Жила я в каком-то параллельном мире, разбиралась со своей морковь-любовью и не слишком сознавала, что у папки крупные неприятности, что благополучие нашей семьи стоит на грани чего-то страшного. Ничего-то я не знала и не ведала! Чем, например, было вызвано, что папка некоторое время жил отдельно от нас в забытой Богом глуши леса Михеевке, устроившись работать там на шахте? Почему, отправив меня в пионерский лагерь, моя мама поехала к папке и в летнее время стала там работать в детском доме для сирот? Наконец, чем вызван отъезд наш на жительство в Миасс?

Ничего я тогда этого не знала! Знала одно, что живу в счастливое время в счастливой стране под руководством великого и мудрого вождя всех времён и народов – любимого нашего товарища Сталина! И не задавалась вопросом, почему война восемь лет как закончилась, а большинство людей живёт по-прежнему трудно и впроголодь. Вот и мои родители еле сводят концы с концами. Если бы не корова, огород – трудно элементарно кормить свою семью. А в пятидесятые годы вдруг начались перебои с хлебом. Очередь за ним занимали с вечера, не надеясь, что утром его подвезут в наш магазин. Поскольку мы жили напротив магазина, мы в эту очередь становились на дежурство всей семьёй и сменяли друг друга. Меня обычно посылали вечером, мне на смену приходили братья – до утра. Но как-то раз мне тоже захотелось постоять ночью – казалось, что это так романтично. Мама согласилась, благо стояла летняя пора. Увы! Мне быстро надоела такая романтика. Главное, не разрешалось надолго уходить, и я собрала всю свою силу воли, чтобы продержаться до пяти часов утра, когда меня должна была сменить бабушка: ведь если в восемь утра хлеб подвезут, то она должна быть начеку и готовой предстать перед прилавком одной из первых, отражая давку и разного рода разборки, «кто стоял, а кто не стоял». Помню, когда я, отдежурив, пришла домой на рассвете, удивилась мертвенному цвету лиц всех спящих в доме. Аж страшно стало: как неживые! Но это предрассветное время сделало такими лица моих родителей, маленького Генки, спящего на сундуке, и старших братьев, которые почему-то спали дома на полу, а не в чулане или на сеновале.

Впрочем, такое унылое стояние в очереди за хлебом наша бабка могла расцветить весёлой историей. Привожу её рассказ здесь:

– Стоим мы у магазина. Очередь с ночи заняли. Хлеб ждём, когда привезут. Утро стоим, скоро обед – исть уже охота. Люди ругаться зачали. Хлеб всё не везут. Магазин изнутри закрыт – не пускают. Потом кто-то сказал: «Счас привезут». Стали разбираться, кто за кем стоит, на крыльцо полезли, чтоб к двери поближе встать, значит. Заругались, затолкались, чуть не драка пошла. Тесно стало – не пошевелиться. Тут парень какой-то, вроде не наш с Ленинска, прижался к Маньке кривой да и говорит: «О, здоро´во! Вот и свиделись, а ты говорила, что боле не свидимся с тобой!» Манька опешила: «Да ты чё, парень? Когда это я говорила тебе? Да и вовсе не знаю тебя, хто ты есть!» Парень вроде как осердился: «Ну, вот – не знаю! А на прошлой-то неделе за баней, хто мне всю рубаху слезьми замочил? «Не свидимся мы с тобой боле!» – А вот и свиделись!»

Надо сказать, Манька, неряха-баба да ещё и косоглазая, совсем не под стать красивому и озорному парню. Манька никак не может взять в толк, что парень шутит, и относится к словам парня всерьёз. Толпа вначале стояла безучастно, но вскоре стала понимать шутку и дальше уже с интересом прислушивалась к этой беседе.

Бабка продолжает свой рассказ:

– Манька: «Да когда это было? За какой баней?» Парень, будто осердясь: «Опять – двадцать пять! У тебя чё – и бани рази нету? Значит, не за твоей баней, а за соседской. Сама меня заташшыла в эту баню. Утре вышли, а ты и повисла у меня на плече: «Не свидимся мы с тобой боле!»

Все люди-то в очереди так и заржали, а из магазина выглянула продавщица, чё, мол, такое? А после и сказала: «Чё ржете? Прислали сказать, что хлеба сёдни не будет. Завтре привезут!» И никто не стал ругаться, как это, мол, хлеб не привезут сёдни, а чё исть будем? Так и разошлись по домам».

Бабушка принесла эту историю вместо хлеба и рассказала её нам, заливаясь смехом.

Что ж! Я принимала жизнь как данность и не задавала лишних вопросов «почему так плохо живём?» В газетах, по радио, в документальных «Новостях дня» перед началом художественных фильмов складывалась совсем иная картина жизни в стране. Американцы грозят нам войной? А у нас есть теперь атомная бомба! В песне поётся: «Мы сильны, берегись, поджигатель войны. Не забудь, чем кончаются войны!» Как шарахнем по врагам – мало не покажется! А сколько новых тракторов и комбайнов выпускают наши заводы! А сколько героев труда есть у нас на благо нашей Родины! А какие бескрайние поля дают нам хлеб (которого почему-то всё равно не хватает). Бегая смотреть кинофильмы с любимыми киноартистами Орловой, Серовой, Ладыниной, Целиковской, Жаровым, Крючковым, Алейниковым, Дружниковым, Самойловым – всех не перечислить – мы видели жизнерадостных советских людей, весёлую жизнь, в которой так много песен, подхватываемых нами, и мы верили, что на самом деле «с каждым днём всё радостнее жить»! А если кому-то трудно, то это временные трудности, надо сплотиться, работать ещё лучше и не отступать перед трудностями, а преодолевать их! Взрослые знали, конечно, истинную жизнь в стране и больше нас, молодых, но помалкивали. По крайней мере, мои родители щадили нас и многое скрывали от наших ушей. Вот сейчас я понимаю, почему в то время как-то не принято было расспрашивать, почему у кого-то в семье нет отца или старшего брата или дяди, хотя война закончилась и не все погибли, кто-то и вернулся, а потом снова таинственно исчез. Почему люди скрывали, что кто-то из родных пережил немецкую оккупацию или был в плену?

Теперь я себя упрекаю за то, что никогда не была правдоискательницей, но именно это моё незнание реальной жизни спасло мою биографию от тёмных пятен и дало мне возможность спокойно учиться. Мне сейчас стыдно перед собой за то, что я горячо сочувствовала героям книг и кино, плакала, когда они гибли, и была равнодушна, если рядом кто-то терпел лишения и несчастья, был беден и немощен. Калеки, нищие вызвали у меня чувство неприятия и страха и даже брезгливости.

В 50-е годы покатилась новая волна арестов. «Ленинградское дело», «дело врачей-вредителей», повторные посадки тех, кто уже отсидел сроки, повсеместная шпиономания, подозрительность к вредителям, доносительство, любой пустяк в глазах нынешнего поколения мог привести к печальному исходу. Ну вот, например, такой. Мои братцы как-то увлеклись шифровальным делом. То ли книги про шпионов повлияли, то ли чьи-то рассказы. Я ведь тоже неспроста зашифровала Кольку. Мы например (я и братья), с захватывающим интересом прочитали «Пляшущих человечков» Конан Дойля и пытались использовать этот приём шифрованного письма в своей секретной переписке, но рисовать пляшущих человечков – для каждой буквы свой человечек – было хлопотно и требовало времени. Можно было проще: написать русский алфавит в столбик сверху вниз, а рядом столбик букв в том же алфавитном порядке снизу вверх, и этими буками записывать свои секреты. Только помнить, что буква «А» зашифрована буквой «Я» и так далее. Но мальчишки решили усложнить задачу, потому что русские буквы легко было расшифровать. А что если использовать для этого дела немецкий алфавит? К первой колонке русских букв сверху вниз пристроить снизу вверх немецкие буквы. Только не помню я, как они вышли из положения: в русском алфавите 33 буквы, а в немецком 26. Значит, придумали. Ребята изобретательные. Писали потом зашифрованные шпаргалки немецкими буквами, перебрасывались на уроках записками. Одна из таких записок попала в учительскую. Моих родителей вызвали в школу, предупредили:

– Вы понимаете, чем может кончиться увлечение ваших сыновей?! А если передадут такую записку особистам?

Папка мой сделал сыновьям соответствующее внушение:

– Занимаетесь всякой ерундой! Учитесь, знай, разгильдяи такие! Вон как Люська учится! Одни пятёрки в дневнике приносит!

А теперь рассказываю по порядку, что произошло в нашей семье.

Вот такой документ я нашла в домашнем архиве. Это – акт расследования аварии, которая произошла 29 октября 1951 года в 20 часов вечера. Место аварии – гидравлика 309 на Ленинском прииске. Начальником гидравлики был мой отец, значит, с него и спрос. В акте приводится описание обстоятельств аварии.

Для несведущих – что собой представляет гидравлический способ разработки россыпей. В нашем случае россыпи золотоносные. На смену кустарщине пришёл гидравлический способ, когда специальный гидромонитор под большим напором выбрасывал водяную струю и размывал большие участки грунта в карьере (другими словами, в разрезе), в котором добывалось золото. Размытый грунт (пульпа) по лоткам и каналам стекал в специальные колодцы, откуда землесосом перекачивался к промывному устройству. Там золото отделялось от «хвостов» – пустой породы, которая потом транспортировалась в отвалы. Примерно такая вот схема добычи золота.

Гидромониторы и землесосы работали от электричества, а водой обеспечивала целая система гидротехнических сооружений. Был бы один «разрез», хватило, возможно, воды одной речки Ташкутарганки, но на прииске издавна были задействованы многие объекты золотодобычи, и вода нужна была в больших объемах. Для Ленинска таким поставщиком воды была река Иеремель, вытекающая из одноименного озера в предгорьях Урала. Реку перегородили плотиной – образовалось водохранилище, из которого путём специальных разводок и шлюзовых устройств вода поступала к той или иной гидравлике.

Как потом оказалось, аварию на папкиной гидравлике вызвала природная стихия. Накануне шли обильные снегопады, снег перегородил русло реки Иеремель, из-за чего уровень воды в водохранилище стал подниматься. В летнее время, когда из-за длительных дождей такое случалось, «лишнюю воду» из водохранилища спускали через шлюзовые устройства за дражные отвалы. А тут такого подъёма не учли: зима наступала.

В течение суток с 28 по 29 октября на участке гидравлики 309 был отмечен, наоборот, недостаток воды, в работе гидравлики происходили перерывы. Тогда начальник участка договорился с дежурным плотины о дополнительном пуске воды через другой шлюз, но и в этом случае вода почему-то не пошла. О снежном заторе в русле реки сразу не догадались, а когда догадались, было уже поздно.

29 октября в 20 часов вечера поднявшимся уровнем воды дамба у плотины была разрушена, и вся скопившаяся масса воды ринулась вниз по руслу реки Иеремель. Была снесена и временная летняя дамба, сооружённая для отвода лишней воды за дражные отвалы. Дальше процесс поступления воды стал неуправляемым. В течение двух часов вода вместе со снегом стала поступать в карьер гидравлики. Работающий непрерывно землесос не успевал откачивать воду, и когда вода подступила к электромотору землесоса, во избежание короткого замыкания электричество было отключено, а рабочим дано было указание срочно убирать электрооборудование и инвентарь из карьера. Не успели. К 22 часам вечера стало ясно, что карьер затопит. Дали команду всем покинуть карьер, часть оборудования ушла под воду.

Надо сказать, в это время мой папка находился в отпуске, но, как начальник гидравлики, нёс полную ответственность за порчу оборудования. Особые природные обстоятельства начальство в верхах мало трогали. И хотя впоследствии дамбу восстановили, электрооборудование починили, на папку, что называется, стали наезжать. И не столько техническое начальство – оно всё понимало, что не нарочно затопили карьер, ну можно было обвинить в халатном недосмотре, но папку стали вызывать в органы, копаться в его биографии, выяснили, что его отец был в 1933 году репрессирован, значит, он сын «врага народа». Папка собрал все мандаты своего родителя, согласно которым тот был и в революцию, и в период Гражданской войны на стороне Советской власти, а кроме того, был и организатором первых товариществ по коллективной обработке земли. Но тучи над папкиной головой продолжали сгущаться. Разве нашим органам докажешь что-либо? Теперь-то из истории мы знаем, что в 50-е годы шла организованная кампания по новым репрессивным мерам для наполнения ГУЛАГа. Это хорошо отобразил А. И. Солженицын. Тогда папка надеялся отстоять невиновность своего отца в тридцатые годы и свою невиновность в аварии. Однако главный инженер прииска оказался дальновиднее и умнее. Когда отец явился к нему, он сказал:

– Ты, Кузьмин, отпуск вроде отгулял? Увольняйся срочно по собственному желанию – ведь судимости за аварию на тебе нет. Ничего ты ИМ не докажешь. Уезжай куда-нибудь подальше, устройся на работу в шахту и живи себе партизаном. Да побыстрее действуй, иначе тебя посадят!

Папка, было, заколебался:

– А как же семья? Детям надо учиться.

И опять последовал совет:

– А ты не трогай семью. Пусть живут на месте, только ты уезжай!

Папка внял мудрому совету. Ведь если бы его посадили как сына «врага народа» и нарушителя, приведшего к порче социалистической собственности (электромоторов), то это неизбежно отразилось бы и на нашей судьбе. Нас, детей, повыгоняли бы из пионеров и комсомола и из школы – ничего себе сюжетец!

В полной мере я осознала всю опасность для папки и всей нашей семьи, когда, недавно перебирая папкины бумаги, обнаружила телеграмму на его имя, пришедшую из Москвы. Телеграмма такая: «По вопросу направления на Колыму обратитесь Дальстрой Воробьёву». Значит, папка обдумывал возможность добровольной вербовки на Север, чтобы избежать принудительной отправки и получения лагерного срока.

Но, слава Богу, не завербовался. «Мешали» мы. В результате он устроился на работу в ближнюю глухомань – в Михеевку, вначале на более низкую должность горного мастера, а потом стал там начальником шахты.

А мы жили тогда в полном неведении. Нам говорили привычное: что-де, у папки сменилась работа, он командирован начальством в Михеевку.

Вот почему летом 1952 года, когда я была в пионерском лагере, пела патриотические песни о мудром вожде и великой стране, папка в это время жил совсем недалеко, в глуши леса, в большом доме, рассчитанном для проживания нескольких работающих на шахте человек. Вскоре туда перебралась и мама, которая устроилась воспитательницей в детском доме для сирот. Тоже надо бы теперь выяснить, откуда на Урале взялось так много детских домов и детских колоний в то время, когда война давно закончилась. Теперь стало известно: при арестах обоих родителей, что случалось довольно часто, их детей отправляли на воспитание в детские дома. Из справочника по Миассу, я знаю, что детский дом под Михеевкой был создан в тридцатые годы, но бездоказательно я не берусь утверждать, что детки там содержались, отнятые от посаженных, а не от умерших родителей.

Вот поэтому, начиная с лета 1952 года, я не помню, чтобы родители жили вместе с нами. Мама ещё приезжала, а отца я дома не видела. Мы жили под присмотром нашей хлопотуньи-бабушки. Ну а летом нам никто не мешал навещать нашего «партизана» – отца. Помню, мои братья однажды скомандовали мне: «Собирайся, едем в Михеевку на несколько дней». Я отнеслась к этой поездке как к увлекательному приключению.

Поехали на грузовике прямо к дому, в котором жил папка. О, какое хорошее место! Кругом густой лес. Выйдешь из дома – можно грибы, ягоды собирать прямо у крыльца. А недалеко весело течёт прозрачная речка Куштумга, в которой, говорят, водится форель. Мальчишки из дома захватили леску и крючки, и здесь на месте изготовили удочки.

Папка был на работе, и мы сразу же начали осваивать и осматривать ближайшие окрестности. Пошли на речку. Видим, через неё довольно высоко от воды переброшен деревянный мост. Что за чудеса? Почему мостик устроен так высоко? Речка такая мелкая, можно вброд перейти. Но речка-то горная, питается с горы, и когда по весне идёт таяние снега или идут летние обильные дожди, она переполняется водой.

Мы встали на мостик, и я увидела, как под прозрачной водой косяками плывёт рыба. Червей нарыть не проблема. Мальчишки мигом раскрутили леску на удочках, забросили крючки в воду и, как только видели, что рыбка схватила крючок, дёргали удочку – и вот он улов! Пусть не форель, а пескари-плотва, для ухи сгодятся.

К вечеру пришёл с работы папка, обрадовался нам. Быстро растопил печку и сам стал варить для всех грибной супчик, благо грибки наломал быстрее, чем ребята почистили бы наловленную рыбу. Ох и вкусный получился суп, настоянный на лесных ароматах с плавающими хвоинками в воде! Курорт – чем не жизнь в этом месте! Правда, не знаю, каково тут зимой, когда мороз, когда крутит-завывает вьюга, да и волки, наверное, недалеко водятся. А пока хорошо! Папка предложил затопить баньку, да на что она летом? В речке не поплаваешь из-за мелководья, но помыться можно.

И так сладко спалось нам на импровизированных папкиных ложах. Он просто накидал на полу всякую рухлядь для Герки с Женькой, а мне постелил на лавке. Предложил, было, спать на его койке, но я из солидарности с братьями отказалась. Рано утром он опять ушёл на работу, меня, сонную, перенёс на свою постель, и я проспала почти до обеда. Проснулась – ребята уже куда-то умотали. Уходить из дома одна побоялась: лес всё-таки густой, страшно. Устроилась с книжкой, которую нашла у папки на самодельной этажерке. А к вечеру пришла мама, увела меня в детский дом – она там жила в отведённой комнате. Дело в том, что воспитатель должен находиться при детках круглосуточно. У мамы мне тоже понравилось. Детки в её группе были маленькие: два-три года. И надо же: они звали её мамой! Мою маму! Помню хорошенького светленького мальчика – он ещё плохо ходил, приковыляет к ней на своих неверных ножках – она сидела на низком стульчике – обнимет за шею и лепечет: мама, мама! Почему-то мне плакать хотелось от этой картины, и я стала уговаривать маму: «Давай этого мальчика возьмём к нам!»

Где ты сейчас, этот мальчишечка? Как сложилась твоя судьба?

Видимо, у мамы была договорённость работать в детдоме только летом. Причём круглосуточно. В её трудовой книжке я увидела запись, что осенью она увольнялась из детского дома по собственному желанию, а весной снова восстанавливалась. Поэтому я помню, что мама не исчезала с Ленинска совсем; в зимнее время, когда мы учились, она жила с нами. И это тоже понятно: нельзя нас оставлять только под бабкиным наблюдением. Нас ведь надо одевать-обувать, на родительские собрания в школу ходить, да мало ли, какая надобность возникала при наших-то школьных делах? Но мы не чувствовали, что в нашей семье творится что-то неладное, принимали такую раздельную жизнь как должное.

Осенью я пошла учиться в шестой класс. В предыдущей главе я подробно описала свой потаённый роман с Колей Баранником. Внутренняя моя жизнь была наполнена детскими ещё страстями…

Итак, 1952 год. Жизнь катилась обычным чередом. Холодный вьюжный февраль. Дома я и бабушка. Зашёл какой-то дядька, обмёл веником у порога снег с валенок и сел на табуретку. Помолчал. Потом сказал:

– Из Миасса я. Передать просили, что брат помер, а чей брат, я запамятовал.

– Федька! – всплеснула руками бабка. – Господи! Да как это?

– Не знаю я. Да вот в записке, может, прописано.

И дядька протянул мятый листок бумаги. Бабка неграмотная, но ведь я-то могу читать? Однако на меня нашёл обычный внутренний столбняк и заторможенность. Я прониклась словами, сказанными бабкой о своём сыне, папкином брате и моём дяде Фёдоре, и не подумала посмотреть записку. Хватило и этой информации, чего, мол, читать.

Вечером пришла мама с работы, прочитала записку и затряслась в плаче. Оказывается, замёрз по пути на Комбинат её младший братишка Витька. Он учился в ремесленном училище в Миассе, а шёл навестить свою мать и сестрёнку Нину. 16-летний паренёк, ровесник нашего Герки. Сразу вспомнилось Непряхино, наши детские игры.

Горе… Бабушке Тырдановой каково: погиб младшенький, будущая опора её старости!

Путь от Миасса до Комбината был неблизкий: километров десять. И чего его потащило в такой мороз и пургу, да ещё к вечеру? Да вот захотелось похвастаться перед матерью первой зарплатой. Витька учился в ремесленном училище последний год, у них была практика на Напилочном заводе, где он по-настоящему работал за станком: что-то обтачивал. Ну а потом – недельные каникулы. Машины в то время – большая редкость, ходили чаще пешком и десять, и больше километров.

Утром следующего дня ехали на грузовике люди, увидели Витьку сидящим на обочине дороги, привалившимся к стволу дерева, в согнутой позе и без пальто, которое лежало рядом. При этом он сидя пытался почему-то снять с себя рубашку, спина его была оголена. Говорят, что когда человек замерзает, ему становится жарко.

За ночь его тело так промёрзло, что в морге больницы, куда его привезли, несколько дней не могли разогнуть, чтоб уложить в гроб… Мои родители ездили на похороны. Потом пришли по почте несколько фотографий: Витька вдвоём с девушкой – снимок сделан на память в фотографии, и он же в гробу в окружении родных. Смерть на самом взлёте жизни. Тяжёлое личное горе всех родственников.

И вот ещё одно горе – всенародное.

5 марта 1953 года: смерть вождя.

Помню, в нашем классе должен был начаться урок немецкого языка, а учительницы Евгении Зиновьевны всё нет и нет. Мы вопросительно смотрели на Эмму, та отвечала, что шла утром в школу вместе с мамой. Что-то случилось непонятное, потому что и в других классах уроки не начинались. Наиболее непоседливые ученики выбегали в коридор, шалили и проказничали без учительского догляда.

Но вот пришла Евгения Зиновьевна, вся такая грустная, с покрасневшими глазами и сказала:

– Ребята! У нас в стране великое горе: умер Иосиф Виссарионович Сталин. Уроков сегодня не будет. В три часа дня на площади перед клубом состоится траурный митинг.

Ну как гром среди ясного неба! Вдалеке от Москвы мы ничего не знали о болезни вождя – он вроде как бессмертен и болеть не должен! Многие девчонки заплакали. Я поняла, что и мне надо отреагировать на смерть вождя – как же мы теперь будем жить? – и я уронила голову на парту и тоже хотела заплакать. Но увы! Я не была приучена к слезам. Почувствовав, что слёзы мои, не начинаясь, кончились, я осторожно приподняла голову, осмотрелась, раздумывая, как себя вести, встала, обратилась к классу с какой-то речью, типа: «Пионеры! В борьбе за дело Ленина-Сталина будьте готовы!» Учительница одобрительно кивнула головой, потом сказала, что к митингу надо подготовиться, изготовить траурные нарукавные повязки: красную материю и чёрные ленты мы можем получить в учительской. И закипела несложная работа: повязок сделали, по-моему, больше, чем надо.

А потом был митинг на площади – всё честь по чести и как полагается: надо, мол, сплотиться теснее, заветы товарища Сталина будем выполнять и всё в таком духе.

… Дома я застала одну бабку. Она, построжев лицом, крестилась: «Господи! Господи! Чё теперь будет?» Вряд ли она думала о смерти вождя. Наша бабка многое пережила и боялась теперь всяких перемен, которые могут отразиться на жизни нашей семьи каким-нибудь не лучшим образом.

На другой день уроков тоже не было. Мы слонялись по посёлку в надежде получить какие-то сведения о смерти вождя. Между тем Женька рассказал мне такой почти смешной случай. Ученик из их класса явился домой, сказал своей бабушке по-немецки: «Сталин ист тот!» По-немецки это должно означать, что Сталин умер (на самом деле мальчишка неправильно употребил глагол, надо было использовать слово штербен, а у него получилось: Сталин мёртв!» Но бабка немецкого языка и всех этих нюансов, конечно, не знала, ей послышалось: «Сталин издох!» Немедленно схватила ремень и отхлестала парня: «Я тебе покажу «издох!» Ещё скажешь где – убью!» Бабка знала, что говорит: про вождя так нельзя – арестуют и посадят!

В Москве началась чехарда во власти. В кинохронике и из газет мы видели, что во время похорон Сталина главным вроде бы был Берия! Его очкастое и зловещее лицо вызывало внутреннее отторжение. Через какое-то время узнали: Председателем Совета Министров назначен Г. М. Маленков, а Секретарём ЦК КПСС стал Н. С. Хрущёв Не успели привыкнуть, как снова перемена: как гром с ясного неба – Берия объявлен английским шпионом, 26 июня 1953 года его арестовали, и многие мальчишки и девчонки распевали неизвестно кем сочинённые строчки:

Берия, Берия потерял доверие!

И за это Маленков надавал ему пинков!

Но более существенной для страны и для миллионов сидевших была объявленная уже в конце марта амнистия заключённым (к сожалению, в первую очередь уголовникам). Закрыли «дело врачей». 10 апреля вышло Постановление ЦК КПСС о «нарушениях законности органами госбезопасности». Появилась надежда, что новых сажать перестанут.

Не знаю, повлияли ли эти обстоятельства на решение нашего папки, но он вышел «из подполья» и собрался переезжать в Миасс. Оставаться на Ленинске при колеблющейся власти не было резона. Нам он говорил о причинах отъезда: золото, мол, закончилось. Ничего подобного. Вот читаю в энциклопедической книге «Миасс»: «Только в 1957 году (то есть через три с половиной года после нашего отъезда) на Ленинском участке при отработке россыпей гидравликами найдено 102 самородка. Некоторые из них достигали 600–700 граммов. Самым урожайным был август. Рабочие гидравлической установки № 305 (напоминаю: папкина гидравлика была под номером № 309) в течение 10 дней подняли четыре самородка, больше килограмма каждый.

А мы уехали… Кстати, когда я спрашивала папку, какие самородки ему попадались и попадались ли, он отвечал неопределённо:

– Ну а как же? Бывало. Повертишь в руках: экое чудо сотворила природа, да и бросишь в общую кучу.

Точный вес самородков он нам не докладывал по причине грифа секретности, действовавшего на объектах золотодобычи.