Надо сказать, в Миасс я приезжала с Ленинска дважды ещё до нашего переезда, и оба визита были связаны с моим лечением.

Полученное осложнение на уши после кори, перенесённой в Верхних Карасях в семь лет, доставляло мне в дальнейшей моей жизни многие неприятности. Я часто болела ангинами, из ушей периодически текло, снижался слух, и это мешало мне на уроках в школе. Приходилось много времени тратить дома на приготовление уроков по учебникам, так как на уроках я не всегда чётко слышала и воспринимала моих учителей.

Первый раз на лечение папка привёз меня в старый Миасс летом после четвёртого класса. Он договорился со своим другом Борисом Фёдоровичем Пермяковым о том, что я поживу какое-то время у него в семье, а Борис Фёдорович покажет меня знакомому лор-врачу детской поликлиники и договорится о моём лечении.

Борис Фёдорович жил в старом Миассе в его запрудной части, работал главврачом того самого роддома, в котором я родилась. Как у большинства миассцев, дом его обычный, деревенского вида, с огородом и надворными постройками, находился неподалёку от роддома.

Первое время он сам отводил меня в поликлинику, но для этого я должна была зайти к нему в кабинет и подождать, пока он освободится. В кабинет заходили врачи, обсуждали разные проблемы, и мне приходилось выслушивать всё, что говорилось и связано с прохождением родов у рожениц, но из-за множества медицинских терминов не всё доходило до моего детского сознания. Борис Фёдорович был видным мужчиной, с громким голосом, энергичный, весёлый и, видимо, нравился женщинам. Было заметно, что молодые врачихи и медсёстры кокетничают с ним, и он со своей стороны отвечал им шутками и добродушными полуобъятиями и похлопываниями. Когда мы шли в поликлинику, навстречу попадались женщины, его бывшие или будущие пациентки. Здоровались с ним, а он, легонько хлопнув тыльной стороной кисти руки по вздымающемуся животу какой-нибудь тётки, восклицал:

– Опять брюхатая? Да когда ж ты остановишься? Ведь каждый год рожаешь! Не надоело ещё? Ну-ну. Приходи, поможем тебе разродиться, да мужу своему скажи, чтобы не очень лез к тебе – отдохнуть тебе надо.

Тётенька смущённо смеялась, и мы следовали дальше. Вскоре я привыкла ходить в поликлинику без сопровождения. Шла через плотину, видела Миасский пруд, ничего пока не зная об истории города и происхождении этого пруда. В поликлинике меня встречала медсестра, ласково здоровалась и провожала в кабинет врача. И начинались мои мучения, ибо не все манипуляции в моих ушах проходили безболезненно. Когда врач засовывала в ухо тонкую проволочку с ваткой на конце, и ватка эта была смочена жгучим спиртом или другим лекарством, я сильно напрягалась и стонала. Но терпела, воображая себя какой-нибудь партизанкой, попавшей в руки врагов. Правда, одна процедура веселила меня: мне с помощью груши делали продувание ушей через нос. Я считала вслух «раз, два, три», и на счёт «три» медсестра резко сжимала грушу, кончик которой был вставлен в мою ноздрю, а другая ноздря при этом была прижата моим пальцем. Долгое время воздух не проходил в ухо через забитые слизью внутренние пути «нос-ухо», но с течением времени процедура эта стала давать нужный результат, и воздух с писком выходил через ухо.

Не совсем складно приживалась я в семье «дяди Бори». Он и его жена тётя Валя относились ко мне хорошо и даже ласково, но днём они работали и отсутствовали. Я оставалась в обществе довольно сердитой бабушки и восьмилетней девчонки, которую звали, как и меня, Люсей. По обыкновению, я читала какую-нибудь книжку, а девчонка то и дело лезла ко мне – она к тому же страдала слабоумием. Была она красивенькая, голова в светлых кудряшках, шустрая, и только туповатое выражение глаз выдавало, что в голове у неё «не всё дома». Говорила односложно, в развитии находилась на уровне трёхлетнего ребёнка. Меня смущало неприличное поведение этой девчонки. Не стесняясь присутствующих людей, кто бы ни пришёл в дом, она могла повалиться на постель, задрать широко раздвинутые ноги и показать всем потаённые места, которые мы обычно скрываем. Почему-то ей не надевали трусики. Мне показалось, что она вполне осознаёт своё неприличное поведение, потому что в другой раз, когда я читала книжку и мы были одни в комнате, она сняла с полки отца учебник акушерства и гинекологии, специально раскрыла его на странице с рисунком, на котором было изображение прорезывания головки младенца через родовые пути. Рисунок меня шокировал до глубины души. Я впервые видела это, а Люся, тыча пальцем в рисунок, довольно мычала и хихикала.

В семье дяди Бори подрастал ещё один ребёнок, мальчик, которому не было года. Вроде бы нормальный, но ещё маленький. Дома его не оставляли, видимо, из опасения, что Люся может причинить ему какой-нибудь вред. Тётя Валя, уходя из дома утром, уносила его с собой.

В присутствии неприветливой бабки мне было неуютно и одиноко. Меня сильно тянуло домой. Временами приезжала мама, один раз приехала моя бабушка, привезла любимое моё лакомство – зелёные стручки гороха из нашего огорода. Я знала от моей бабушки, что в городе живёт её родной брат Степан Пименович Густоев, у которого она остановилась погостить, и в один из дней она взяла меня с собой. Я знала, что дед Степан приехал в Миасс жить из Вознесенки, работал многие годы в старательской артели на местных приисках, обзавёлся собственным домом и осел здесь навсегда. Дом был разделён на две половины, и во второй половине проживала его взрослая дочь Шура со своей семьёй.

Интересно было наблюдать за дедом Степаном и моей бабушкой. Дед был на десять лет старше, и бабушка называла его по имени Степан, очень редко Стёпка. А дед мою бабушку называл ласково Аннушка или Анютка, как старший брат младшую сестру. Пока моя бабка общалась по-родственному со своими близкими, я отчаянно скучала. Потом, помню, моя бабка и жена деда Степана Анна Ивановна пошли погулять, я увязалась с ними, чтобы не сидеть дома. У кинотеатра «Энергия» я увидела афишу кинофильма и запросилась в кино. Бабка уже хотела купить мне билет на дневной сеанс, и пока я буду смотреть фильм, они с Анной Ивановной посидят в скверике и вдоволь наболтаются. Но Анна Ивановна воспротивилась моему желанию. Сказала:

– Да ты что, Аннушка! Как можно девчонку одну отпустить в кино? Я недавно пошла с внучкой сюда, а у меня её враз какие-то парни удёрнули! Стоят за кассой и зубы скалят.

Ну а затем бабушка вернула меня в дом Пермяковых. В чужой семье я жила тихо, ничем не проявляя себя, а внутри бурлили чувства, и не было покоя. К счастью, не все моменты наводили на меня уныние и вызывали отрицательные эмоции. Иногда приходил молодой парень по имени Арнольд, внук сердитой бабки и двоюродный брат Бориса Фёдоровича. Позднее моя мама рассказывала, что при рождении ему дали другое имя – Адольф. Никакой он не был немец, просто в 20–30-е годы была такая мода – называть детей необычными именами. И это ещё что – Адольф! Девчонок называли Революциями, Электростанциями, мальчишек – Владленами (в честь Ленина) или Джонридами (в честь американского писателя Джона Рида, написавшего очерк о нашей революции «10 дней, которые потрясли мир»). Да вот и меня, родившуюся в день рождения Сталина, могли назвать Стали´ной, поддайся моя мама этой моде.

Когда в Германии к власти пришёл Адольф Гитлер, и в воздухе запахло войной, Адольфу Пермякову надо было идти в школу. Родители, понимая, что сына затравят и ученики, и учителя, уговорили знакомую работницу ЗАГСа переписать его свидетельство о рождении, исправив в нём имя Адольф на Арнольд.

И этот вот Арнольд значительно скрасил мою тоску в чужом доме. Он приходил и, не обращая внимания на ворчание бабушки, заводил патефон, и для меня наступал праздник. Звучали не слыханные мною романсы Вертинского, Козина, Петра Лещенко, Вяльцевой. Они давно уже нигде не звучали, словно были под запретом, как неугодные Советской власти. Надо сказать, эстетика Вертинского мне была тогда чужда – я его не воспринимала. Больше других нравился сладкозвучный Вадим Козин. Особенно вот это из романса:

Осень. Прозрачное утро.

Небо, как будто в тумане…

Плакать хотелось от нахлынувших чувств! И не знала я, что любимый всей страной певец в это время жил в Магадане, что в 1944 году он был сослан по официальному обвинению за отказ петь о Сталине и партии. Но были и другие слухи: Козин не был женат, слишком любил мальчиков, говоря современным языком, был гомосеком, а в то пуританское время такой порок уголовно преследовался властями. Но хорошо, что эти слухи не коснулись моей чистой девичьей души. Да и, повзрослев, я думала: ну какой он гомосек, когда так ласково поёт: «Любка, Любушка, Любушка-голубушка». Казалось, что сам певец тает от нежности к ней? Да если и был он геем или кем, но после него остались прекрасные романсы и песни. О человеке надо судить по его делам и тому хорошему, что он оставил после себя людям. А в наше время частенько, говоря о знаменитостях, вытаскивают на свет всё самое грязненькое и порочное о них. Даже Пётр Ильич Чайковский не избежал этих порочящих слухов. Для чего? Чтобы унизить его, поставить на одну доску вместе с нами? Но и нам-то зачем становиться грязненькими? А не лучше ли, наоборот, возноситься в душевной чистоте?

Наш гениальный поэт Пушкин в стихотворении «Герой» сказал: «Тьмы низких истин мне дороже нас возвышающий обман». Искусство – это «возвышающий обман», и этим искусство нам необходимо в противовес «низким истинам» повседневной жизни.

…Наконец, срок моего лечения закончился, за мной приехала мама, и я без сожаления покинула приютивший меня дом. Очень хотелось домой.

Мои родители, особенно папка, как-то написал мне покаянное письмо, что они вовремя не приняли мер для моего лечения, что они чуть ли не виноваты в моей прогрессирующей с возрастом глухоте. Но ведь это неправда, что они виноваты! При том уровне медицины на Урале они делали всё возможное, чтобы я не осталась на всю жизнь совсем глухой. Вот и вторая моя поездка в Миасс осенью 1952 года была связана с лечением моих ушей. На этот раз мы с папкой приехали в посёлок Октябрьский в центральной части города вместе с автозаводом. Здесь, на улице Уральской, 52, почти у подножия Ильменского хребта, жила семья дяди Фёдора. Я с радостью согласилась на время лечения пожить у них. Они – свои, не чужие, а главное, я могла подольше находиться в обществе двоюродной сестры Гальки, с которой мы расстались в Верхних Карасях, а потом редко виделись во время её приездов на Ленинск к нам в гости. Переночевав в доме дяди Фёдора, мы с папкой отправились на другой день в поликлинику на улице Пушкина к доктору Семёну Григорьевичу Блоху, специалисту по лор-болезням, и о нём ходила молва, что он работал в кремлёвской больнице в Москве и в Миасс попал чуть ли не вследствие репрессий врачей, но потом в официальной его биографии я прочитала другое:

«Родился в Варшаве в 1898 г. Окончил Белорусский государственный университет (1926) г. Работал в клиниках Москвы, Ленинграда и Минска. В 1939–1940 гг. участвовал в войне с Финляндией в качестве врача полевого госпиталя, затем – в Великой отечественной войне. В 1943 году был демобилизован по болезни, приехал в Миасс с семьёй и стал работать отоларингологом вначале в медсанчасти автозавода, потом в новой поликлинике».

И всё-таки у меня сложилось впечатление, что в его биографии многое не договаривалось. Может быть, может быть. Я не биограф этого замечательного доктора, я хочу только на страницах моей книги воздать ему должное от своего имени. Я ему благодарна! Он, хоть и не восстановил мой слух, потому что болезнь была запущена, потому что были разрушены барабанные перепонки, но сделал всё возможное, чтобы затормозить хронический воспалительный процесс.

При любом походе к врачу малость трусишь, и в данном случае, надо понимать, я не испытывала особой радости, заходя в кабинет. Доктор внимательно глянул на меня, без всяких сюсюканий, серьёзно спросил, как меня зовут, хотя конечно же он знал моё имя, и вдруг задал неожиданный вопрос:

– Боишься меня, Люся?

– Не-ет! – мотнула отрицательно головой.

– Вот и хорошо, что не боишься. Ну давай, заглянем в твои ушки-на-макушке.

Никакой проволочкой с лекарствами он не лез, ничего неприятного в его осмотре не было, и я приободрилась. Но оказалось, рано. Доктор попросил открыть пошире рот. Я открыла. Он сказал:

– Сейчас я полезу тебе в рот пальцем. Кусаться не будешь? Потерпи, девочка! Так надо.

Он встал, пошёл к раковине и долго мыл руки. Я напряглась. Пальцы мне его не нравились: толстые, в тёмных коротких волосках. Фу!

А он, подойдя ко мне, одной рукой чуть запрокинул мне голову и решительно ввёл свой указательный палец в мою глотку. Я задохнулась от отвращения и ужаса.

Когда он закончил осмотр, снова вымыл руки, сел напротив меня, одобрительно сказал:

– Ну, ты молодец, Люся! Не откусила мне палец. Другие откусывали, приходилось палец обратно пришивать.

И так убедительно говорил, что я готова была поверить и про себя думала, что я действительно молодец.

Доктор позвал моего папку, который ждал меня в коридоре. Сказал ему:

– Девочке надо удалить гланды, но сначала мы её подлечим. Недели две пусть походит на процедуры. Согласны?

И такая решимость от доктора исходила, что иначе нельзя. Папка согласился.

Когда мы шли домой к дяде Фёдору, я заволновалась:

– Папка! А как же школа? Я ведь отстану.

И папка придумал:

– А давай, зайдём сейчас к директору школы, может, разрешит походить в шестой класс, будешь сидеть на уроках, брать задания на дом. Давай зайдём?

Нам повезло: директор Семён Матвеевич Артемьев был на месте.

«Надо же! Второй Семён за один день. И доктор – Семён. И директор школы – Семён», – подумалось мне.

И этот Семён показался мне таким же уверенным и решительным. На просьбу папки добродушно-грубовато сказал:

– Да пусть ходит в любой А, Б, В, Г шестой, в какой ей самой захочется.

И не стал уточнять, в какой класс я пойду. Дома я спросила у сестрёнки, в каком классе она учится, и решила ходить в школу вместе с нею. Так мне легче будет освоиться среди ребят.

Сразу скажу, что толку от этих посещений было мало. От стеснительности я села «на Камчатке», никого не предупредив о своём плохом слухе, и почти ничего не понимала, что объяснял учитель на уроке. А дома, садясь за уроки вместе с Галькой, быстро попадала под её влияние. Мы начинали о чём-нибудь болтать и забывали про уроки. Мне-то что? Меня назавтра никто не будет спрашивать на уроках. А у Гальки были нелады с учёбой: приехав из Верхних Карасей, она скатилась на тройки-двойки…

В поликлинику я продолжала ходить. Процедуры чаще всего проводила медсестра. Доктор время от времени смотрел мои уши и однажды сказал, что надо сделать промывание каким-то маслом. Я испугалась, что будет больно, но ничего неприятного в этой процедуре не было. Просто в большой шприц доктор вобрал подогретое масло и стал его закачивать сначала в одно ухо, потом в другое, а я по его приказу ниже уха держала фарфоровую изогнутую посудинку, чтобы вытекающее из уха масло попадало в неё, а не на мою одежду.

Я не знала тогда, что доктор Блох перенёс два инфаркта и сердечная болезнь донимала его. Во время моего осмотра он иногда говорил: «Посиди, девочка!», и уходил, ложился на топчан за ширмой, а медсестра Надя шла к нему с какими-то каплями.

Операцию по удалению гланд делал не он, а его сотрудник в заводской больнице. Странно, что меня даже не госпитализировали. Мы пришли в больницу, папка остался в коридоре ждать меня, а я вошла в кабинет. Меня усадили на стул, руки завели за спину и привязали их к спинке стула. За спиной встала медсестра, а хирург сидел передо мной. Чтобы я не закрывала рот, вставили металлический фиксатор. Никаких анестезирующих уколов мне не делали. Возможно, только опрыскали глотку эфиром, как это и сейчас делается, например, в гастроскопии. Разумеется, было страшно и больно, противен был хрустящий звук выстригаемых кривыми ножницами аденоидов. Совсем невмоготу стало, когда обильная моя кровь залила дыхательные пути, я стала задыхаться, кашлять, но и тут видела, что забрызгала кровью лицо и халат хирурга, и мне даже было неловко за себя. Медсестра гладила меня по голове, утешительно говорила, что осталось ещё немного потерпеть. Один раз она выскочила в коридор, потом я узнала – бегала успокаивать папку. Он ходил по коридору бедный и бледный, с трясущимися губами. Меня он не слышал, но из соседней операционной до него доносился страшный мужской крик. И когда впоследствии Блох предложил сделать санирующую операцию в моих ушах, он наотрез отказался, хотя, возможно, мне спасли бы слух. Блох многим больным вернул слух, имел 10 печатных трудов и был крупным специалистом, но техника проведения операций была на таком вот уровне. Опытность хирурга не устраняла боль, а общий наркоз на операциях вблизи мозга не проводился.

Когда наша семья жила в Миассе, я регулярно ходила к Блоху на приём, и он назначал мне поддерживающие процедуры с антибиотиками. И каждый раз давал такое напутствие:

– Девочка! Никаким врачам не давай лазить тебе в уши, в случае заболевания обращайся только ко мне! Тебе категорически нельзя, чтобы вода попадала в уши. Нельзя нырять в воду, при мытье головы в бане закрывай уши ваткой.

В марте 1956 года третий инфаркт унёс его жизнь. Было ему всего 58 лет. Хоронил весь город, и даже приехали из других мест.

И когда через годы я переехала жить в Москву и в разные периоды обращалась к лор-врачам, меня спрашивали, кто так грамотно лечил мои уши: всё зарубцевалось и высушилось. Но – увы – барабанные перепонки разрушены. Как-то я прочитала в газете, что для восстановления слуха в моём случае можно вставить пластмассовые имплантанты, и я обратилась к крупному специалисту в Первой градской клинике в Москве, – запамятовала фамилию докторши – которая проводит подобные операции. Профессорша, заглянув в мои уши, саркастически заметила:

– А если в газете напишут, чтобы заменили вам голову, вы тоже согласитесь? Вам прежде надо сделать обширную санацию и пластику внутреннего уха, поскольку не к чему прикреплять перепонку – у вас так всё разрушено, что «мозг через ухо видно». На пластику уйдёт не меньше полугода. Любая операция в ухе – это большой риск для мозга. Слух у вас не потерян полностью и позволяет работать без инвалидности, так что не морочьте себе голову и живите спокойно.

И я жила. А теперь вот пользуюсь слуховым аппаратом…

Бывая в Миассе, приезжаю на старое кладбище у Свято-Троицкой церкви, прохожу по центральной дорожке к могиле доктора, лечившего мои уши, кланяюсь и мысленно говорю: «Спасибо, доктор!»