После дома № 1 в Верхних Карасях и дома № 2 на Ленинске, я считаю, дом в Миассе третьим в моей сознательной жизни, а период жизни очень важным в моём дальнейшем становлении и самоутверждении. Есть песня «Родительский дом». В ней такие слова:

«Родительский дом – начало начал. Ты в жизни моей надёжный причал». Эти слова обо всех трёх домах нашей семьи. Все три дома очень значимы в моей судьбе.

Да уж! При нашем переселении в город была заметна явная деградация жилищных условий нашей семьи. Единственное преимущество дома: он оказался в центральном районе нового города. И школа, в которой нам предстояло учиться, была совсем рядом – в минутах ходьбы.

Покопавшись в моём домашнем архиве, я нашла «исторические» сведения об этом доме. Участок, на котором стоит дом, был отведён в 1946 – отметим, в послевоенном году – некоему Е. И. Жилину из земель Октябрьского посёлка по ул. Пушкина, квартал 15 для последующей застройки. Ну и что было построено? Разумеется, построен дом деревенского вида, а ещё дровник для печного отопления дома, а ещё… конюшня. Значит, и лошадка здесь проживала какое-то время. Затем участок перешёл во владение М. Г. Лазунина На плане участка отмечен, кроме дома и надворных построек, огород. Справа и слева от участка обозначаны домовладения Гутора Е. и Киселёва Н. И в таком виде этот участок достался нашей семье при оформлении договора продажи Лазуниным 2 апреля 1953 года. Причём за неграмотного Лазунина в договоре стоит подпись его доверенного лица К. М. Яковцева. Обо всём этом я узнала из нотариально оформленных документов. И покупатель – мой отец Кузьмин Андрей Алексеевич – купил не только дом с огородом, но и право дальнейшей застройки участка.

Прежним хозяевам, пожилой паре, места, как видно, хватало. Но у нас семья в семь человек, и мы, дети, кроме младшего семилетнего Гены, уже большие.

Стиснутый с двух боков соседними участками, домик смотрел двумя окнами на улицу. Напротив дома – обычная деревенская и ничем не мощённая дорога, по ту сторону дороги стоят такие же дома соседей. Перед домом палисадничек и калитка в небольшой дворик. Фактически палисадник – это часть огорода. Цветы, разводимые обычно в палисадниках, здесь росли плохо. В нём тенисто – дом загораживал свет; по утрам и большую часть дня солнце светило со стороны Ильменского хребта в тыл домика. За домом – типичный деревенский огород, где можно сажать картошку, огородную зелень и овощи. В последующие годы по периметру огорода высадили кусты вишен, а в центре два куста чёрной и красной смородины. Попробовали посадить рядом с уборной яблоню, но в одну из морозных зим она погибла. И вид из огорода был замечательный: на Ильменский хребет и главную его гору Ильмен-тау (высота 704 метра над уровнем моря). С 1956 года на горе начали строить телевышку, сигналы на которую шли поначалу из Свердловского телецентра, но качество передач было никакое. В 1959 году с пуском Челябинского телевизионного центра передачи пошли непосредственно из Челябинска, однако в некоторые районы города из-за гор сигналы не попадали, и только в 1977 году, когда на горе Ильмен-тау выстроили телевышку высотой в 90 метров, увеличилось число каналов телевидения, и можно было регулярно смотреть московские телепередачи. Но всё это появилось уже без нас, детей – мы разъехались из родительского дома. Сейчас вот внуки удивляются: «Вы! Жили без телевизора? Какая дикость!» Дикости не было, потому что мы много читали книг. Не было и компьютеров – ну и что? Мы даже не знали, что это такое.

Увы, дом надо было срочно приспосабливать для нашей семьи. В огороде не имелось даже обычной будки – уборной. Старики как-то обходились без неё. И наш папка затеял первую и самую срочную стройку именно с возведения уборной в огороде.

И вот дом. Довольно вместительные сени. Даже и не сени, а целых два чулана, невыразимо заполненные прежними хозяевами разным хламом и мусором. Прежние хозяева, видимо, готовились к новой мировой войне, потому что мы нашли в чуланах множество мешков с прогнившими сухарями. А эти сухари в свою очередь были приманкой для мышей – их развелось великое множество. И не только мышей, но и крыс в погребе. Всю эту хвостатую нечисть не брала никакая отрава. Зато взятые нами в дом кошки дохли или сбегали то ли от крыс, то ли от отравы. Пришлось завести мышеловки.

Наш Герка объявил крысам войну. Через год-другой вывел их химическими и электрическими способами. Например, обнаружив крысиный ход из погреба в комнату, он разместил у норы два оголённых электрических провода на небольшом расстоянии концов, а провода на ночь подключал к розетке. Крысы по привычке пытались проникнуть в комнату через лаз, при этом замыкали электрическую цепь, касаясь своими боками проводов, находящихся под напряжением. Следовал электрический разряд, и вскоре крысы навсегда ушли из дома. Говорят, крысы умные животные и могут передавать информацию сородичам. Конечно, Геркин способ представлял определённую опасность и для нас, и в смысле пожарной безопасности, ведь при замыкании цепи происходило искрение, однако другие способы борьбы с крысами (отравленные приманки) оказались малодейственными.

Собственно жилое помещение состояло из маленькой – «в три шага в длину» кухоньки и комнаты. Примерно так же было и на Ленинске, но там хоть была ещё одна отгороженная маленькая комнатка между кухней и комнатой. Ну и как же нам всем семейством размещаться в таких «хоромах»? У окон на улицу в простенке привычно встал стол. Слева от него комод с радиоприемником «Урал». Справа – мамина швейная машинка «Зингер» и сундук. Примыкая к боковым стенам, с обеих сторон стояли привезённая с Ленинска родительская кровать с никелированными шишечками и железная койка для меня. Маленького Генку спать укладывали на сундук в головах родительской кровати, но и Генка, который с осени должен был пойти в первый класс, для сундука уже был велик, ему подставляли на ночь стулья. Ребята – Герка и Женька – ложились спать на пол, между родительской кроватью и моей койкой. Бывало, вставая утром в потёмках и спросонок, я наступала на Женькин живот. А бедная наша бабка поначалу устраивалась на кухне на полу, левее порога входной двери. Потом папка соорудил ей временные полати в углу рядом с печкой. У бабки был застарелый хронический бронхит, ночью ей надо было вставать, вернее, слезать с полатей. Кстати, из-за надсадного ночного кашля она отказывалась спать в общей комнате: не хотела мешать спать остальным.

В общем, надо было срочно строиться, возводить ещё одну комнату, но власти не давали разрешения делать пристройки к дому. Дома соседей стояли почти впритык к нашему дому: пожарники против дополнительной застройки. Тогда папка решил приспособить один из чуланов под жилую комнату, а для этого нужна была дополнительная печка. Разрешение на переделку чулана без изменения общей площади под домом нам дали. И в летнее время закипела стройка. Работа нашлась для всех. Одни большие сени оставили, как есть. От них отгородили досками холодный чулан для вещей и полок для книг. Папка провёл туда электрическое освещение. Из больших сеней через обитые утеплителем двери попадали в крошечную прихожую. Крошечную – так получилось, потому что сложили печку-очаг (сам папка сложил!) для обогрева прихожей и остального помещения второго чулана. От прихожей отгорожена деревянной стенкой не столько комнатка, а малюсенькая спаленка – там размещались только кровать для бабушки и тумбочка. Другая мебель туда не входила. На улицу было прорублено миниатюрное, подслеповатое окошечко, через которое из огорода попадал скудный свет. Попасть в «бабкину комнату» можно непосредственно из прихожей через дверной проём – дверей решили не навешивать, чтобы бабка в своём закутке не задохнулась.

На свободное место на кухне, между печкой и стеной, поставили шкаф для верхней одежды. Этот шкаф мама называла гардеробом. И тут же на стене прибита полка с крючками для бытовой сезонной одежды и головных уборов.

Самая капитальная стройка была затеяна для устройства комнаты, предназначенной старшим братьям. Комнату «выкроили» из чулана, перекрыли потолком, настелили пол, прорубили окно в огород, навесили фанерные лёгкие двери. И начали штукатурить стены комнаты всей семьёй. Во дворе голыми ногами бабка месила в корыте глину – её насыпали в корыто ребята и подтаскивали воду в вёдрах, а между этими занятиями старшие братья пилили доски на козлах по папкиной отметке, то есть нужной длины. Генку сажали на доску, чтобы она «под пилой не вертелась». Мне поручили приколачивать маленькими гвоздиками дранку на стену комнаты. Папка показал, как это делать. Я, правда, вначале попадала молотком по пальцам, но быстро научилась. Да и маленькие гвоздочки мне было сподручнее держать в своих тоненьких пальчиках, и молоточек был лёгонький. Этот опыт пригодился мне потом в студенческие годы, когда на целине нам, девчонкам, дали задание отштукатурить весовую комнату на току.

Ну и мама на мою дранку нанесла сырую штукатурку, а после хорошей просушки побелила стены, затем окрасила масляной светло-коричневой краской пол и голубой краской – косяки, рамы и двери. В этой комнате у стен встали две кровати для Геры и Жени, а у окна небольшой стол. И конечно же, мама постаралась украсить всё наше жилище своими вышитыми и строчёными шторами и занавесками. И жить стало можно.

Но в ближайшую весну у дома выявился один недостаток: угловые венцы дома от времени прогнили, дом стал кривиться, и стены могли рухнуть. Папка решил укрепить все наружные стены. Для этого весь дом обнёс крепким брусом, оставив между стеной и опалубкой небольшое пространство. Потом выписал с бетонного завода машину бетона и заполнил им это пространство. Сделал новую завалинку вокруг дома. Снаружи дом побелили, наличники окон и рамы покрасили в голубой цвет – и дом стал смотреться с улицы нарядно и весело.

Через какое-то время папка во дворе устроил верстак и навес для разных поделочных работ, под навесом небольшая поленница берёзовых дров, в огороде у двух стен дома большие поленницы для отопления дома; дрова папка выписывал из леспромхоза загодя, с учётом долгой уральской зимы. Под окном ребячьей комнаты устроили лежанку, ибо солнце приходило в огород, и почти целый день можно было в летнее время читать-загорать. На лежанку и во двор провели электрическое освещение. И стали мы жить-поживать. Добра не нажили, но родители, приходя с работы, имели удобный кров и тёплый угол; бабка привычно хлопотала по хозяйству, варила и жарила на плите и в печке; мы, дети, нормально учились и окончили школу, после чего все разлетелись кто куда. А когда мы обзавелись собственными семьями, в этом доме успели побывать в гостях и все наши дети, кроме младшего Игорька, и около дедушки с бабушкой их внуки получили свою долю тепла и любви.

Наш дом стоял по адресу улица Пушкина, 65. Потом её переименовали в улицу Романенко в честь борца за Советскую власть в Миассе и зарубленного белыми в 1918 году. Переименование потребовалось, потому что в городе оказалось три улицы Пушкина, и во избежание почтовой путаницы надо было оставить одну. Я очень хотела, чтобы именно моя улица, на которой я живу, носила имя любимого поэта. Пусть переименовывают другие улицы, но и против борца за Советскую власть я ничего не имела против, да и кто меня будет спрашивать?

Улица вела прямиком в городской парк, в котором росли с самого его основания вековые сосны – другой растительности там не было. В центре парка была устроена танцевальная площадка, на которую в летнее время ходила на танцы вся молодёжь и танцевала под духовой оркестр. И я, многогрешная, бегала туда потанцевать, покадриться в старших классах, а то и с кем поцеловаться в более «взрослое», студенческое время, приезжая домой на каникулы.

И запомнился наш первый семейный выход на проспект имени Сталина. Памятник Сталину и название проспекта убрали не сразу после смерти вождя. Мы приехали в Миасс летом 1953 года.

В то время, когда отсутствовало телевидение и по вечерам дома делать было нечего, при хорошей погоде редко кто оставался дома. Старенькие деды и бабки, конечно, не гуляли и в погожие деньки усаживались перед домом на лавочках, обсуждали здешние новости и всех соседей.

А на проспект шли по вечерам и взрослые, потом они уходили домой, молодёжь оставалась и могла развлекаться до самой глубокой ночи.

В один из летних вечеров, вскоре после нашего приезда в Миасс, родители принарядились и позвали всех нас на проспект. Глядя на них, я тоже приоделась в своё любимое синее шерстяное платье, а чтобы выглядеть по-городскому, на голову надела соломенную шляпу с полями. На Ленинске я её не носила, она мне только мешала в моих уличных играх. Старшие братья, нагладив свои брюки-клёши, наведя на них прямые «стрелки», пошли с нами, но вскоре откололись, сознавая свою взрослость – не дети, мол. А я шла вместе с маленьким Генкой, который раздражал меня «глупыми» вопросами. Дивясь на большие, с его точки зрения, двухэтажные здания по сторонам проспекта, он спрашивал меня:

– А Москва больше Миасса или меньше? А в Москве такие же дома, как в Миассе?

Я шла, строя из себя городскую барышню, и как бы поправляя шляпу на голове, часто прикасалась рукой к полям шляпы, на самом деле стараясь привлечь к своей особе внимание гуляющих: вот, мол, я какая симпатичная, городская барышня!

Проспект тянулся до самого автозавода. Помнится, ещё не отменён был заводской гудок, который созывал рабочих и работниц автозавода. Они шли по центральному проспекту на работу, а вечером возвращались по домам.

И мне нравился город, в котором мне предстояло жить.