней. Увы! Часы украл наш сосед Рудик, забравшийся в комнату, когда мы с мужем моим Петром находились в заграничной туристической поездке.

Во всех Женькиных письмах я чувствовала смертную тоску. Они с Колей Баранником снимали «угол» у хозяйки дома. Казалось бы, чего тосковать? Брат был не изнежен бытовыми условиями, опять же и с другом вместе, но Колька поступил годом раньше, они были в разных группах и сменах.

«С ребятами мы в разные смены. И я большей частью нахожусь в обществе (дома) пацанят, хозяйской дочери и хозяйки. Ребятишки – очень вредные существа, испорченные воспитанием. Хозяйская дочь – двадцатилетняя кариатида, окончившая 10 классов в одно время со мной. Учится в техникуме. Безобразна, толста, поёт нежнейшую песенку и одновременно сопит, икает. Всё в её устах звучит очень неприятно. Возмущают безмерная их глупость, мелочность, вздорность. Эти качества, не могу выразить, как ненавижу в людях».

Из другого письма:

«Если ты читала «Обрыв» Гончарова, то тебя не могла не поразить Вера. Если не читала, прочти, жду твоего мнения. Герои с внутренним содержанием, что я ценю. Очень хорошая вещь. Это скромная оценка, а по-настоящему оценить – не хватает умения выразить всех чувств, какие я испытал, когда читал её. Хочу видеть в девушках Веру и в первую очередь – в тебе. Встретить бы такую. Остальные – дрянь. Будь такой, чтоб тебя уважали, несмотря на возраст».

Ко всему прочему у брата к общей тоске примешалась неудача в личном плане. В десятом классе ему нравилась девушка из параллельного класса. И вот теперь он узнал, что она скоропалительно вышла замуж и уже родила.

Приведу ещё одно письмо.

Из Карабаша в Миасс.

4 февраля 1956 г.

«Здравствуй, Люсен.

Не скрою, ждал твоего письма: очень уж трудно было. Это (этим словом я про себя называю такие моменты) повторяется периодически. Сначала становится скучно, начинает одолевать хандра. Предчувствуя «это», я прислушиваюсь к себе, начинаю беспокоиться, бояться даже себя, но «это» надвигается неумолимо, и я знаю, что мне его не миновать. Постепенно всё сгущается и, наконец, всё становится чёрным, будущее исчезает. Я ложусь на койку, чтобы не мозолить глаза окружающим, т.к. я становлюсь нехорошим в это время. Кажется, жизнь проходит где-то в стороне от меня.

Меня определили в авиацию, но… в наземную. Оказалось, что я плохо различаю цвета. На комиссии показывают книгу, где среди различных кружков и треугольников нужно высмотреть фигуру или цифру. Я, очевидно, где-то соврал. Когда я зашёл в приёмную, майор сразу определил меня, как спортсмена, хотя ты знаешь, что это не так. Правда, я тогда начал заниматься боксом (сейчас нет: экзамены). В первом бою довольно крепко поколотил своего противника, т.к. у меня рост большой, а вес маленький. Противник же подбирается с равным весом, но ростом он не дотянул до меня. Так, о комиссии. Здоровье у меня оказалось отличное. В нашем призыве таких нашлось всего человек 9. Характеристику в техникуме мне дали отличную, плюс к тому моё желание, которое майор угадал, и мы с ним друзья. Хорошо, что перед комиссией у меня было бодрое настроение, иначе я был бы не годен не только в авиацию, но и в пехоту. Меня поразило то, что в твоём письме я нашёл собственные мысли, вплоть до того, что они выражены одними и теми же словами. Вот из моего дневника: «Неужели моя мечта осуществится, и я снова из-под земли вырвусь и буду в воздухе? Это нужно понимать не только в переносном, но и в прямом смысле, т.к. я горняк». У тебя: «Вырывайся из-под земли в небо! Это я говорю и в переносном и в буквальном смысле». Не правда ли, поразительно? Это редко бывает, я нигде не встречал.

Слова Герцена очень понравились. Спасибо.

Человека настоящего я встретил здесь в Карабаше, что удивило меня. Один товарищ познакомил меня со своей подругой. Вот это человек. После этого знакомства мне пришлось ночью пешком идти домой с Северного километров семь, но я нисколько не жалею. Я говорил с ней часа два и не мог наговориться. Такое у меня не каждый день бывает: разговор с умным развитым человеком. Я согласен ходить эти семь км каждый день, но это неудобно, ты сама понимаешь, хотя у меня нет иного желания, как видеть в ней только человека, ведь это моя мечта, чтобы было больше настоящих людей. Но, к сожалению, я не могу этого делать, лишён этого наслаждения. Она с 1937 г. Окончила 10 кл. с серебряной медалью и учится в Свердловске в Политехническом на 1-м курсе. Сейчас на каникулах. К моей неописуемой радости, я узнал в ней Веру, да Веру, самую настоящую, только с изменениями (небольшими), соответствующими современности. Стоит ли тебе описывать её. Этим сравнением я говорю больше, чем описывал бы её. С Гончаровым не буду соревноваться. Это просто почти явление в условиях Карабаша. Она очень хороша собой, но я не буду на положении Бориса (главный персонаж романа «Обрыв», от имени которого ведётся рассказ). Сознание того, что я безобразен (даже только это не позволило бы мне думать о чём-либо, кроме того, что она человек), всегда сдерживает меня. Удивительно и то, что этот мой товарищ чем-то похож на Марка (персонаж романа «Обрыв», вольнодумец и весьма эгоистичный тип). Понятие о семье то же.

Ну, хватит. Завтра сдаю геологию. Постараюсь вне расписания послезавтра сдать математику. Тогда я освобожусь на 5 дней раньше, т.е. 10-го, и 11-го буду дома. Но это может быть, если нет, то 15-го».

Как допризывник в армию брат должен был проходить медицинскую комиссию. Он мечтал об авиации. Но оказалось, что брат дальтоник и для авиации не гож. А в перспективе его специальностью теперь была подземная работа в шахтах, и, как видно из письма, она не прельщала брата. Небо – это романтика. А в шахте что? Мокро и грязно. У нас папка достаточно поковырялся в земле, и мы хорошо были осведомлены о горных работах.

Брат благодарит меня за слова Герцена. Ну-ка, где моя сиреневая тетрадь, мой цитатник? Вот: «Ничего не делается само собой, без усилий и воли, без жертв и труда». Ну это и без Герцена понятно. Но я кто? А Герцен – авторитетная личность и писатель.

Карабаш оказался скучным местом. Девушки все неинтересные. В горном техникуме их, как видно, вообще было мало – не на кого глаз положить. А у брата от скуки и прочей тоски началось томление чувств. И вот он увидел девушку, похожую на Веру из романа Гончарова «Обрыв». Тут вот какая штука: «один товарищ», который познакомил Женьку со своей подругой, был не кто иной, как мой воздыхатель Коля Баранник. Женька, зная о нашей переписке, не хотел подставлять своего друга. Эту общую для них «Веру» я сама вычислила из писем Ника. Он, откликаясь на мой призыв поддерживать дружеские отношения, откровенно написал о девушке, с которой он недавно познакомился, и которая чуть ли не первой объяснилась ему в своём расположении. Настоящее имя её было Нина, она была серебряной медалисткой и уже училась на первом курсе Политехнического института в Свердловске. Откровения Ника вызвали во мне сильные уколы ревности: вот тебе и дружеские наши взаимоотношения, за которые я ратовала! Он вообще нравился девчонкам, и, конечно же, в этой ситуации моему брату не на что было надеяться, чтобы как-то связать себя серьёзными отношениями с этой Ниной-Верой. А брат сгоряча сравнил своего друга с эгоистичным любителем личной свободы Марком из того же романа Гончарова «Обрыв». Себя же он сравнивал, надо полагать, с Борисом, не отличавшимся красотой, но имеющим тонкую художественную натуру и пытливый ум.

В общем, моему брату пришлось трудно: «и скучно, и грустно, и некому руку подать». Поэтому и проявлялись в его письмах онегинские и печоринские мотивы разочарованности в жизни.

Снова мне пишет брат:

«Сейчас у меня почему-то особенно сильное стремление к самообразованию и самоусовершенствованию. Моя цель – быть всегда человеком. Что значит быть человеком? В моём понятии «человек» – это очень сложное и многогранное явление. Конечно, многие скажут: «Что значит человек? Все мы люди». Но это не так. Тебе-то, думаю, не нужно объяснять различие в понятиях, которые придаются этому слову различными людьми. Одни, которые и сами недалеко ушли от своих прародителей, придают этому слову одно значение, другие – совершенно другое. Об этом можно говорить очень много, но ты, думаю, поймёшь, что я думаю об этом. Для тебя достаточно и того, что я отметил возможность различного понимания этого слова. Я уверен, что ты об этом немало думала».

Брат размышляет о том, что значит быть человеком. В понятие «человек» мы бессознательно вкладывали понятие сильной личности, умеющей противостоять обстоятельствам и быть свободной, и сами стремились – и очень правильно делали! – стать личностью. Это, между прочим, необходимо было для того, чтобы противостоять «свинцовым мерзостям жизни» (выражение Горького). Стать личностью – главная цель юности. Но некрепкие натуры часто подавлялись средой и ломались с самого начала жизни.

Пишет брат:

«Я тебе как-то писал о моём отношении к своей специальности. Учёба идёт хорошо, особенно по специальным предметам. Терминология горная мне давно известна, а для некоторых это представляет сейчас трудность. Я знаю, что могу стать хорошим специалистом, но удовлетворения не буду чувствовать.

От природы я эмоционален, духовная жизнь для меня имеет первостепенное значение. А для этого нужно соответствующее окружение, общество. На шахте этого не встретишь. Ведь здесь не считается тот шахтёром, кто не знает отборной ругани, кто не пьёт до помрачения, кто не делает при этом отвратительных (с моей точки зрения) и геройских (с их точки зрения) поступков. Отношения между шахтёрами (особенно шахтёрами и шахтёрками) до предела упрощены. Везде цинизм и свинство. Это передаётся и нашим студентам. Теперь ты представляешь, где я нахожусь и что меня ожидает. Этому влиянию я, безусловно, не способен поддаться. Человек во мне обсуждает всё, обсудит и это. Сделает соответствующий вывод и мне тогда от него жизни не будет».

Из Карабаша в Миасс

6 апреля 1956 г.

«Здравствуй, Люсен!

Заждался я твоего письма. Но, наконец, получил. Я всегда жду твоих писем. Как я благодарен судьбе, что она мне дала такую сестру. Ты для меня сокровище. Без твоих писем я бы здесь задохнулся. Душно. Дышать нечем. Знаешь ли ты, что это такое? Если и знаешь, то не в такой степени, как я. На Ленинске вряд ли ты могла чувствовать это, а Миасс… Карабашу ещё много нужно существовать, прежде чем он начнёт жить и дорастёт даже до такого немудрого городка, как Миасс. Вот сдашь экзамены, приезжай посмотреть на это «чудо ХХ века». Но это не так страшно. Страшно то, что такие «чудеса» я буду испытывать всю жизнь. Что я наделал! Понимаешь ли ты это? Я побоялся, что у меня пропадёт год, а пропадёт, кажется, вся жизнь. Трудно передать словами чувства, которые возникают, когда вдруг осознаёшь это. Руководствовался при поступлении в техникум я в основном тем, что нужно скорее слезть с шеи родителей. Положение у нас, если ты помнишь, было неважное, да и что-то часто начали они повторяться. (По этой же причине я должен закончить техникум.) Да и мама мне тогда сказала что-то похожее на это, что вот у всех дети поступают, хоть и в техникумы, но скоро будут людьми. Вот и я через полтора года буду «человеком», которого в 19 лет, может быть, можно будет отправить на свалку. Ты не принимай моё нытьё всерьёз. Я и сам не знаю, что пишу. Трещит моя голова. Обычно я пишу тебе, когда моя голова перегревается, т.к. я в это время не могу не писать, а написать что-либо путное не в состоянии.

Были в шахте. Спускали нас на 12-й горизонт. Это около 550 м. Первое впечатление – интерес. Боюсь, что интерес был вызван только новизной обстановки. На этой неделе снова будем спускаться. Шахта очень мокрая. Пока добирались до забоя, приходилось идти по шоре (россыпь горной породы в шахте) выше колен в воде, ползти по выработкам, сдавленным горным давлением, лезть по восстающему, когда за шиворот всё время льётся вода. В общем, промокли насквозь, хотя на нас были новые спецовки. Каска мне попалась большая. Поэтому, когда я повесил на неё эл. фонарь, она сползла мне на нос. Пришлось фонарь повесить через плечо. Он все время болтался у меня и погас. А без него очень неудобно, т.к. была возможность свалиться в рудоспуск, что весьма неприятно. Он около 45 м, причём наклонный. А у шахтёров такое мнение, что по наклонному почему-то особенно неприятно лететь, по сравнению с вертикальным. Хотя, кажется, лететь 45 м, по-моему, всё равно наклонно или вертикально. Но в общем я не чувствовал того, что надо мной висит гора, которая имеет неприятную привычку иногда обрушиваться людям на головы. Некоторые это слишком сильно чувствовали, поэтому решили бежать».

Письма брата много значили в моей жизни вначале девочки-школьницы, затем девушки-студентки и молоденькой специалистки. Мы нуждались друг в друге, и в этом была вся суть нашей переписки.

Во взрослой жизни письма стали более редкими, а по содержанию чисто информативными. Увы! То душевное родство между нами, которое было в юности, с течением времени стало умаляться, и это тоже не надо объяснять. Рядом с нами появились наши вторые половины: у Евгения – жена, у меня – муж. Наши жизни перешли в иное качество. Первая эйфория влюблённости в свою вторую половину, когда жизнь казалась лёгкой, когда не родились ещё дети, плавно перетекла в прозу семейной жизни с её нескончаемыми заботами, проблемами, радостями и горестями – и всё оказалось гораздо сложнее и труднее, чем ожидалось, но это было реальное настоящее, а не тревожное ожидание будущего.

Одолевающие реальные заботы постепенно расшатали ту тесную духовную связь между мной и братом. Дальнейшая жизнь брата не во всём мне нравилась, но ведь и я во многом не оправдала ожиданий моих близких, в том числе и моих братьев. Что ж делать? Это жизнь!