Меня тянуло к Ленинску и к одноклассникам, которых оставила. Живо интересовалась, как и чем они живут, в каникулы по возможности ездила навестить их. И между делом вела активную переписку по почте – с Люсей Чегодарь, с Галей Груздевой, с Эммой Гребельской. От Люси и Гали сохранились фотографии, а от Эммы нашла среди моих бумаг несколько писем. Я-то думала, что скучающей по мне будет моя закадычная подружка и соседка Люся Чегодарь, но она после моего отъезда как-то быстро перестала мне писать и выпала из моей жизни. Осталась одна её фотография с надписью: «О, дайте, дайте мне свободу!» Я ломала голову, что бы это значило и о какой свободе мечтала моя подружка. И только из писем Эммы Гребельской я узнавала, как течёт другая и нескучная жизнь моего класса, но уже без меня.

Попробую выбрать из её писем наиболее существенное для меня в те годы. Вот письмо, написанное в конце учебного года в седьмом классе:

«Ты, наверно, удивишься, когда получишь это письмо. Подумаешь: «С каких это сухарей Эмка мне написала?» А я сама не знаю, с чего это я пишу. Вдруг нашло на меня вдохновение, ну я и села писать.

Во-первых, напишу об экзаменах. Первые три экзамена я сдала на «5». Не знаю, как завтра сдам алгебру. Хочу сдать на «5», так как думаю идти в техникум. Но заниматься лень. Вот сейчас все ушли на консультацию, а я, лентяйка, забралась на чердак и пишу тебе письмо. Вчера я видела твою маму. Она говорит, что ты учишься по-прежнему отлично. Да иначе и быть не должно».

Седьмой класс был выпускным. Часть окончивших учеников уходила из школы совсем, многие поступали в техникумы. Но я сильно удивилась, что Эмма тоже собралась поступать в техникум. Наверняка поддалась чьёму-нибудь влиянию. Я для себя такой вариант продолжения учёбы даже не рассматривала. И Эмма верит, что у меня иначе и быть не может. То есть мой статус отличницы считается ею бесспорным.

«Как ты сдаёшь? «Шпаргалят» ли у вас в школе? Мы на географии здорово «шпаргалили», особенно первая смена (а я во второй). Люся Ч. попалась, но всё-таки 5 ей поставили».

Ну нет! Я – за честную сдачу экзамена. Тем более что по устным экзаменам нам заранее выдавали билеты, и я каждый билет отрабатывала «на зубок». Этому меня научила в четвёртом классе Люся Чегодарь, и теперь мне удивительно было читать, что она «шпаргалит». Впрочем, девочки соперничали между собой, и Эмма могла представить закадычную мою подружку не в том свете, в каком я её представляла.

«Пятого июня у нас будет выпускной вечер. А шестого общешкольный праздник. Праздник, вероятно, будет хороший. Каждый класс – в своих костюмах. Наш класс и «Б» будут все в белых платьях, белых тапочках, белых носках и с белым бантом (девочки), а мальчишки в белых рубашках и чёрных брюках. Восьмиклассники идут в матросках, 9-й кл. – в школьных формах и т. д. Впереди будет идти лучшая школа и первым в ней – лучший класс.

Люся, выпрашивайся дома к нам на праздник, не покаешься!»

Вот и подружка ещё не отделяет меня от своего класса, хотя минул год, как я уехала с Ленинска. И я, прочитав это письмо, решила: непременно поеду на выпускной вечер! У нас в Миассе, по-моему, не было никакого вечера для семиклассников, и нас не воспринимали как старшеклассников. Сдали экзамены, окончили семь классов, перешли в восьмой класс. Только и всего.

«Люся, ты можешь меня поздравить. В четвёртой четверти я достигла … четвёрки за поведение. Этого же добились ещё 11 человек из класса. Видишь ли, нам, семиклассникам, надоело учиться, и мы решили удрать с урока. Ну и показали нам за это «где раки зимуют». С тех пор никто не удирал».

Интересное сообщение: у Эмки четвёрка по поведению! Но я думаю, что Эмму наказали как комсорга класса, она поддалась стадному чувству – быть, как все, и сбежала с уроков за компанию. И ещё вижу, что в школе строго боролись с недисциплинированностью.

«Люся, у меня есть к тебе просьба. Может быть, она покажется тебе странной, но я потом при встрече всё объясню. Спроси у Б.Ш., получил ли он письмо без обратного адреса. И узнай, пожалуйста, это как можно скорее. Хорошо?

Ну, я надеюсь на встречу. Потом я тебе всё расскажу (а у меня есть что рассказать), в письме не напишешь всего, бумаги не хватит. Кончаю писать и прошу тебя узнать об этом».

Знаем мы эти секреты и хитрости. Меня только удивило, что дался им всем мой троюродный брат Шурка Бодров. Он учился в школе-семилетке в старом Ленинске, интересовался Галей Груздевой и писал мне о том же, чтобы я узнала, получила ли она от него письмо, но просил, чтобы я не говорила ей, что это он меня просит. Ай, да Шурка! Для меня он был просто братишка, а не потенциальный «герой романа».

И в конце письма Эммы есть приписка:

«Да, чуть не забыла. Не говори Б.Ш., что это я спросила. Пожалуйста!»

И зов сердца уже ко мне:

– Приезжай!

И вот экзамены закончились, я перевелась в восьмой класс с похвальной грамотой. Упросила маму отпустить меня на Ленинск. Заодно решила обновить перешитое для меня мамой её голубое, из тяжёлого шёлка платье.

Надо сказать, мама вдруг стала шить мне нарядные и добротные платья из дорогих материй: шерсти, шёлка, хотя материальный достаток нашей семьи оставлял желать лучшего, каждая копейка была на счету: ведь мы все четверо учились. А это она просто перешивала свои платья на меня, объясняя тем, что платья ей стали малы и узки, а я выросла.

На Ленинске я остановилась пожить у Эммы, которая меня безоговорочно пригласила к себе. Вечером она потащила меня на чью-то квартиру, дескать, там вечеринка и всё такое. Мы пришли в разгар веселья, и я была ошеломлена. Так танцевать я совсем не умела: танцуют не парами, все вихляются, трясутся, одновременно ритмично притопывают, будто гвозди каблуками в пол забивают. И мелодия с патефонной пластинки со словами – не поймёшь что: «В Кейптаунском порту…та-та-та без труда достать там можно женщин и вина!» Женька Демченко, вероятно, поддатый, продолжая выкаблучиваться, направился ко мне, пытаясь втянуть меня в это, с моей точки зрения, непотребство. Я упёрлась: «Не умею!» Он удивился: «Как это так? Живёшь в городе и такая отсталая! Неужели в Миассе так не танцуют?» И повернулся к Томе Бучной, которая лихо выплясывала и была под стать Женьке.

Первая моя реакция: что стало с нашим классом? За год так все изменились. Ведут себя как взрослые, а я как будто из школьного детства ещё не вышла.

А на школьном вечере мне очень понравилось. И сама себе я понравилась в перешитом мамой шёлковом голубом платье. Танцевала вальсы, пела вместе со всеми, и мне было по-настоящему весело.

И когда вечер закончился, мы решили не расходиться, а встретить рассвет на горе. К счастью, вечер и ночь были тёплыми. Пахло чудесно поздней весной и травами. Редкие огни вдалеке. Луна на небе. Очень романтичная ночь!

Мы устроились на брёвнах – надо же где-то после танцев отдохнуть. И тут я опять перестала узнавать своих одноклассников. Год назад мы были очень стеснительными, о всех своих проявлениях чувств к противоположному полу помалкивали, не выставляя симпатий напоказ. А тут мальчишки с девчонками открыто кадрились.

Запели песни из фильма «Свадьба с приданым», я охотно подхватила. Петь я очень любила. Оказалось, что среди одноклассников есть парень – я его не знаю, из параллельного шестого, что ли, – и его прозвали Черешней за схожесть в поведении с персонажем кинофильма Николаем Курочкиным. И, конечно, он всех старался веселить разными выходками, и так мы бесились и кадрились, пока не наступил рассвет. Тут я очаровалась небесной картиной. И не потому, что увидела рассвет впервые в жизни, а под настроение от этой бессонной благоухающей травами летней ночи. Светлая полоска неба постепенно наливалась розовыми красками, расширялась, небо меняло свой цвет, а потом и выкатило солнце! И было что-то завораживающее в рассвете, душа замирала от восторга: солнце! Здравствуй, солнце и новый день!

Мы разошлись по домам отдыхать, но впереди нас ждал ещё один общешкольный праздник, и было также интересно и весело, только предрассветной романтики не было. Зато в школе был хороший самодеятельный концерт. Тут главными были старшеклассники. И одна десятиклассница замечательно спела «Школьный вальс» в сопровождении баяна: «Давно, друзья весёлые, простились мы со школою». Мне учиться ещё три года, но я так прониклась предстоящим расставанием со школой, что стало грустно и одновременно сладко. Будущее! Скоро ли ты придёшь? С чем ты придёшь ко мне? Хотелось верить, что с радостью, а не с бедами и неудачами. А пока – учиться, учиться и ещё раз учиться! Приближать будущее к себе. «В науке нет широкой столбовой дороги, и только тот может достигнуть её сияющих вершин, кто, не страшась усталости, карабкается по её каменистым тропам». Это сказал Карл Маркс.

Попробую рассказать, чем я интересовалась и чем я жила помимо учёбы в восьмом классе, заглядывая в несколько писем Эммы Гребельской. Наверняка я ей писала о том, что волновало меня, и она мне отвечала в том же духе.

8.10.1954 г.

«Здравствуй, Люсенька!

Ты ещё, наверно, не знаешь, что мы ездили недавно в колхоз. Письмо-то я тебе больше из-за этого и не писала. Твоё я получила, когда была в колхозе. Мы в Устиново ездили, 12 км от Ленинска. Работали там с 8 сентября по 17-е, хотя полагалось до 25. Мы раньше уехали, так как «справились» с картошкой быстро, да к тому же морковь и свёклу убрали. В общем «робили» на славу. Днём наработаемся (с 8 утра до 6 вечера), а вечером на танцы идём, гуляем до 12-ти, до 1 ночи. Веселее было, чем сейчас дома. Шурка Бодров тоже там был со своим техникумом. Ну и покутили же мы там (мы – наши девчата, наш класс). Ух! «Весело было нам, всё делили пополам». Бастовали не раз, особенно мальчишки. У них там у мальчишек целая каша заварилась. Они от нас отдельно жили, мы на квартирах, а они на стане все вместе. Вот они и вытворяли всякие чудеса. Расскажу тебе обо всём при встрече.

Кроме Устинова, мы ещё ездили на работу в Филимоновский совхоз, на один день. Турнепс дёргали, да с таким усердием, что у всех животы заболели (короче говоря – облопались). Зато весело! В общем, нынче нам досталось, поработали, а теперь за ученье взялись (спустя рукава)».

В те годы школьников и студентов в разгар уборочной часто привлекали к сельхозработе. Как писал мне мой брат Женька: «Уехал убирать «моркофель». Из письма подружки видно, что ничего плохого в этом для нас не было. Молодые – энергии много, отчего и картошку не помочь взрослым убрать, а заодно пообщаться не в надоевших школьных стенах в присутствии учителей, а на природе, где свободы больше. И натанцеваться после работы успевали, и мелкий кадрёж (мелкий, но важный!) случался. Главное, интересно и весело так жить, если недолго!

«Я в этом году учусь никудышно. Уже получила тройку и двойку по химии, тройку по немецкому языку и несколько пятёрок. Середины для меня не существует: или 5 или 2, или в крайнем случае три. И, конечно, «сии блистательные успехи» только из-за лени-матушки. Ну, ничего, я надеюсь, что исправлюсь, если подналягу и не буду пионервожатой».

Мои подружки-отличницы стали съезжать с отличных оценок. Объясняли это ленью. Я тоже замечала, что иногда было трудно заставить себя что-то делать. Ничего не хотелось! Хотелось завалиться на кровать с книжкой и читать. Порой мама или бабушка уговаривали сходить в магазин за хлебом, а я сопротивлялась. Не хочу! Но мне ещё удавалось держать себя в узде дисциплины. Надо учить уроки, чтобы не оскандалиться завтра в школе, если завтра спросят или будет контрольная!

«Надеюсь, ты не будешь задерживать с ответом. Постарайся, пожалуйста, ответить быстрее, а то я с тоски подохну».

Вот! Настоятельная жажда общения у подружки со мной. Ведь я была теперь далеко, как бы из другого мира, где могут происходить более интересные события и нет места скуке. А у меня было такое же ощущение, что на Ленинске мои друзья живут интереснее и веселее, чем я.

«Да, чуть не забыла. Наш Валька шлёт тебе междунар. молодёжн. игру. Я его умолила послать тебе, не знаю, участвовала ли ты в ней раньше. Ваш Герка, наверно, участвовал, так как я ему посылала. Я послала ему, а не тебе, т.к. была в зависимости у нашей Светланы Семёновны, и она велела мне послать письма (4 шт.) тому, кому ей хотелось. Видишь ли ты нашу Светлану? Как она там? Я уж по ней соскучилась, не знаю как».

Валька – это брат Эммы. Светлана – её старшая сестра, училась на Ленинске вместе с моими братьями, а потом переехала в Миасс, жила в общежитии недалеко от нашего дома. Мои братья нашли её, и первое время они общались. Наверное, Света привела нас троих к своим каким-то родственникам. Дома находилась только чернявенькая хозяйка, но и она, приготовив чай с печеньем, ушла куда-то. Мы впервые в жизни увидели магнитофон, записывали на разные лады голоса друг друга. Я отметила, мой собственный голос звучит совсем не так, как я себе представляла. Мне казалось, что это не я. Вместе с тем голоса братьев и Светы были узнаваемы до малейшей интонации. Оказывается, в действительности мы слышим свой внутренний голос и не так, как его слышат другие. Мне очень захотелось иметь такой же магнитофон, чтобы петь и записывать свой голос, и слышать, как я пою на самом деле. Но магнитофон тогда был для многих недостижимой редкостью.

Во время наших посиделок зашла от соседей приехавшая к ним из деревни простая и полуграмотная тётка. Очень говорливая. Наш Герка решил подшутить над нею, незаметно включив магнитофон на запись. Тётка беспорядочно и взахлёб пересказывала все местные сплетни, иногда у неё проскакивали грубые матерные слова. Потом тётку усадили пить чай с нами – мы в это время сидели все за столом, и Герка включил магнитофон на воспроизведение. Тётка не сразу поняла, что говорит она. Думала – радио или ещё кто-то. Постепенно, когда смысл сказанного стал доходить до мозга, лицо её приобретало изумлённое выражение, глаза выпучились, и она стала растерянно повторять:

– Господи! Чё это? Да кто говорит? Да ведь это мои слова!

Натешившись произведенным эффектом, мы ей рассказали и показали, как идёт запись на магнитофон. Тётка поначалу воспринимала всё как чудо, отказывалась верить, что это её голос доносится из чёрной коробки. Когда успокоилась, сказала:

– Ну всё! Продам свою корову в деревне, а такое чудо куплю себе! Своего старика буду пугать. Матерну его утром: «Вставай, старый пень, иди за водой!» Он услышит, а я лежу в это время, молчу и навроде сплю ишо. Откеля мой голос? Пусть разбирается.

…Что касается «международной игры» – было тогда наивное увлечение среди нас. Надо было послать четыре открытки в разные адреса своим знакомым, а знакомые – ещё четыре открытки по адресам своих знакомых. И так далее. Игра обещала, что за короткое время ты сможешь получить немыслимое количество открыток. Уже само название «международная» вызывает сейчас улыбку. У кого из нас были знакомые за границей, и кто бы нам позволил в нашем государстве вести переписку с иностранными гражданами? И писали мы друг другу. Но я честно поучаствовала в игре, раз меня попросили и предупредили, что игру ни в коем случае нельзя прерывать. И я получила пять открыток с того же Ленинска, а потом они перестали приходить. Наш Герка сразу отверг «эту чушь», потому что с самого начала он не верил в игру. Да и покупать открытки и писать даже в один адрес для него представлялось большим трудом. Герка был ленив.

20.10.1954

«Здравствуй, Люсенька!

Вчера получила от тебя письмо и от радости чуть маму с ног не свалила. Большое спасибо за то, что быстро ответила и особенно за открытку. Что-то я тот раз написала тебе целую библию, а сейчас не знаю, что писать.

Учусь неважно. Просто не знаю, учу много, а всё плохие отметки. По алгебре у Галины Васильевны ещё нет ни одной пятёрки, всё к чему-нибудь да прикопается, просто уж не знаешь, как ей угодить. Ухин не спрашивает по химии, и я сижу с двойкой, «кукую». Ну и зла же я на этого Ухина! Он нынче задался, видимо, целью засадить меня во что бы то ни стало. Ходит да ябедничает в учительской на меня, за что я ему грублю. Ему слово скажешь – бежит к маме жаловаться. Хочет, наверно, чтобы я перед ним на цыпочках ходила. Только не дождётся он этого. Ну и по другим предметам у меня не лучше. По русскому у нас было два диктанта, трудных очень. Каждый раз по 16-17 двоек и единиц и по две четвёрки (у Ухиной Вали и у меня), остальные тройки. У Люси и у Гали тоже тройки. Писали по «Слову» сочинение. У меня, кажется, опять четвёрка. Точно не знаю, скажут отметки завтра, а в субботу будем писать классное сочинение по «Недорослю». Я уверена, что выше четвёрки у меня не будет. Тут у нас с Кларой Сидоровной (она у нас по русскому и по литературе) дело «колхозное». Вражда из-за колхоза. Вот в каникулы приедешь к нам, я тебе расскажу. Ясно?»

Вот как радовалась Эмма моим письмам. Надо сказать, в отличие от многих, писать письма я любила всю свою жизнь. В этом был и положительный момент: тренировала письменную речь и грамотность. Вообще была потребность – писать. Например, сочинения по литературе не были столь тягостными для меня, как для других. Учителя приводили мои сочинения в пример. Единственное, чего я боялась – это грамматических ошибок, торопясь высказаться за отведённое нам время урока. И я не любила писать точно по учебнику, к сочинениям готовилась, ходила в читальный зал библиотеки, брала разную дополнительную литературу по теме, высказывала и свои соображения. Помню, у меня возник конфликт с Иваном Моисеевичем, когда он поставил мне четыре в сочинении за одну ошибку, а это была не ошибка, а дрогнуло перо, и вместо «исторгало» получилось «исторчало» (хотя за слово «исторгало» я бы тоже снизила отметку – неудачное слово). Я надулась на учителя: нельзя же не понимать, что я допустила описку, что «г» получилось как «ч». А само сочинение у меня было написано хорошо.

Галина Васильевна, Люси Чегодарь сестра, на самом деле была требовательной учительницей. Наш Женька получал у неё пятёрки, четвёрки, а Герка – двойки. Значит, она была справедливой и хотела научить тех, кто хотел учиться. Я у неё не училась, а у Женьки она была классной руководительницей, и вот какие характеристики она писала моему брату:

«Способный, живой мальчик, в пионерской организации не состоит. По словам родителей, дома занимается мало. При достаточной прилежности мог бы стать отличником. 20.05.1951».

Или:

«Обучаясь в 7-м классе, был одним из лучших учеников класса, но по-прежнему дома занимался мало, в конце года стал заниматься больше.

В течение года были случаи проявления упрямства и самолюбия. 10.06.1952».

Женька схватывал всё на лету и действительно дома занимался мало, а учился без троек. С моей точки зрения, он был куда способнее в науках, чем все мы трое вместе взятые, но в жизни он не смог реализовать свои способности вначале из-за разных неудачных обстоятельств, а потом из-за банального пьянства.

Дальше Эмма пишет мне:

«Теперь буду отвечать на твои вопросы.

Баранник в Устинове не был, по крайней мере, я его не видела. Да, и вообще-то, я точно знаю, что он не был. Были ленинские: Иванов (со старого Ленинска), Бодров и, кажется, всё. Всех горняков мы не видели, т. к. они работали от Устинова в 3–4-х км и только два дня в Устинове».

Ага! Значит, Колька Баранник, мой ленинский воздыхатель, интересовал меня, и я не побоялась спросить о нём подругу. Я ещё не знала, что он уехал в Карабаш учиться в горном техникуме. И мой братишка Шурка Бодров после седьмого класса стал учиться в горном техникуме и писал мне из Карабаша письма.

«Ты спрашиваешь, что делают наши комсомольцы.

У нас план на октябрь неплохой (был, т.к. уже почти весь выполнили). Ходили в бор, там пекли картошку, дурили. Будем выпускать газету. На каждом собрании проводим 10–15-ти минутную информацию «Новости дня» по очереди. Об успеваемости отчитывалась староста (Люся Ч.) Организовали помощь отстающим, сделали уголок класса и уголок «За знамя». (Помнишь, как?) Сейчас ближе к знамени Зубов, за ним, удивительно, я. Ну, ещё что делаем? Да, организовали, вернее, улучшили работу в отряде нашего класса. Меня от пионервожатой всё-таки освободили. Упросила кое-как.»

Я завидовала подружке: у них в классе лучше идёт общественная работа, чем в нашем классе в Миассе. Их посылают в колхоз убирать осенью овощи с полей, и они всем классом несколько дней без «догляда» учителей на полную катушку развлекаются – «дурят», как пишет подружка. Нас в Миассе, бывало, тоже отправляли на местные предприятия – разгружать кирпичи, какие-нибудь доски в штабеля складывать, но мы работали один день, и всегда рядом с нами был классный руководитель – не разбалуешься. И кроме того, ежегодно составлялся план внеклассных мероприятий: выпуск стенной газеты, разного рода комсомольские собрания, помощь отстающим ученикам, походы на природу, участие в художественной самодеятельности, поготовка школьных вечеров на выбранную тему, проведение диспутов после просмотра какого-нибудь «злободневного» фильма или по прочитанной книге, совместные вечера с учениками других школ. Словом, надо было быть активными помимо основного своего дела – учения. Кстати, «борьба за успеваемость в классе» тоже входила в этот план. Неуспевающих двоечников «прорабатывали» на заседании учебного комитета (учкома), который состоял из лучших учеников класса.

5.01.1955 г.

«Здравствуй, Люсенька!

Поздравляю тебя с Новым годом! Думаю, извинишь, что с таким большим опозданием. А? Хотя мы договорились, что каждый напишет 30 декабря, но этого договора я не выполнила. Времени было в обрез, надо было ещё и костюм делать, и танец разучивать – хоть разрывайся. Ёлка была 3-го числа для 7–10 классов. Многим из наших девочек не понравилась она, скучно, говорят. Но я почему-то расхожусь с ними во мнениях. Мне ёлка очень понравилась: играли в почту, танцевали, «бесились» – что может быть лучше? Мы (12 девочек нашего класса в костюмах одинаковых) станцевали «Улитушку» (танец такой) и спели «Уральскую рябинушку». 31.12 были на ёлке в клубе, кое-как пробрались тогда благодаря костюмам. Выступали с теми же номерами и получили 1-ю премию за костюмы – 75 руб, по 6 руб на одного. И то деньги! Только этих капиталов мне ненадолго хватило – на другой день сходила с Алей Сухановой в кино, и денежки мои … фьють. Короче говоря, их как и не бывало. В клубе было скучно. Мы ожидали лучшего. Одно хорошо – не было там учителей, они «пировали» у Пересторониных».

Примерно так же я участвовала в самодеятельности в миасской школе. Только без «Улитушек» и «Уральских рябинушек», пели что-нибудь повеселее. У нас был школьный хор с хорошей руководительницей. Она нам подбирала более современный и сложный репертуар. Помню, пытались петь хор девушек из «Половецких плясок» Бородина. У нас был свой собственный «Робертино Лоретти» – звонкоголосый мальчишка-запевала, здорово пел «Родина слышит, Родина знает», а мы подпевали.

«Каникулы скучные. Катка нет, лень расчищать, снегу на горах тоже нет, одни камни. Ходили мы (Галя Г., Ухина В. и я) на болото на лыжах, да я только лыжи чужие сломала, больше ничего интересного. Мама у меня укатила на конференцию в Кундравы, мы с Валькой нашим одни домовничали. Каждый день играем с девчатами в лото, которое уже мне осточертело, играем от нечего делать, «шатаемся» по улице – вот и вся работа».

На каникулах я тоже скучала и не знала, куда себя деть. На Ленинске зимой я каталась на лыжах с небольших гор, а в Миассе молодёжь ходила на каток – на стадион «Торпедо». Это было красиво и под музыку. Я пробовала научиться кататься на коньках много раз, но у меня ничего не получалось. Мои лодыжки были настолько слабы, что постоянно подворачивались, вызывая сильнейшую боль в связках. Да ещё однажды, катаясь в сильный холод в тесных ботинках (коньки брали напрокат), я приморозила пальцы на ногах, ногти на больших пальцах почернели и потом отвалились.

«Люся, ты пишешь, что тебе исправил химик 4 на 5. По-моему, такие чудеса творятся в городах, но неплохо было бы, чтобы они были и у нас. А у нас вперёд 4 на 3 или 5 на 4 исправят. Например, на последнем уроке Ухин дал решать задачу всему классу. Я решила её вторая, но перед этим хотела посмотреть, сколько весовых частей составляет атом калия, и Ухин мне это сам сказал. Потом стал выставлять отметки и поставил мне 4 (говорит: «Стыдно не знать, ск. весовых частей в К). За четверть тоже четыре. В общем, по химии у меня 5 не будет. Ну и пусть!»

В восьмом классе химию в моей школе преподавал Семён Матвеевич. Он был с характером, мог «повредничать», но и ценил старание и сообразительность. Так, например, когда я впервые отвечала ему у доски в начале учебного года и отвечала, как обычно «от зубов отскакивало», он поставил мне 4. Я возмутилась, спросила:

– Почему? Я же всё ответила!

А он грубовато сказал:

– А ты что хочешь, чтобы я с первого разу стал пятёрки тебе ставить в журнал?

То есть мне надо было доказывать, что я пятёрку получила не механической зубрёжкой, а систематическими занятиями по химии. Уж я-то знала, сколько «весовых частей в атоме калия».

«Что ты делаешь, вернее, делала в каникулы? У вас там, наверное, весело, не то, что здесь! Как прошла ёлка? Опиши всё подробно. Хорошо? Видишь ли ты Светлану? Она к вам ходит? Как твоё здоровье?

Мама прочитала твоё последнее письмо и хочет тебя ругать за то, что ты пишешь «телёнок», но я уже сама с ней поругалась за тебя, так что ты, Люся, не беспокойся».

Физику, начиная с восьмого класса, нам преподавал Михаил Николаевич Хлебников, очень хороший и знающий физик, но характером слабоват и мягок. Он был и нашим классным руководителем. Мы же, ученички, бываем ой какие жестокие к слабостям учителей! Прозвище «телёнок» пришло к нам из предыдущих классов, да так и закрепилось за ним. Мы беспардонно шумели у него на уроке, а он смотрел на нас «телячьим» взглядом и не мог держать в «узде», порою, не повышая голос, только уговаривал:

– Ну, тише, в конце-то концов! И там на задней парте не женихайтесь!

А на задней парте просто перебрасывались записками или переговаривались и смеялись. Физика не стала моим любимым предметом, а вот мой младший брат Гена, возможно, стал физиком благодаря Михаилу Николаевичу, который заметил Генкины способности, привлёк его быть помощником в лаборатории и вместе с ним проводил разные эксперименты по физике…

В 2007 году мы вспомнили Михаила Николаевича, когда отмечали 50-летие окончания школы. Простите нас, Михаил Николаевич, за то, что мы поздно оценили Вашу мягкость и душевную доброту!

«P.S. Люсенька, большое спасибо за блеск! Немножко поздно, но всё равно кстати ты его мне прислала! Большое спасибо!!! Эмма».

Я всегда старалась выполнять просьбы подруг. В данном случае я послала прямо в конверте пакетики «блеска» для украшения новогодних костюмов. В Миассе «блеск» продавался в магазине.

18.05.1955 г.

«Здравствуй, дорогая Люсенька!

Наконец-то я набралась совести и смелости и решила тебе написать. Ты уже, наверно, проклинаешь меня за молчание. Понимаешь, лень одолела. Могла бы тебе написать давно, время есть, но лень. Весна, каждую свободную минутку стараюсь провести на улице. Вечером играем в волейбол. А вот сегодня было 4 урока (5-ый у мальчишек физкультура). Я пришла домой рано, делать нечего и вот решила усесться за писанину.

Вообще-то и писать нечего, ничего нового, «сногсшибательного» не произошло. Правда, произошло, но только не хочется писать об этом в письме. Думаю, скоро встретимся».

Снова весна, снова усталость от учения и лень. Мы окончили восьмой класс и перешли в девятый. Так я и не узнала, что такого «сногсшибательного» произошло на Ленинске. А может быть, и узнала да не придала значения. Часто так бывало, что нас волновали разные сугубо личные моменты в жизни. Например, мой брат Шурка меня мало интересовал, а у моих подружек его особа вызывала жгучий интерес.

«Вчера были соревнования по волейболу между девочками. Наша команда (Тюрина, Бучная – капитан, Груздева, Кокорина, Люся Ч. и я) выиграли у девочек 10-го класса подряд 2 партии. Потом играли с 9-классницами. У них очень сильная команда, и мы, конечно, две последние партии проиграли, выиграли только 1-ю. Зато дрались, как львы, у меня после игры пальцы не ворочались и ноги не двигались. А наши мальчишки будут скоро играть на победителя с 10-м классом (мальчиками)».

В чём я отставала от моих одноклассников, так это в спорте. Совсем неспортивная я была и физкультуру не любила.

«Успеваемость в классе низкая, несколько человек останутся, наверно, на второй год. Среди них, наверно, будет Жмаев, «сей кавалер с пышным чубом». Вообще дисциплина ужасная, на уроки опаздываем, нет никакого настроения учиться.

Теперь насчёт твоего приезда. Не думай, что ты приедешь на 1 день. Мы тебя отпустим только через 5–6 деньков, так что будь готова. Неужели ты приедешь только из-за того, что хочешь посмотреть на Ленинск, на «диван» и т. д.? Думаю, нет.

Ну и всё, кажется. Я тебя просила списать песню из кинофильма «Испытание верности», но она у меня уже есть. Может быть, у тебя есть песня Стрекозы, если есть, то пришли мне её, пожалуйста, очень прошу.

С нетерпением жду ответа. Подробного, имей в виду. Может быть, скоро я поеду к Светлане, если буду на Новостройке, то обязательно зайду к вам. Приезжай, как только сдашь экзамены. У нас в плане на каникулы есть экскурсия на Урал-Зис. Устраивай там встречу нам с духовым оркестром и цветами. Будем надеяться, что устроишь. Точно?

Передавай привет всем вашим и нашим. Жду письма, должно прийти через 7–9 дней (от тебя). До свидания. С приветом, Эмма».

Больше писем от Эммы не сохранилось. Дальнейшая жизнь развела нас всех. Я потеряла следы своих подружек. Где Люся? Где Галя Груздева? Эмма нашлась случайно в городе Кургане. Там с нею встретился мой брат Женя, когда ездил в командировку. Мы обменялись с Эммой несколькими письмами, обе были семейными, и переписка наша сама собой прекратилась.

Только спустя годы, «в эпоху интернета», я разыскала всех моих подружек: Эмма Гребельская живёт в США, Галя Груздева в Тюмени, Люся Чегодарь в Екатеринбурге. Узнала, что Люся ежегодно летает в Штаты, в семью дочери, и там растут тройняшки, и моя подружка-бабушка помогает дочке и общается с внуками.

Я всегда вспоминаю о своих подругах с душевным теплом. Я им всем благодарна, ибо они тоже формировали меня как личность – в этом я убеждена.