В 1955 году мои родители озаботились тем, что мы, старшие дети, подрастали и скоро будем покидать наш дом, отправляясь на учение в другие города. Папка поставил себе задачу своим детям дать высшее образование. Я пока ещё училась в восьмом классе и была удивлена, когда родители решили всем семейством отправиться в фотографию и запечатлеться на память на общем семейном снимке.

Итак «Семь Я» в таком составе:

Бабушка Анна Пименовна 66 лет

Папка Андрей Алексеевич 40 лет

Мама Александра Ивановна 38 лет

Брат Георгий 18 лет

Брат Евгений 16 лет

Я 15 лет

Братик Гена 8 лет.

Бабушка, совсем не старая ещё и такая же шустрая хлопотунья, участвовала во всех наших домашних делах и молилась, когда мы сдавали экзамены или болели. И когда мы уходили в школу, мыла пол и посуду. Помню, меня это напрягало: я взрослая девица, а бабка моет полы! Мне стыдно, и я ей говорила, чтобы она не мыла полы – приду из школы и вымою. Она возражала:

– Как же! Буду я тебя дожидаться!

Она по-прежнему говорила по-деревенски и ходила всегда в платке.

А когда младшенького Генку кто-то из мальчишек на улице обижал, она хватала палку и бежала по улице вслед за обидчиком. Соседи выглядывали из окон и переговаривались:

– Гляньте-ка! Пимовна опять бежит по улице с палкой!

Бывало, придёт из бани и командует мне:

– Ну-к, Люся, потопчи мне спину, чё-то ломит кости.

Ложится на пол на живот. Мне страшно: я уже большая, топчусь по бабкиной спине, чувствую, как её рёбра ходуном ходят под моими ногами, а бабка довольно кряхтит:

– Топчи, знай, топчи, да крыльца (лопатки) потопчи!

Родителям стоило больших трудов содержать наше семейство.

Папке в Миассе не находилось работы по его горной специальности, и он решил «вахтовым методом» трудиться в Карабаше на шахтах горным мастером. Кстати сказать, на семейной фотографии он в форменном горном кителе. Горняки– служащие, работники транспорта инженерного звена должны были иметь тогда специализированную форму. Увы. Папка не имел горного образования, он был практик, поэтому не мог рассчитывать на более высокие должности, чем горный мастер. В те годы инженерные должности занимали уже выпускники вузов, а за плечами моего отца было всего 7 классов да краткосрочные курсы по горным работам. Во время войны и после неё при нехватке кадров ему доверяли должности начальника шахты, прииска, драги, доверяли проведение взрывных работ, теперь надо было иметь «корочки». И папка поступил в Свердловский геологоразведочный техникум на заочное отделение, и ничего путного от этой учёбы у него не вышло: надо было выполнять и отсылать задания по физике, математике, русскому языку, дважды в год ездить сдавать экзамены, а он всю школьную программу давно позабыл, писал с ошибками. Учиться по учебникам самостоятельно дома он не мог. Мешала работа. Наработается в шахте, устанет, и дома отсыпается, а зимой отогревается. Мы с Женькой решили помогать папке. Женька взял на себя задания по физике и математике, я – по русскому языку, а папка должен был всю нашу писанину своим почерком переписать в тетрадку. Даже мы с Женькой напрягались, ведь за полгода приходило так много заданий, приходилось много, много писать и много, много решать.

Помню, как я страшно расстроилась, когда папкину тетрадку по русскому языку вернули обратно с неудом. Как так? Я же всё правильно написала! Стала проверять, что в тетрадке не так, и увидела массу грамматических ошибок, а это папка так переписал, не видя от усталости, что списал неправильно. Как бывшая учительница, мама ворчала:

– Андрей! Даже грамотно не можешь переписать! Какой толк от твоей учёбы?

И когда надо было ехать в Свердловск на сессию, папку не отпускали с работы. Писал в техникум объяснительные письма, почему не едет. Его оставили на второй год, потом на третий, а потом посоветовали перевестись в горный техникум в Карабаше, поскольку папка работает в Карабашском шахтном правлении и не надо далеко ездить. Ну и маме не нравилось, что папка стал жить в Карабаше без её догляда. Горняки, известно, какой пьющий народ, папка не раз приезжал домой в подпитии, и мама боялась, что он будет пропивать заработанные деньги.

Папка поставил жирную точку на своём горном образовании. Устроился работать мастером в песочный карьер в Миассе, потом в цех бетона, а это всё строительные должности.

Мама наша давно рассталась со своей профессией учительницы начальной школы. Тоже по той причине, что надо было иметь «корочки», а у неё за плечами неоконченный педтехникум. Пыталась заработать какие-то деньги шитьём на дому, потом устроилась на Тальковую фабрику в Миассе в должности хронометриста – даже и не знаю, что это за должность.

Словом, денег стало катастрофически не хватать. Не было кормилицыкоровы, огород не обеспечивал всю семью картошкой, но папке, как работнику бетонного цеха при Автозаводе, выделили далеко за городом шесть соток земли для картофельных посадок. И тут уж наваливались всей семьёй на эти сотки: копали землю весной, сажали картошку, окучивали, выдёргивали сорняки, убирали осенью урожай. Выделяли папке и дрова для отопления дома. Привозили на грузовике летом брёвна. Старшие братья ставили во дворе козлы, в свободные часы распиливали эти брёвна, а потом кололи их топором на поленья. Зимы на Урале долгие и холодные, надо было заготовить поленья на всю зиму.

И всё бы ничего, быт нашей жизни привычно был налажен, но денег не хватало. Помню, мама дала мне три рубля и отправила в магазин за хлебом, а я деньги потеряла, и мама проплакала весь вечер. У неё часто сдавали нервы, и, бывало, свой гнев по мелким каким-то пустякам вымещала на нас. Но мы, старшие, были большими, нас физически ремнём уже не накажешь. И я помню, как мама схватила ремень с массивной металлической пряжкой и погналась за нашкодившим шестилетним Генкой. Братишка, прикрывая голову руками, убегал от ремня, а потом залез под стол и заверещал. Маму это не остановило, она наклонилась и собралась со всей силой стегануть Генку концом ремня с пряжкой. Я как обычно остолбенела, но Женька выхватил у мамы ремень и заорал:

– С ума сошла! Убьёшь ведь!

Мама разрыдалась и убежала в огород.

И такие «концерты» с истериками мамы стали повторяться. Однажды мама всплакнула и сказала папке:

– Жить так невмоготу. Пусть Герка с Женькой идут работать, а Люська с Генкой учатся.

Папка буквально взъярился:

– Да я в три узла завяжусь, а всем детям обеспечу высшее образование!

И родители, как могли, тянули эту семейную лямку. И не всегда всё в семье было мрачно-безысходно. Случались по каким-то праздникам взрослые застолья, приходили соседи Нелюбины с баяном, дядя Фёдор с тётей Таней «спускались из-под горы», и с посёлка Динамо являлась чета Густоевых – дядя Ваня и тётя Нюра. Мы, ребятня, в этих пьяных застольях участия не принимали, да и тесно в комнате было; старшие братья куда-то уходили, бабка, посидев немного за общим столом, удалялась в свой закуток, я и маленький Генка по обыкновению находились в ребячьей комнате.

Пьяный загул взрослых мне не нравился. Застолье плавно переходило в танцы и пляски под баян. Мама с Ниной Николаевной Нелюбиной пытались «культурно» танцевать вальс или танго, им мешал папка – он танцевать не умел, а просто выделывал ногами кренделя в одиночку. Видеть это было смешно, и тётя Таня, сидя в уголку на табуретке, негромко комментировала эту папкину пляску:

– От ведь чё! Ровно в говне топчется!

Но вот из баяна понеслась весёлая плясовая мелодия, и тётя Таня, не вставая с табуретки, голосит частушку:

«Заиграли балалаечки, забили в барабан,

Отрубили Федьке голову, повесили в амбар!»

Дядя Фёдор давно уже в отключке, уронив голову на стол, не реагирует ни на что. Дядя Ваня, казалось, не пьянел вовсе. У всех от духоты и пьянки лица красные и потные, а у дяди Вани, наоборот, чем больше пил, тем лицо больше белело. Сидел за столом молча, а тётя Нюра уносила лишнюю посуду на кухню, разливала чай.

На другой день у папки с похмелья сильно болела голова. Ничего хорошего и весёлого: наступали будни.

Братья мои Гера с Женей оба учились уже в 10-м классе. Гера на Ленинске был оставлен на второй год, и Женя его догнал в учёбе, а тогда в 8–10 классах взимали плату за обучение: за полугодие – 75 рублей. Да ещё папка решил дать младшему сыну Генушке музыкальное образование. В Миассе музыкальная школа была. И вот папка записал сынишку-первоклассника учиться по классу баяна, потому что надеялся, скопив денег, купить баян. На пианино у нас, конечно, средств, не хватило бы. Те миассцы, которые имели дома этот инструмент, считались очень состоятельными людьми. Всё равно как в будущем времени: те, кто имел легковой автомобиль. Дома у нас были гитара, балалайка и гармонь, приобретённые ещё в благополучное время. Женя освоил гармошку и гитару, но предпочитал гармошку и мог подыгрывать, когда я дома пела, да и сам Женька подпевал, он был музыкален. В отношении Гены я не могла так сказать. Какой он баянист? – за баяном не видно, мал ещё. Не отличался он живостью и бойкостью брата. Для всех нас он был просто «курнос», никаких задатков будущего учёного-физика мы в нём не видели. И музыканта не видели. Это я страстно мечтала о музыке и пела постоянно, и слух музыкальный при недостатке обычного слуха у меня был – могла подобрать любую мелодию на клавишах гармони, и музыкальная память у меня была очень хорошая: хоть на песню, хоть на отрывок симфонической музыки, которую слышала по радио. «Вот бы мне поступить в музыкальную школу!» – думала я. Но по возрасту я уже не подходила: принимали до 12 лет. Наверное, и у Гены была музыкальная предрасположенность, и от братьев он научился «вприглядку» тренькать на гитаре и играть несложные вещи на гармошке «под настроение», но он думал, что в музыкальной школе его сразу станут учить играть, вместо этого шли скучные занятия по нотной грамоте, сольфеджио. Гаммы надо было осваивать на пианино, которого у нас не было, и у него в дневнике по музыке появились двойки за невыполнение заданий, да ещё учительница постоянно делала замечание, что он приходит на занятия с цыпками и ссадинами на руках. И это правда: Генка любил возиться со всякими железками, как и старший наш брат. У Геры под кроватью валялось много всякого железного хлама, и я, когда мыла пол в ребячьей комнате, отказывалась лезть с тряпкой под кровать, вытаскивать эти тяжёлые железяки, обдирая себе руки.

Генкина учительница предложила родителям отпускать его в музыкальную школу по вечерам, когда инструмент свободен, и она сможет дополнительно с ним позаниматься. Но зимой темно и холодно – куда такого мальца отправлять вдоль всего проспекта? И мне поручили сопровождать Генку на вечерние его занятия. Пока он долбил гаммы под присмотром учительницы, я отчаянно скучала. Но как-то заглянула в соседний класс, увидела пианино и буквально приросла к нему: забыв обо всем на свете, я стала пробовать клавишу за клавишей, а потом и подбирать знакомую мелодию. Учительница услышала мою игру, вошла в класс и сказала, почему бы мне не пойти учиться музыке вместо брата, у которого нет желания учиться. В порядке исключения меня могут принять в мои 14 лет. Я загорелась: а что? Очень хочу! Но дома папка воспротивился. Во-первых, я и так сижу много за домашними заданиями, а на будущий год нагрузка возрастёт ещё больше. Во-вторых, не надо забывать, что у меня больные уши и снижен слух.

Гена проучился недолго. Родители поняли, что без инструмента дома и при такой организации его учёбы он не сможет качественно осваивать азы музыкальной грамоты.

Мои старшие братья и я были близкими по возрасту. Женька рос плохо в детстве и всегда страдал из-за своего малого роста, а тут он вдруг стал вытягиваться по десять сантиметров в год, его красивые огненно-рыжие волосы притягивали внимание девчонок, он аккуратен был в одежде, свои брюки всегда гладил сам, тщательно отглаживая «стрелки». Следил и за чистотой обуви. Учился легко и хорошо, дома почти не сидел за учебниками, весь учебный материал схватывал на уроке, а на перемене сразу же выполнял письменные домашние задания.

Георгий хватал двойки, был ленив, зато руки у него были приспособлены ко всякому деланию. По-моему, он мог делать всё: строить, паять, чинить часы и велосипед.

Иногда они могли взять меня с собой в какой-нибудь дальний поход, и каждый раз я чувствовала свою зависимость от них. И не только зависимость, братья по-своему воспитывали меня. «Не нюнить. Не ябедничать» – это их установки, которым я должна была следовать. Старший Георгий быстро повзрослел, у него завелись девушки и «романчики» с ними. Наш папка ещё на Ленинске называл его «девичьим пастухом». А меня секреты братьев неудержимо влекли, хотелось знать, что такое хранит Герка в своём небольшом сундучке, который он однажды замкнул на замочек, а ключ где-то прятал и, конечно, прятал от меня. Увидев однажды заветный ключик на столе, я в отсутствии братьев воспользовалась возможностью открыть Геркин сундучок. Ничего особо интересного для меня в сундучке не увидела. Там лежали спортивные значки, какие-то железки, перочинные ножики и более серьёзный «ножик» – финка, и такое вот приспособление – свинчатка, которую надевали на ладонь при уличных драках в разного рода мужских разборках. И увидела я в сундучке записочки и фотографии девушек – они тоже не представляли для меня особого интереса, потому что подружки моих братьев у нас регулярно бывали, я их знала всех наперечёт.

Убедившись, что ничего захватывающего для меня в сундучке нет, я закрыла его, замкнув на замочек, и ключ положила на место. Герка ключ прибрал, но я успела подсмотреть, что он прячет его под матрас на своей кровати. Несколько раз я снова открывала сундучок и, видимо, случайно переворошила его содержимое. Открыв сундучок в очередной раз, увидела листок бумаги, на котором Герка нарисовал кулак (он неплохо рисовал) и под ним написал: «Люська! Ещё раз залезешь, получишь вот это!» И больше я в сундучок не лазила не потому, что боялась угрозы брата, а потому что мне стало стыдно. Братья меня и пальцем никогда не трогали.

Тогда я занималась самовоспитанием, хотела быть смелой и храброй, иногда ходила ночью одна в безлюдную часть парка. Любила я и просто постоять в выходные дни в парке у танцплощадки и послушать духовой оркестр. Вход на танцплощадку был платным, да и я была ещё не в кондиции заметной для парней девушки. «Пигалица! Даже братья не станут со мной танцевать», – думала я.

Ну а братья проникали на танцплощадку без билета, проделав в заборе «секретный» лаз через сдвинутые доски. В один из летних вечеров я увязалась за братьями в парк, как они ни старались меня отшить. Я пообещала им, что не буду им мешать, а постою в сторонке, послушаю музыку и домой уйду одна. Ребятам я была не нужна, они вовсю кадрились с девушками. При этом Герка любил разыгрывать и пугать своих девчонок, а то и какую-нибудь парочку на скамейке, например, пойманным заранее ужом. Змею он прятал у себя под курткой, придерживая рукой. Присев рядом, он незаметно выпускал ужа и наслаждался произведённым эффектом, криком и визгом перепуганных девчонок. Я боялась любых змей. Ведь легко можно было ошибиться, перепутав неядовитого ужа со смертельно опасной гадюкой, но из Геркиных рук однажды, переборов страх, взяла ужа и перестала бояться. И в этот вечер брат был со змеёй в руках, а на танцы пришла его девушка, которую он не хотел пугать.

– На, подержи ужа и стой здесь! – приказал он мне.

Я безропотно взяла и спрятала змею под своей курточкой, так же, как Герка, придерживая её руками. Братья удалились. Я стою и слушаю музыку. Тусклая луна на небе того и гляди скроется за наползающими тучами. Шум ветвей старых сосен от прилетевшего ветра. Первые дождинки с неба. Встала подальше от танцплощадки под большое дерево, прислонившись к стволу. В душе недовольство – ушла бы домой, пока не пошёл дождь, да братьев надо подождать. И вдруг ко мне подвалил в дымину пьяный дядька, облапал меня, полез целоваться. Я испугалась, стала его отталкивать одной рукой, в другой руке держала ужа под курткой, но змея почувствовала слабину моей руки, зашевелилась, поползла вверх по моей груди к воротнику курточки и высунулась наружу у шеи, мечтая, видимо, удрать. Надо было видеть лицо пьяного дядьки с вытаращенными глазами! Он замахал руками, отпрянул от меня и побежал прочь.

«Молодец, ужик! Спас меня!» – похвалила я своего спасителя и сама возгордилась собой. Повзрослев, я уже не могла взять змею в руки, испытывая чувство гадливости ко всякой ползающей и бегающей нечисти. Но и страха у меня не было. Помню, как кто-то из мальчишек в классе засунул в мой портфель живую мышку, ожидая моего крика и визга, когда открою портфель. А я изловчилась, поймала мышку и сунула её за шиворот другому мальчишке.

Весной 1955 года братья окончили школу. Мне было совсем небезразлично, как устроится их дальнейшее образование.

Георгий, имеющий скромные тройки в аттестате, решил не искушаться институтом с его огромным вступительным конкурсом и поступил в Миасский автомеханический техникум. Как окончивший 10 классов, сразу зачислился на третий курс – и никуда не уехал из дома.

У Евгения аттестат без троек, он подал документы в Челябинский политехнический институт, но не набрал всего одного проходного балла на вступительных экзаменах – в тот год конкурсные условия для школьников были тяжёлыми. Чтобы не терять времени и хоть куда-то определиться, Женька поступил без вступительных экзаменов в Миасский геологоразведочный техникум – в его филиал в Карабаше. Там уже год учился его приятель Коля Баранник, в какой-то мере он и повлиял на выбор Жени.

Помню, что я перенесла эту неудачу брата как личную беду – так жалко его было! И зачем он потом поехал учиться в Карабаш? Такая дыра! Это ведь не Челябинск, не Свердловск, не другой какой большой город, в котором Женька мог бы реализовать себя соответственно своим способностям и задаткам, данным от рождения.