Годом основания школы № 17 считается 1945 год, однако здание, которое она занимает в нынешнее время, появилось позднее. Вначале она размещалась в двух бараках на ул. Победы и Орловской, но в том же 1945-м году пленные немцы начали строить здание новой школы – всего два этажа, потом стало ясно, что для всех учащихся места мало, и здание надстроили до 4-х этажей. Теперь это старейшая школа в этом районе города. В 1999 году ей присвоили имя Героя Российской Федерации, лётчика испытателя Владимира Георгиевича Шендрика. Год его рождения 1954-й, и он учился в школе № 17 после меня. Слава Богу, здравствует до сих пор, бывает в школе и помогает ей разными добрыми делами. Сейчас школьное здание окружают высокие деревья, а в моё время здание было заметно и открыто со всех сторон.

И в это здание осенью 1953 года отправились все четверо разновозрастных учеников нашей семьи: Гера с Женей – в девятый класс, я – в седьмой, а младший Генушка – в первый.

Жили мы совсем близко от школы – не надо далеко, как на Ленинске, два километра от дома ходить, хотя первое время я жалела оставленный на Ленинске «дом на горе» вместе с друзьями-соучениками. Но и седьмой «Г» класс в Миассе не был совсем незнакомым. В прошедшем году именно в этот класс я ходила две недели, уже знала некоторых учителей и учеников, и моя сестра Галина училась в этом же классе.

И теперь мне надо было самоутвердиться в новом коллективе в звании отличницы – я не собиралась сбавлять обороты, наоборот: решила заниматься «как про´клятая», потому что впереди я наметила одну безоговорочную цель – высшее образование. Да и статус круглой отличницы мне понравился: я одна из лучших учениц класса и школы и вроде как у меня особое положение. Вот это, с точки зрения моей нынешней самооценки, очень уязвимое желание, из-за которого я попала в самоизоляцию от остальных учеников, и мне приходилось прилагать немало усилий, чтобы доказать: я такая же, как все, прошу любить меня и жаловать. Без подруг я не представляла себе жизни и не хотела выглядеть этаким, говоря модным в нынешней ребячьей среде словечком, «заука´ном».

Я помню, как учила устав, готовилась к вступлению в комсомол, как меня принимали в горкоме комсомола в старом городе. Искренне считала, что моё место в рядах передовой молодёжи, и сейчас считаю, что ничего плохого в моём комсомоле не было. Верить в будущее, но и не плыть по течению, а делать себя, самоутверждаться, быть полезной стране и обществу – что в этом плохого?

И по-прежнему я много читала и завела себе толстую тетрадь – цитатник, в которую выписывала мысли, почерпнутые из книг. Эта тетрадь в сиреневых корочках, заполненная на одну треть, сохранилась у меня. На обложке портрет Чехова. На обратной стороне корочки мой личный девиз, личная установка: «Вперёд, друзья, к вершинам знаний, чтоб наш народ гордился нами!»

На первом листе тетради – письмо И. П. Павлова к молодёжи. Привожу письмо полностью, поскольку в дальнейшем сделала все его установки своей жизненной позицией:

«Что бы я хотел пожелать молодёжи моей Родины, посвятившей себя науке? Прежде всего – последовательности. Об этом важнейшем условии плодотворной научной работы я никогда не смогу говорить без волнения. Последовательность, последовательность и последовательность. С самого начала своей работы приучите себя к строгой последовательности в накоплении знаний.

Изучите азы науки прежде, чем пытаться взойти на её вершины. Никогда не беритесь за последующее, не усвоив предыдущего. Никогда не пытайтесь прикрыть недостатки своих знаний хотя бы и самыми смелыми догадками и гипотезами. Как бы ни тешил вам взор своими переливами этот мыльный пузырь – он неизменно лопнет, и ничего, кроме конфуза, не останется у вас.

Приучите себя к сдержанности и терпению. Научитесь делать чёрную работу в науке. Изучайте, сопоставляйте, накопляйте факты.

Как ни совершенно крыло птицы, оно никогда не смогло бы поднять её ввысь, не опираясь на воздух. Факты – это воздух учёного. Без них вы никогда не сможете взлететь. Без них ваши «теории» пустые потуги.

Но изучая, экспериментируя, наблюдая, старайтесь не оставаться у поверхности фактов. Попытайтесь проникнуть в тайну их возникновения. Настойчиво ищите законы, ими управляющие.

Второе – это скромность. Никогда не думайте, что вы всё уже знаете. И как бы высоко ни оценивали вас, всегда имейте мужество сказать себе: я невежда.

Не давайте гордыне овладеть вами. Из-за неё вы будете упорствовать там, где нужно согласиться, из-за неё вы откажетесь от полезного совета и дружеской помощи, из-за неё вы утратите меру объективности.

В том коллективе, которым мне приходится руководить, всё делает атмосфера. Мы все впряжены в одно общее дело, и каждый делает его по мере своих сил и возможностей.

У нас зачастую и не разберёшь, что «моё», а что «твоё», но от этого наше общее только выигрывает.

Третье – это страсть. Помните, что наука требует от человека всей его жизни. И если бы у вас было две жизни, то их не хватило бы вам. Большого напряжения и великой страсти требует наука от человека. Будьте страстны в вашей работе и в ваших исканиях.

Наша Родина открывает большие просторы перед учёными, и нужно отдать должное – науку щедро вводят в жизнь в нашей стране. До последней степени щедро.

Что же говорить о положении молодого учёного у нас! Здесь всё ясно и так. Ему многое даётся, но с него много и спросится. И для молодёжи, как для нас, вопрос чести – оправдать те большие упования, которые возлагает на науку наша Родина.

И. П. Павлов»

Никаким учёным я себя тогда не представляла. Даже не знала предпочтений в науках. Знала одно – надо учиться и набираться опыта и знаний. Для чего? Будущее покажет.

Но и это понимала, что надо заняться самовоспитанием. Если буду злой, лживой, бесчестной, алчной к деньгам, ленивой, тупой и равнодушной ко всему окружающему, то человеком хорошим я не стану. Я варилась в той среде, в какую бросила меня жизнь, и, надо сказать, меня окружали неплохие люди. Они не хватали звёзд с неба, но честно трудились, учили нас тому, чему сами научились. У меня были хорошие родители, нормальная семья.

Вот говорят, что мы жили в лживое время, в обществе двойной морали. Не хочу набрасывать на то общество и время радужный флёр, но и оправдываться перед нынешним поколением не стану. Всякое было. И ведь почему-то из того времени вышло немало умных и хороших людей? Думаю: у нас были неплохие учителя, неплохая школьная система, и основы знаний, которые в нас вложили учителя и школа, пригодились в дальнейшем. Я перечитываю сохранившиеся письма моих школьных друзей и вижу, что большинство писали грамотно, почти без ошибок – даже те, кто считались троечниками и не самыми лучшими учениками. А сейчас вижу, как школьники, и не только школьники, не умеют правильно написать несколько фраз, да ещё и намеренно коверкают речь.

И вот что интересно: из-за того, что я меняла школы и классы, у меня были разные учителя, но это не помешало мне учиться на одни пятёрки, переходя из класса в класс с похвальными грамотами. Значит, это я так захотела сама и держалась своей раз и навсегда выбранной линии.

Отношения с одноклассниками у меня тоже сложились ровные, не было явных недругов, никто меня не обижал и не дразнил. С кем-то я подружилась больше, с кем-то не поддерживала дружеских отношений, но была всегда отзывчива на доброе ко мне расположение. В том седьмом классе ненадолго подружилась с Верой Горячкиной. Хорошие отношения сложились с братом и сестрой немцами Руппель Робертом и Ирмой, иногда я бегала в гору через три улицы, к их дому. Изредка заходила в дом, удивлялась чистоте и порядку в комнатах, но в то же время настораживала какая-то отчуждённость и, я бы сказала, замкнутость и молчаливость их родителей, чего не скажешь о Роберте и Ирме.

Робка – так мы его звали тогда – вовсе не тихий, иногда хулиганистый и упрямый парень, мог и подраться, постоять за себя в уличной компании.

Ирма – ровная в поведении на уроках, на улице становилась живой девчонкой, любила спортивные игры, особенно волейбол и баскетбол – у неё были сильные, довольно широкие ладошки, она хорошо принимала мяч и цепко его удерживала. Тут я была пас и никудышный игрок, и в спортивной ловкости немного завидовала ей.

Недавно, копаясь в интернете в опубликованной Книге памяти о репрессированных, я нашла их семью – отца, мать, Роберта и Ирму Руппелей. Они были немцы с Поволжья, и, как многих советских немцев, их выселили за Урал, когда началась война. Не странно ли читать в этой книге о Роберте, который родился в 1938 году в г. Энгельсе Саратовской области, а в 1941 году – так и написано – приговорён по национальному признаку и отправлен на спецпоселение, и реабилитирован только в 1998 году. То же касается и его сестры, родившейся в 1939 году. Вот почему родители их были молчаливыми и тихими. А Роберт в анкетах в графе национальность упорно писал «немец-волжанин», но отказывался учить немецкий язык и хватал порою двойки на уроках. И дрался он, наверное, потому что с раннего детства его дразнили на улице немцем. Впрочем, в седьмом классе мы между собой были все равны и не делили друг друга по национальному признаку. И в Конституции СССР было записано о равенстве всех наций, а мы как раз эту Конституцию на уроках проходили и должны были в седьмом классе сдавать экзамен, при этом оценка потом была указана в аттестате зрелости. И почему-то никому из нас в голову не приходило задать элементарный вопрос о несоответствии записанных в Конституции и в реальной жизни прав двух наших школьных друзей – Роберта и Ирмы.

Из учителей я мало запомнила лишь некоторых, и только сохранившийся у меня школьный дневник напомнил мне, как я училась в 7 Г классе.

Русский язык и литературу преподавал Иван Моисеевич Чернов, учитель как учитель, в меру требовательный, в меру этакий свойский и близкий нам. Во время урока литературы иногда отвлекался в область военных воспоминаний. Некоторые его рассказы совсем не совпадали с тем, что мы читали в книгах. А читали про героические подвиги нашей армии. Если атака – то «За Родину! За Сталина!», и все как один. А Иван Моисеевич рассказывал слишком буднично и никакого героизма в его рассказах близко не стояло. У него рассказ звучал примерно так:

– Вот сидим в окопах. Командир ставит задачу взять такую-то высоту. Зачем она нужна и как её взять? – не наше дело рассуждать. Но и не хочется бежать по ровному полю к этой высоте под пулями и снарядами врага. И мы бежали через простреливаемое поле, опять без рассуждений и криков «ура!». Мы кричали совсем другие слова. Больше маму поминали.

Я тогда не догадывалась, какую маму они поминали. Потом у Шолохова в книге «Они сражались за Родину» прочитала.

Химичка Эмилия Викторовна. Фамилия её в дневнике Кобецкая, а я запомнила её как Беляеву. Замуж она вскоре вышла. Очень красивая, хорошо одетая по-городскому, с холодным мраморно-бесстрастным лицом женщина. Она поднималась на кафедру и какое-то время молча стояла и смотрела на класс: двигала зрачками вправо-влево, ждала, когда все утихомирятся, и только потом здоровалась. Наш Женька смешно пародировал этот её стиль приветствия. Он не только глазами, но и кончиком носа двигал вправо-влево. Необоснованно смеялся над учительницей, однако эта пародия, видимо, отражала отношение учеников к ней. И урок вела она деловито, ровно и бесстрастно. Химия мне стала запоминаться в следующем классе, когда к нам пришёл Семён Матвеевич Артемьев. Учитель должен быть личностью, а не только бесстрастным педелем. Об этом я ещё скажу.

Физику в седьмом классе вела его жена, Артемьева Елизавета Александровна, она же была и нашим классным руководителем. Нами она воспринималась хорошо – не знаю, чем она нас брала. Может быть, простотой и по-домашнему расположенностью к нам. Когда надо, и прикрикнет, но может и похвалить за удачный ответ.

Этот учебный год мне почти не запомнился. Я не обвыклась ещё ни в городе, ни в школе, ни в классе. Чаще всего свободное время проводила в обществе моей двоюродной сестрёнки Гали, бегала к ней в гору на Уральскую улицу, где стоял их дом, а она приходила к нам.

Надо сказать, Миасс со слов местного краеведа называют городом в золотой долине – город вытянут на десятки километров вдоль Ильменского хребта. Между старым Миассом, где была сосредоточена административная и партийная власть, и Октябрьским посёлком городского типа с проспектом Сталина и автозаводом, где жила наша семья, тянулась дорога, вымощенная камнем-брусчаткой. Ильменский хребет находился по одну сторону от этой дороги, а по другую сторону, в низинной части долины, располагались посёлки Известковое, Мелентьевка, Динамо. Сообщение между ними происходило чаще всего «пешкодралом» по незаасфальтированным и грязным в непогожее время дорогам. Автобусный парк у города был невелик, но по установленному расписанию ходили грузовики, так называемые «пассажирки», специально оборудованные в кузове сиденьями для пассажиров. Деревянные сиденья рядами закреплялись за борта грузовика с помощью металлических скоб. В плохую погоду над кузовом натягивался брезентовый тент, а в хорошие погожие дни «пассажирки» мчались с открытым верхом. Езда по брусчатке была очень тряской. И вот как запомнилось мне Первое мая 1954 года, и это то новое после моей деревенской жизни в Карасях и на Ленинске, что впервые вошло в мою городскую жизнь.

Город расцвёл красными флагами и транспарантами, все трудящиеся и школьники должны были собираться на демонстацию в старой части города, где у памятника Ленину на площади Труда выстраивались трибуны для партийной и административной городской власти.

Тёплый, солнечный день. Мама сшила мне к празднику новое весёлой расцветки платье, и я с удовольствием его надела. Настроение у меня праздничное: я впервые буду участвовать в демонстрации! Прибежали с сестрой Галькой к грузовикам-«пассажиркам», подогнанным к нашей школе. Впереди колонны должен был ехать автобус для нашего школьного начальства. Нам в автобус не надо. Нашли грузовик для нашего 7Г класса. Подпрыгнув, я ухватилась за борт грузовика, встала на колесо, и, стесняясь отсвечивать своим нижним бельём, быстро занесла ногу в кузов грузовика. Подол моего нового платья зацепился за острый край металлической скобы и с треском разъехался почти до талии. Чуть не плачу. Что делать? Как я буду выглядеть на демонстрации с разорванным подолом? Уже дана команда к отъезду, домой бежать поздно. Сестра Галька влезла в кузов удачливей меня. Села рядом со мной, стала утешать:

– Доедем до города и что-нибудь придумаем.

Праздничное настроение у меня испорчено. Решила, доеду до города и на демонстрацию не пойду. Как жалко! И пока я жалела себя, сестрёнка нашла выход. Сказала:

– Давай в городе сбегаем к Густоевым, попросим булавок и скрепим твой разорванный подол, а потом пристроимся к другой колонне и пройдём мимо трибун.

Так и сделали. У Густоевых тётя Шура была, к нашей радости, дома. Заохала, увидев моё испорченное платье, но и сказала в ответ на нашу просьбу дать нам булавки:

– Ну, какие там булавки? Я сейчас зашью, Люсенька, твой подол. Машинка тут не поможет, разрез рваной формы, надо вручную чинить.

Переодела меня в свой халат, поставила чайник на плиту и, пока мы с Галькой пили чай с конфетами и сушками, так искусно сшила края разреза, что моя мама долгое время после стирки и глажки моего платья не замечала «лишние швы» на подоле. Я маме ничего не сказала, всегда боялась, что она будет меня ругать за испорченную вещь.

И в тот майский день мы с Галькой догнали свой класс в колонне и прошли мимо трибун с криками во всё горло: «Да здравствует Первое Мая! Ура-а-а!» А надо бы мне кричать: «Спасибо Густоевой тёте Шуре!»