Превращение ребёнка-девочки в девушку, потом в женщину происходило по своим биологическим законам. Многое в этом росте было для меня непонятным и смутным. К тому же физическое созревание моё было брошено на самотёк. Некоторые ответы я находила в книгах, но книжная жизнь часто казалась далёкой от меня, а мне надо было решать повседневные проблемы применительно к себе. Окружающий мир людей был грубым, а мне хотелось чистоты. Вот, например, любовь. Какая она, любовь? Как в кино показывают? Самые близкие люди – отец и мать – не давали возможности увидеть эту чистоту отношений, хотя между ними, безусловно, существовала семейная привязанность. Родители были придавлены трудной реальностью и вечной заботой прокормить семью. Да и вообще любовь в жизни и любовь по книгам и кино сильно отличались. И всё-таки созревающее женское естество развивало потребность любви, а раз была потребность, то неизменно должен был появиться ОН – тот, который и мог дать эту любовь. Но как же разглядеть, что это именно ОН? Как не ошибиться в своём выборе? Я училась жить… Я училась любить…

Летом 1952 года никакого Ромео я ещё не ждала, а он взял да появился! Вместе с нашим Женькой он учился в седьмом классе и звали его Колька Баранник!

Отца у него не было. На Урале Колька появился, вероятно, в войну, эвакуируясь с матерью и другими родственниками откуда-то с Украины. Он рассказывал однажды мне, как его, четырёхлетнего, немец стащил с забора и как он, ударив немца кулачком по носу, убежал от него. Мать и тётка были у него учительницами. Мать, вероятно (точно не знаю), обзавелась другой семьёй, я её однажды мельком видела: крупная, черноволосая и красивая женщина. Молоденькая тётушка его (Коля звал её тетей Настей) – та самая, которая преподавала нам в пятом и шестом классе географию. С племянником её роднили одинаковые карие глаза.

Колька жил как будто сам по себе и вне семьи. Учился он в школе на Ленинске неважно, но не потому, что был неспособным, а просто отстал от школьной программы – видимо, в каких-то младших классах из-за трудных послевоенных лет вообще не учился. Не отличался многословием, но писал довольно грамотно. По крайней мере, вопиющих ошибок в письмах, которые я от него получала в разные периоды времени, я не встречала.

Он был хорошо сложен, спортивен и ловок. Рано стал нравиться девицам, и он действительно был красивым по-мужски: тёмные густые волосы, бархатно-карие глаза, сильные руки. Но поначалу я его просто в упор не видела, поглощённая своими делами. Сама-то я была худосочная пигалица 12 лет, окончившая пятый класс и вернувшаяся в родительский дом из пионерского лагеря. Соскучившись, мы с Люсей Чегодарь наперебой делились новостями, резвились на улице, бегали на «диван». Из Миасса приехала моя двоюродная сестрёнка Галька погостить – их семья давно уже жила в городе Миассе. Дядя Фёдор работал на автозаводе, брат Васька учился в ремесленном училище, а Галька, в данный момент бывшая на каникулах, была отпущена к нам. Я с удивлением видела, что Галька здорово изменилась; из бедовой, озорной девчонки превратилась почти в скромницу, старалась выглядеть по-городскому и разговаривала, особенно с мальчишками, как-то жеманно. Забравшись на сеновал, мы доверяли друг другу разные девичьи секреты, но у меня этих секретов было меньше – никаких там мальчиков, одна учёба на уме, а вот сестрёнка что-то такое уже рассказывала – будто бы в неё влюблён какой-то мальчик. Или она в него? Ну надо же!

И нас смущали парни, которые приходили иногда к моим старшим братьям. Они казались уже не мальчишками, а молодыми людьми. Герка перешёл в девятый класс, вытянулся вверх, грудная клетка у него раздалась, руки стали мускулистыми. Женька сильно отставал пока в росте, но тоже менялся. И развлечения у них отличались. Они бегали играть в волейбол, развивали силу, крутили «солнце» на турнике, подтягивались на руках, а однажды откуда-то приволокли чугунные гири, и всей своей ребячьей кодлой тренировались во дворе и соревновались, кто сколько раз поднимет над головой гири. То и дело звучали загустевшие их голоса и смех. Бабка говорила при этом: «И ржут, и ржут, как жеребцы!» И к бабкиному неудовольствию, бросая гири оземь, они весь двор превратили в сплошные вмятины.

Этим летом случилось одно повальное сумасшествие среди жителей Ленинска, которому подверглись и взрослые, но ребят оно коснулось больше. В клубе началась демонстрация американского кинофильма «Тарзан». Это было что-то! За билетами становились с ночи, ребята ходили по нескольку раз, им ничего не стоило при отсутствии билетов прорваться в кинозал «на протыр» и потом разбежаться, спрятаться под стульями, за занавесом, где попало – никакая билетёрша не догонит и не найдёт.

Чем притягивал этот фильм? Невиданной нами экзотикой тропического леса, фантастическим сюжетом, захватывающими приключениями с участием зверей. Такого мы ещё никогда в кино не видели! А гортанный крик Тарзана? А потешные ужимки обезьяны Читы?

И вот начались игры «в Тарзана». Герка подвесил к потолку сарая толстую витую верёвку и, оголившись до пояса, издавая вопли Тарзана, летал от стены к стене. И ведь похож! – казалось мне. Восхищённая, я стояла тут же, стараясь не оказаться на пути стремительно летящего по воздуху Герки, а он достал-таки меня: подхватил под мышки, и я понеслась вместе с ним. Испугалась, конечно, заверещала, но попривыкнув, вообразила себя красавицей Джейн и возгордилась своей ролью. И долгое время стены сарая сокрушались от толчков Геркиных ног, а бабка, ругаясь, пыталась выгнать нас из сарая: корова, мол, пришла с выпаса, зайти в стайку боится, а вы всё «базлаете», пугаете её, молоко вот перестанет давать!

Я уж не знаю, где меня присмотрел Колька. Вероятно, тут же в нашем дворе, бывая у нас. В то лето родители с нами не жили, у них поменялось место работы, и они уехали в Михеевку, и об этом я ещё расскажу. Вот и в пионерский лагерь мама отправила меня не случайно. А дома мы жили под присмотром бабки, но она, занятая хозяйством, не больно и смотрела за нами. Сыты – и ладно, а дальше делайте, что хотите. Ребята, бывало, в летнюю пору загуливали на всю ночь. Я тоже могла уйти ночевать к Люсе напротив нашего дома. Сказала бабке, что я ушла к подружке, и она не волновалась. В деревне негде потеряться. А Герка, чтобы по ночам не будить бабку, провертел в дверях сеней рядом с задвижкой дырку, в которую можно было вставить изогнутый буквой «Г» металлический прут и с его помощью отодвинуть изнутри задвижку. Научил пользоваться этой отмычкой и меня, но, впрочем, в то время я ещё не гуляла по ночам.

И вот однажды летним днём я была дома одна, сидела в лёгком сарафанчике, но в валеночках на босу ногу (домашних тапочек у нас не водилось, на ногах обычно были шерстяные плотной вязки носки) и увлечённо рисовала цветными карандашами очередной «пейзаж». Хорошо помню, что дверь сеней была закрыта изнутри на задвижку. Я плоховато слышала, и бабка велела мне закрываться: мало ли кто зайдёт в её отсутствие; например, нищий какой, а я не услышу. И в данный момент я тоже не услышала, но увидела, что внезапно передо мной возник Колька Баранник. Оправившись от неожиданного испуга, я спокойно спросила его: ты, мол, к Герке с Женькой пришёл, так их дома нет. Я как-то и не подумала о том, что Колька зашёл в дом, воспользовавшись Геркиным приспособлением, и открыл дверь. И не сразу сообразила, что у него была какая-то другая цель. Причём, обычно он неробкий, тут стоял смущённый, переступал с ноги на ноги и молчал. На меня накатил испуг от необычности: что ему от меня надо и почему он молчит? И наконец, сдавленным голосом он пробормотал:

– Люся! Я давно хотел тебе сказать, что ты мне нравишься, и я тебя…

Но я не дала ему договорить, вскочила из-за стола, побежала зачем-то на кухню, в смятении схватила веник в углу и стала лихорадочно подметать пол! А Колька ходил следом за мной и что-то говорил и говорил! У меня сердце готово было выскочить из груди, и я не нашла ничего лучшего, как броситься прочь из дома и помчаться через дорогу к Люсе Чегодарь! К счастью, она была тоже одна. Я вбежала и закричала:

– Там Колька! Там Колька!

– Ну что Колька-то? – оборвала она меня.

Когда я пересказала ей всё, она звонко рассмеялась:

– Фу! Напугала меня. Я подумала невесть что. Маленькая ты что ли?

Домой я отказывалась возвращаться. Осталась у Люси до прихода её матери. Елизавета Николаевна спросила:

– Что, девочки, секретничаете? Ну-ну. А тебя, Люся, кажется, бабушка твоя ищет. Несколько раз выходила на улицу и осматривалась.

И я отправилась домой, внутренне боясь встретить поджидающего меня Кольку.

Следствием этого Колькиного визита явилось то, что я чаще стала думать о нём, но по-прежнему категорически избегала его. С одной стороны, прочитанные в книгах истории о любви заставляли возноситься в сладких мечтах о ней, о прекрасном принце или прекрасном юноше, который когда-нибудь полюбит меня. А с другой стороны, вот оно, реальное признание реального мальчишки, повергшее меня в испуг и непонимание, как отнестись мне к такому признанию? Страшно и стыдно отчего-то!

Между тем и, Колька, видимо, перегорев и убоявшись моего отказа, перестал бывать у нас. А осенью начались школьные занятия, учились мы в разные смены: я – в шестом, он – восьмом классе, и я по-прежнему не сталкивалась с ним. Я проводила много времени за приготовлением уроков, редко где вне школы появлялась, и полученное от Колькиного признания потрясение стало мною забываться. В тот период я увлеклась пением. Делаю ли уроки, просто сижу дома за каким-нибудь занятием – пою. И пела не какие-то ура-патриотические песни, о подвигах партизан и комсомольцев, как не так давно, – пела сплошь лирику.

Над широкой рекой опустился сиреневый вечер,

И склонилась заря, догорая в просторах степных,

И речной стороной на свиданье с другой,

Напевая, идёшь мимо окон моих…

Или:

Под окном черёмуха колышется,

Осыпая лепестки свои,

За рекой знакомый голос слышится,

Да поют всю ночку соловьи…

Моя подружка Люся Чегодарь не пела. А на задах нашего дома жила в небольшом домике со своей мамой девочка старше меня по имени Капа (Капитолина). Не помню, что меня с нею свело, но я стала бегать к ней домой – почему-то мамы её почти никогда не было дома. И не помню, чем мы занимались, о чём говорили, но хорошо помню, что пели на два голоса эту сплошь лирику. Пели, пока не уставали. Капа научила меня петь и другие лирические песни – о любви, страданиях – и мне нравилось петь, не особо задумываясь о страданиях и девичьих переживаниях. Песни красивые, мелодичные. Слова замечательные. И Люся Чегодарь, и братья мои не одобряли мою внезапную дружбу с этой девочкой, мол, она научит тебя плохому, что она «гулящая», то есть гуляет с парнями. Ну и что? Мне-то какое дело! Зато как здорово мы поём на два голоса.

По радио звучали многие песни, музыкальная память была у меня хорошая, и я садилась к радиоприёмнику с подготовленной бумагой и карандашом, чтобы списать слова очередной понравившейся мне песни. Однажды передавали инсценировку, кажется, про Александра Матросова, в ней прозвучала песня «Уралочка»: «Моя подружка дальняя, что ёлочка в лесу. Ту ёлочку, Уралочку, забыть я не могу!» Я стала часто напевать незамысловатый мотивчик и простые слова.

Я сильно комплексовала тогда из-за своей внешности. Искала в себе черты, чем я могла бы понравиться, и не находила. Огорчалась: некрасивая я! Но и успокаивала самодовольно: «Зато я хорошо учусь!» Других достоинств в себе я не находила. А Люся рассказывала мне, что в Кольку влюбилась девятиклассница, на наш взгляд, самая красивая девчонка школы. И я, завидуя этой девчонке, злилась уже на Кольку: гад такой и бабник!

Однажды мой братец Женька сказал мне:

– Люсь! Меня Колька просил списать ему слова про Уралочку, а я не знаю слов. Напиши, а?

К просьбам такого рода я относилась серьёзно, кто бы меня ни попросил списать слова, я охотно откликалась. Списала, а Женька не взял у меня листок, сказал: «Сама отдашь». И никакого подвоха в его словах я не почувствовала.

Вскоре случай для передачи листочка представился подходящий: школа организовала всех учеников на сбор сосновых шишек. Нас иной раз посылали то в какой-нибудь колхоз на уборку морковки, то ещё куда-то на субботник или воскресник в порядке шефской помощи, и я относилась к школьным поручениям всегда ответственно.

Нам повезло с погодой. Золотая осень, тепло. Шишки мы заготавливали недалеко от Ленинска, в ближних лесах. Зная, что Колька, по всей вероятности, будет на этом мероприятии, я решила захватить листочек со словами «Уралочки» и передать ему из рук в руки. Неосознанно мне хотелось его видеть. Но я была со своим классом, а он со старшеклассниками. Издалека я наблюдала, как он ловко взбирается на деревья, как девчонки кокетничают с ним – красивый парень! Я было загрустила. Села на пенёчек и затосковала. И вдруг Колька подбежал ко мне и спросил:

– Люся! Тебе Женя передал мою просьбу списать слова «Уралочки»?

– Ага! – кивнула я, смутившись до потери сознания, и протянула ему листок, который прятала в кармане курточки. Он взял листок, благодарно погладил меня по руке, в это время кто-то его позвал, и он убежал.

Ну целое событие! Вечером легла спать и долго перебирала в уме: как Колька подбежал ко мне, как посмотрел на меня, как погладил по руке, потом стала думать, почему именно эта песня понравилась Кольке. Ведь песня-то простоватая, так себе. Вот другая песня из кинофильма «Первая перчатка» была бы в самый раз. Я когда пела её дома, думая о некоем гипотетическом прекрасном юноше, буквально таяла от нахлынувших чувств:

С той поры, как мы увиделись с тобой,

В сердце радость и надежду я ношу,

По-другому и живу я, и дышу

С той поры, как мы увиделись с тобой.

Милый друг, наконец-то мы вместе!

Ты плыви, моя лодка, плыви.

Сердцу хочется ласковой песни

И хорошей, большой любви.

Стала в уме вспоминать слова «Уралочки», и вдруг меня, как током ударило! Слова-то в конце песни какие!

Приду, сыграем свадебку,

По чарке разольём,

И скоро сыну имечко

Придумаем вдвоём!

«Это о чём думает Колька? О какой свадебке и каком сыне? Ужас! Да как ему не стыдно? Да не может быть, чтобы он так обо мне думал! А может, и не обо мне? – вдруг осенило меня. – Ну, конечно, не обо мне!» Я рассердилась и решила: «Не буду больше думать о Кольке, ну его!»

Моя школьная жизнь не давала мне расслабляться, погоня за пятёрками продолжалась. Прибавились новые предметы. Физика противная и нелюбимая, например, а надо и её учить. Люсин родственник, муж её сестры и наш учитель по физике Валентин Владимирович влепил мне за устные ответы на уроке две тройки подряд, я чуть с ума не сошла с расстройства, бегала в нашу баню реветь (публичных слёз я не допускала). Но, видимо, я действительно плохо понимала законы Ньютона; вызубрив правило, в решении задачек путалась, и Валентин Владимирович сам страдал не меньше моего, ставя мне, отличнице, тройку, потому что скоро конец четверти, а я такая тупая и чего доброго контрольную по физике не напишу. Но я поднапряглась, что-то поняла, потренировалась в решении задачек дома и справилась с четвертной контрольной. Пять!

В свободное время я много читала. Брала книги в библиотеке и проглатывала их запоем. Неважно, хорошая книга или плохая, лишь бы про любовь в ней что-то было. Не помню названия одной детской книги, но читала её с особым вниманием. Понравилась в романе девочка моих лет по имени Лена. Она была красива: пепельные вьющиеся волосы и, главное, глаза с пушистыми густыми ресницами. Однажды её увидела актриса Казанцева, тоже красавица, но и она вслух воскликнула: «Ух, ты! Красивая какая!» И я стала с пристрастием рассматривать себя в зеркало, с огорчением отмечала: нет, я некрасивая! Вот если бы мне вьющиеся волосы Эмки Гребельской, да улыбку Гали Груздевой, да глаза Люси Чегодарь – моих подружек, а так я не смотрюсь совсем. Надо сказать, мы все хорошо учились, и педсовет, не знаю зачем, поощрял нас и возносил, как лучших учениц школы. В то время рекорды всяких Стахановых и Ангелиных не сходили со страниц газет. А в газете «Пионерская правда» печатали о лучших пионерах страны, которых посылали в пионерский лагерь «Артек» – вот бы нас послали! Но сейчас думаю, что за достижение – учёба на пятёрки? Рассматриваю одну школьную фотографию: я – в центре со знаменем Совета отряда, Люся Чегодарь, Эмма Гребельская, Галя Груздева, Валя Ухина и Вовка Усов – лучшие ученики школы. Вовка не вписывается в нашу нарядную шеренгу, пристроился впереди, хоть бы надел светлую рубашку, а то встал во всём чёрном да ещё лыбится во время фотографирования. Себя я тоже раскритиковала: стою на тоненьких, кривеньких ножках в валеночках, судорожно вцепилась цыплячьими лапками в древко знамени, правда, лицо у меня такое торжественное. А вот подружки мне понравились, все на крепких ножках, живые такие – хорошо получились, не то что я! Ну когда я вырасту и буду похожа на человека?

И я зачитывалась книжками с героическим содержанием, с красивыми героями. Недалеко от школы был клуб, и я приноровилась после уроков оставаться там, чтобы полистать журналы «Огонёк», посмотреть картинки, почитать заинтересовавшие меня статьи и рассказы. Поскольку мы учились во вторую смену, я не волновалась, что не успею сделать домашние задания; завтра с утра и буду их делать.

Наш клуб притягивал и спортивную молодёжь. В то время было повальное увлечение волейболом, и поскольку перед клубом была настоящая волейбольная площадка с сеткой на столбах, вечером до самой темноты и до наступления зимних холодов раздавались шлепки по мячу и крики болельщиков. Наш Герка тоже пропадал на площадке.

Как-то раз я припозднилась в клубе, вышла, чтобы идти домой, а уже вечерело – осенью темнело рано. Я заволновалась: идти домой через лес два километра страшновато. Я подошла к Герке, стала уговаривать его пойти со мной, но он наотрез отказался: иди, мол, одна, не маленькая и нечего было сидеть так долго в клубе.

Пошла, уговаривая себя ничего не бояться. А как же партизаны, например, жили в лесу? И вообще надо закалять волю и воспитывать в себе смелость! Нарочно, вот, пойду медленнее. Ох, нет! Идти днём по лесу одно, а в сгущающейся темноте – совсем другое. Как-то обостряется слух, даром, что я после детской кори глуховата, слышу все лесные звуки и шорохи. И ведь правда, я услышала шаги за спиной! Скорее, не услышала, а интуитивно почувствовала. Так бывает. Я оглянулась и похолодела: за мной действительно кто-то шёл! Словно заяц, я прыгнула с дороги в сторону, в кусты, попала в неглубокую яму, упала и осторожно выглянула. В яме и в лесу было совсем темно, а дорога в сумерках ещё просматривалась. Я увидела, что на дороге стоит буквально напротив меня и озирается… Колька! Сердце у меня выпрыгивало из груди, я боялась, что он сейчас будет искать меня. Но он, постояв немного, побежал вперёд по дороге. Я подождала, когда он скроется из глаз, выскочила из ямы и помчалась назад к клубу. Герка был ещё там и сидел среди болельщиков на лавочке. Я отозвала его в сторону и стала умолять:

– Гер! Ну пошли домой! Я боюсь!

Нехотя он согласился. Всю дорогу ворчал и сердился на меня:

– Не приставай ко мне никогда! Я тебе не пастух и не нянька!

Наступила зима. Мы с Люсей привычно бегали в школу. По дороге обсуждали школьные дела, но появилась и постоянная тема разговоров о мальчиках, правда, не столько о своих мальчиках, сколько о чужих. Но о Кольке я ей рассказывала, а кому ещё, как не подружке, ставшей свидетельницей начала моего романа? Имя Колька и Коля мне не нравилось, я стала его называть Ник: так получалось романтичнее и красивее. А ещё я писала о нём в письмах моей двоюродной сестрёнке Гальке. О чём ещё писать в письмах, как не о мальчиках? Галька сообщала, что в Миассе ей нравится один парень. Наша переписка с нею о девичьих тайнах навела меня на мысль, что все наши секреты может узнать кто-то из родителей, если письмо попадёт случайно в их руки. Стыд-то какой! Я и Герки с Женькой опасалась, чтобы мои тайны не стали их достоянием. И я придумала зашифровать имя Ника аббревиатурой ПДС. Расшифровывалось это так: «Покоритель Девичьих Сердец». Дело в том, что девчонки продолжали бросать взгляды на видного и спортивного Кольку, и мы порой читали на снегу, когда шли с Люсей в школу, всякие надписи– признания и обличения в адрес Кольки. Например, однажды мы прочитали: «Баранник – символ измены!» Ну, Колька! Ну, бабник! И чего это девчонки вешаются на него? И стал Колька именоваться в моих письмах только так: ПДС. Знал бы это, вот, наверное, возгордился бы парень! Гальке понравилась моя идея – шифровать имена мальчишек. Своего парня в письмах она стала называть эЛэМЧе, что означало: «Любимый Мой Человек».

Ах, молодость наша! Именно в этом тринадцатилетнем возрасте стали заметны наши первые романы. Робкие, наивные, пронизанные трепетной тайной. Но все мы нуждались в посредниках и поверителях. В одиночку справиться со своими чувствами мы не могли. Вот и мой троюродный брат Шурка Бодров сделал меня поверителем своей тайны. Оказывается, он влюбился в мою подружку Галю Груздеву, но очень боялся сказать ей о своих чувствах в открытую, и он решил писать ей письма, которые я должна была передавать. Поскольку он учился в другой школе, то меня он избрал в почтальоны. И я честно передавала его письма, не пытаясь прочесть: чужую тайну я уважала, но Галя мне показала Шуркины письма. Он писал: «Здравствуй, Галя! Мне нравится Овод из книги «Овод». Напиши, нравится ли тебе Овод? И кто тебе ещё нравится?» И ни слова о любви, но Галя между строчками понимала: Шурка в неё влюблён, и спрашивала меня о моём отношении к нему. Я, конечно, расхваливала своего брата: хороший парень!

К Новому году педсовет придумал вывесить портреты отличников на стене в школьном коридоре. Эту весть принесла мне Люся. Я сидела дома: болела. Не поверила ей. Но из школы она принесла записку от классной руководительницы с просьбой срочно сфотографироваться и представить свою фотографию в школу. Как только почувствовала себя лучше, я сбегала к фотографу. Чёрно-белый снимок мне потом не понравился: галстук пионерский из мнущегося штапеля, который я нагладила, под пальто смялся и таким мятым на снимке получился! Но пересняться я не догадалась. Это ведь за деньги, которые надо просить у мамы, а мама всегда давала их нам неохотно. Жили мы трудно, и мама на всём экономила.

Прошло какое-то время, иду в школу, а все встречные ученики мне сообщают: «Люсь! А тебя повесили на стене!» Я ускорила свой шаг, прибежала в школу. Иду по коридору. Действительно: висят наши написанные маслом большие портреты в рядок. Я с огорчением отметила, галстук мой получился опять смятым, как на фотографии, а бантики в волосах вместо голубых – розовые. А так – я похожа. И девчонки – Люся, Эмма, Галя, Валя похожи. Портреты масляными красками написал с фотографий по поручению педсовета наш учитель русского языка Александр Васильевич.

Вот так мы прославились на всю школу. Зря, думаю сейчас. Потому что я стала, по крайней мере про себя, задирать нос: такая я лучшая ученица!

Мой воздыхатель Колька что-то поутих. «Наверное, у него другая девочка», – думала я. И успокаивала себя: «Да ну их, мальчишек! Не нужен мне никто!»

Как-то в один ненастный вечер сидела за уроками дома, подошёл Женька и положил мне на тетрадку письмо … от Кольки. Я вспыхнула, оттолкнула письмо. А Женька требовательно сказал:

– Пиши Кольке ответ!

– Отстань! Ничего я ему писать не буду!

Но письмо взяла, убежала в огород, чтобы там прочесть и чтобы никто из домашних не видел, как я читаю. Письмо написано красными чернилами и было признанием в любви! «Ну что ему надо от меня? Я не знаю, люблю ли я его? Ничего не знаю! Зачем он мучает меня? Ведь я думаю о нём постоянно. Зачем мне это? Не хочу!»

И я не стала писать ответ. Женька вопросительно то и дело поглядывал на меня: прошло две недели, а я молчу. Наконец, не вытерпел, спросил:

– Ты когда Кольке напишешь ответ? Он ждёт ведь!

– Отстань! Не твоё дело!

Во мне всё протестовало. Получалось, что когда от Кольки нет знаков внимания, я вроде влюблена в него. А когда он говорит о любви ко мне, я ненавижу его! «Нет, это не любовь! – решила я. – Так и напишу ему!»

И я написала, как он смеет писать мне о любви, я пионерка и никакую любовь между мальчиком и девочкой не признаю! Отдала письмо Женьке. Иду в школу во вторую смену и вижу: сидит понурый Колька на пеньке возле школы, смотрит на меня, но ничего не говорит. Я гордо дёрнула плечами и прошла мимо. А вечером Женька сердито мне сообщил, что Колька получил сегодня два кола и двойку, убежал с уроков. Я почувствовала, что мне стало жалко Кольку, но что я могла поделать, если нет во мне никакой любви к нему и я не знаю, как себя вести с ним?

И всё же что-то скрытое во мне не давало покоя. «А ведь и, правда, пора мне изведать, какая-такая эта любовь? Может, стоит назначить Кольке свидание?» И я решилась.

2 мая. Пасмурный день, но без дождя. Пахнет весною, её запахи волнуют и будоражат меня. Я написала записку: «Приходи вечером сюда!» и отправилась за околицу к школе-семилетке, где на площадке проходили соревнования по волейболу, а значит, Колька будет там – он не пропускает спортивных состязаний. Пришла, села в сторонке на брёвнышко, стала смотреть. Колька играл так ловко, гасил почти все мячи – ох, как здорово он играет, а я… эх! Я вспомнила, как однажды встала на волейбольную площадку: играл наш класс с параллельным. Позорище! Я не могла принять ни одного мяча, все на меня кричали, а в довершение мяч попал на мои судорожно выставленные пальчики, я почувствовала сильнейшую боль в большом пальце, выбежала с площадки, тряся рукой и морщась от боли. Ко мне подошла учительница, предположила, что у меня вывих, дёрнула за большой палец, отчего я охнула, но боль стала меньше. И теперь, когда затевалась игра в волейбол, меня все гнали с площадки.

…В какой-то момент мяч покатился в мою сторону, и Колька подбежал ко мне. Я протянула ему записку и тут же убежала прочь. Почему-то я была уверена, что Колька непременно придёт. А он и не уходил, ждал меня, ведь часов у нас не было, а вечер во времени растяжим. Остаток дня я провела в лихорадке: иду на свидание! Вспоминая книги, фильмы, где происходили свидания, решила, что мне надо выглядеть взрослой, как девушки выглядят. Тщательно причесала волосы, заплела косы, но не стала их привязывать к вискам ленточками с бантиками – девушки так не делают. Может, волосы вообще распустить по плечам? Нет, так тоже не годится. На ведьму буду похожа! Заплела косы и оставила их в таком виде болтаться на спине. Послюнила пальчики, пригладила бровки. Ну что ещё сделать с собой? Ну, платье – какое есть. Да и курточку придётся надеть: холодно ещё, замёрзну. О! Идея! Надо надеть мамины шёлковые чулки, мои чулки в рубчик больно уж «детсадовские». Мамины чулки оказались мне сильно большими и свободными в ширину, но я их натянула посильнее, а следы подогнула на нужную длину и засунула свои ступни в довольно потрёпанные туфли. Жалко, что туфли на каблуках не могу носить, да их у меня и нет.

Ох, страшно идти, и ноги подкашиваются! Может, Колька забудет и не придёт? Хоть бы не пришёл! Но он меня ждал. Его фигуру около школы вблизи волейбольной площадки я различила в темноте: было уже темно. И что теперь делать? Колька ничего не говорил, и я ему за это была благодарна. Мы просто пошли по дороге не знаю куда, потом углубились в ещё не зазеленевший по-весеннему лесок, потому что дальше дорога шла по Ленинску, а нам было ни к чему, чтобы нас кто-то увидел. Колька попытался взять меня за руку, но я отпрыгнула в сторону и приказала: иди там, по ту сторону дороги!

Так мы и шли. Однако мы оказались в лесу не одни. До нас донёсся звонкий заливистый женский смех, и мы увидели силуэты парня и девушки: они что называется «играли» – девушка вроде убегала, а парень ловил её, и они целовались. Я смутилась и остановилась как вкопанная, а Колька впервые за вечер произнёс:

– Слышишь, кто это? Учительница-ботаничка!

Я вспомнила, что молва приписывала, что она влюблена в Кольку, но промолчала. А Колька всё же решился и взял меня за руку, повёл в сторону от влюблённой парочки. Вскоре миновали Ленинск, вышли на другую сторону от него и углубились в лес.

– Пойдём на Мараскалы?– спросил Колька.

Взошла большая луна, дорогу было хорошо видно. Мараскалы (правильно: Морскалы), это гора и озеро довольно далеко от Ленинска. Я согласилась. И мы шли опять молча. Озеро ночью – как романтично! Не помню, сколько стояли на берегу. Стало холодно, мне захотелось домой.

– Устала, Люся? – спросил Колька.

– Я замёрзла, – пробормотала я. – Пойдём домой!

Вот такое первое моё свидание было. Никаких почти слов не было сказано, но что творилось внутри у нас – одному Богу известно! И ведь запомнилось это свидание на всю жизнь и даже число, когда оно произошло, помню! А внешне в нашей жизни ничего не изменилось. Я заканчивала учебный год. Женька сообщил мне, что Колька решил подавать документы в Горный техникум в Карабаше, дома у него не всё хорошо. Но и у нас в семье предстояли крупные перемены: мы уезжали жить в Миасс! Родители уже продали дом и нашу кормилицу корову Флюрку, папка покупает в Миассе другой дом, они с мамой и Генкой уехали туда, а мы поедем позже, после окончания учебного года. Женька с хорошими отметками перешёл в девятый класс, а вот Герка остался в девятом на второй год: у него три двойки в табеле – по географии, химии и немецкому языку.

Нам с Колькой предстояла разлука. Накануне отъезда он позвал меня на свидание. На сей раз мы встретились за околицей Ленинска на той дороге, что ведёт на Морскалы. Опять пошли по дороге. Чарующие запахи поздней весны, соловьи поют, и опять огромная луна, как золотой слиток, на небе. Хорошо-то как! А мы с Колькой должны проститься.

До озера не дошли. Побродили по лесу, опять почти молча, а потом, когда мы возвращались, Колька вдруг притянул меня к себе и… поцеловал! Я впала в ступор от такой смелости, но, очнувшись, решительно сказала: «Не надо! Пошли домой!» Целоваться мне не понравилось: да ну! Что хорошего и почему так много в книгах пишут про это? Я была разочарована, но и возмущена собой: я позволила себя поцеловать!

Так же молча пришли к нашему дому. И тут выяснилось, что я не смогу попасть в дом через дверь: куда-то задевалась Геркина отмычка, а будить бабку стуком почти под утро мне не хотелось. Я знала, что Герка с Женькой тоже где-то гуляют. «Попробую пролезть в форточку!» – решила я, не сомневаясь, что при моей худобе я пролезу хотя бы до пояса, изнутри открою шпингалет рамы и попаду домой через окно. И я стала протискиваться в форточку, а Колька пытался мне помочь, подталкивая меня. И не подумала я, какой у меня был вид при этом? Платье, чулки, рейтузы – фу! Но в тот момент я не стыдилась и чувствовала в себе только решимость: надо, надо залезть в форточку! Девушка я была решительная, волевая и лишённая чувства юмора. Тем временем у магазина напротив нашего дома проснулся сторож, закричал, пошёл в нашу сторону. Я сдала назад, спрыгнула на землю, а Колька пошёл навстречу сторожу, объяснил, что вот, мол, Люся не может попасть домой. Сторож знал и меня, и Кольку, ему были по фигу наши трудности, он махнул рукой и пошёл спать дальше. А я пролезла-таки в окно и вскоре спала сном праведницы. И всё же что-то беспокоило меня. Что? Колькин поцелуй! И я записала в моём дневнике-тетрадке, который я вела и где записывала всякие умные изречения из прочитанных книг: «Ну вот: я уже не девушка! Я дала парню поцеловать себя!» Хорошо, что эта запись не попала на глаза моей маме. Вот бы она всполошилась: дочь в свои 13 лет уже не девушка, хотя на самом деле дочь наивно полагала, что потерять честь для девушки – это просто позволить парню поцеловать себя! Умора!

На другой день мои братья и я с узелочками отправились на новый Ленинск к столовой, откуда в Миасс ходили машины-пассажирки. Бабушка оставалась, чтобы сдать дом новым хозяевам. Мы купили билеты, ребята куда-то отошли. Я в растерянности стояла: как я залезу в кузов грузовика? Но появился вдруг Колька, ловко запрыгнул в кузов и втянул меня за руки. Мы молчали: при народе разве о чём-то скажешь? Я вообще делала вид, что не знаю его. Появились братья. Объявили отправление грузовика. Колька протянул мне руку для пожатия, сказал: «До свидания, Люся! Я напишу тебе, а может, и приеду в Миасс!» Меня передёрнуло: «Вот ещё! Что он говорит? Ведь все нас слышат!» А Колька явно был огорчён и расстроен. Он соскочил с грузовика и, не оборачиваясь, пошёл по дороге.

Не могу сказать, что я сильно огорчилась. В книгах и в кино через разлуку проходят почти все влюблённые. Опять же переезд на новое место жительства, другая школа и другой класс и, главное, где? В городе! Никаких особых огорчений, что я уезжаю навсегда с Ленинска, что расстаюсь с подругами. Новая жизнь у меня будет! Накануне сбегали с Люсей Чегодарь на «диван», прокричали: «Прощай, школа!» А я ещё прокричала: «Прощай, Ленинск! Здравствуй, новая жизнь!»