Школа № 42, в которой я теперь училась, стояла на горе, и гора называлась Школьной. Деревянное здание выстроено растянутой вширь буквой «П». В правой половине здания обучались младшие классы, в левой – старшие, общим был коридор. За зданием школы находилась спортивная площадка для уроков физкультуры; спортзала у нас не было, на зарядку выходили в коридор. В коридоре в праздничные дни проводились школьные вечера с художественной самодеятельностью и танцами под патефон. Классов не хватало, поэтому учились в две смены. Очень хорошее место выбрано для школы. Среди берёзок она смотрелась весьма живописно, и с горы открывался чудесный вид. А склон горы был очень крутым и обрывистым – когда бежали по нему, рисковали навернуться и разбить себе что-то о выступающие из земли камни.
В 2004 году я побывала проездом на Ленинске, видела остатки школы на Школьной горе. От неё осталась лишь одна половина, да и ту, вероятно, снесут. Новое школьное здание выстроено в другом месте. А мне жаль. Уж очень место весёлое да видное. Жаль, если просто останется пустырь. Ленинск, кажется, вымирает. Людей осталось немного. Побродили мы с племянником на неуютном пустыре, и грустно мне стало. На месте памятника императору Александру Первому, которого и в «моё» время давным-давно не было, – бетонный короб автобусной остановки.
Самое удивительное – отсутствие людей в разгар дня. Пока бродили, не встретили ни одной человеческой души. Прииск, обогативший государство и в царское и в советское время тоннами золота, не получил от государства никакой поддержки на строительство и создание новых рабочих мест и ныне представляет собой жалкое зрелище. Ну что у нас за страна такая?!
Позднее из интернета я узнала, что на Ленинске действует какое-то нефтеперекачивающее предприятие и хоть какие-то рабочие места появились. Выстроены новые дома, и школа № 42 теперь тоже там.
Но тогда, в мои школьные годы, я не думала о будущем Ленинска. Я знала одно: надо учиться и отправляться в «дальние страны», набираться ума-разума, взрослеть.
Школьная моя жизнь шла своим чередом. Теперь по каждому предмету был свой учитель, а это означало, что каждый учитель подходил к тебе со своей меркой. А мы с Люсей, как взяли курс на отличную учёбу, так и не меняли его.
Вот такие предметы входили в школьную программу в пятом классе: русский язык устный, русский язык письменный, литература, арифметика, естествознание, история, география, немецкий язык, рисование, физкультура.
В пятом А классе классным руководителем была Мария Ивановна Антонова, она же вела уроки истории. Мне она нравилась – приветливая, нестрогая.
На следующий год Мария Ивановна, оставаясь учительницей истории, стала ещё и старшей пионервожатой школы, а классное руководство нашего класса приняла учительница немецкого языка и мама моей новой подружки Эммы Гребельской Евгения Зиновьевна Ройзен.
Я запомнила Евгению Зиновьевну не отстранённо строгой, а, наоборот, близкой к нам по-домашнему. И я её запомнила больше вне класса, наверное, потому, что немецкий язык не так уж поначалу привлекал меня. «Дер рабе, дер кнабе» – я, конечно, старательно заучивала, делая почему-то акцент на артиклях и специально произнося звук «р» отчётливо-раскатисто по-русски, что оказалось в последующих моих познаниях немецкого вовсе неправильным: немцы так не говорят, но мне хотелось, чтобы Евгения Зиновьевна знала, как здорово я заучила немецкие слова и не путала артикли: дер, дас, ди. Непривычно казалось, что эти артикли обозначали род и число существительных – не так, как в русском языке. Но надо, так надо – и это выучим и многое ещё чего. Так же старательно и аккуратно я записывала в тетради простенькие немецкие фразы: «дер Кнабе лизт дас бух», «дас Медхен гейт ин ди Шуле». Попутно возмущалась, почему это «девочка» в немецком языке – среднего рода?
Евгения Зиновьевна не поправляла моё произношение, и вообще в мои школьные годы разговорному иностранному языку не уделялось особого внимания; учили слова, правила, грамматику, а связной речью так, чтобы можно было общаться в жизни (да и с кем?!), мы не владели. Страна после войны отгородилась от Европы железным занавесом, а за связь с иностранцем можно было и в тюрьму угодить.
В обязанности классного руководителя входило проведение так называемых классных часов. Евгения Зиновьевна проявляла свое педагогическое мастерство по отношению к нам не навязчиво-назидательно, а в простой беседе. Я не помню её сердитой. Ну вот, например, темой одной такой беседы было наше поведение, прямо сказать, далёкое от принятых норм. Или, бывало, на какой-нибудь линейке в простуде мы шмыгали носами, сопли вытирали чем попало – носовыми платками мы не пользовались. Евгения Зиновьевна сказала нам на классном часе, чтобы мы обратили внимание на эту нашу дикарскую черту. Нимало не смущаясь, а может, и нарочно, хулиганистая Валя Урескуль, в светлых кудряшках пятиклассница, с места выкрикнула, что зачем-де ей этот носовой платок, когда она может вытереть нос рукавом, а то и подолом? Евгения Зиновьевна забавно округляла глаза и говорила:
– А если рядом с тобой мальчик стоит, и ты поднимешь подол платья, чтобы вытереть свой нос – не стыдно тебе будет, если он увидит твои штанишки?
А нас и танцевать учили! Не знаю, кому из учителей пришла в голову идея научить нас, вытирающих нос по-деревенски чем попало, танцевать салонные бальные падеграс, падеспань, ещё какой-то падепатинер, не знаю, как правильно написать эти слова. ) И мы, девчонки, с удовольствием под патефонную пластинку разучивали после уроков танцы. Мне кажется, и учительницы – Евгения Зиновьевна, историчка Мария Ивановна, ещё кто-то из учительниц с не меньшим удовольствием показывали нам па. И ведь не жалели на нас внеурочного времени, отрывая его у своих семей!
Мне казалось тогда, что учительский коллектив у нас был дружный. Вот они на педсовете решили, что учительницы-женщины пошьют себе одинаковые платья, чтобы не выделяться в школе одеждой. Форма дисциплинирует на уроках, не отвлекает учеников от основного дела: уроков. Я и теперь так считаю, но сейчас школьную форму отменили даже для учеников: мол, одинаковая одежда стирает индивидуальные черты. Но мы же ничего не имеем против производственной одежды на промышленных предприятиях, да и сейчас в нынешней рыночной жизни есть определённые правила в одежде для сотрудников офисов и банков – одежда должна подчеркивать деловой характер, называется это иностранным словом «дресс-код». И мне совсем не нравится, что нынешние школьники, особенно старшеклассницы могут приходить в школу в супер мини-юбках, с открытым по моде пупком, с накрашенными лицами и причёсками на манер – «чёрт меня побери»! И те школьницы, которые в силу небогатого материального состояния их родителей и не имеющие возможности носить дорогую или модную одежду, чувствуют себя ущемлёнными. Нет уж. Школьники должны одеваться одинаково и носить школьную форму. Это удобно и ставит всех в одинаковые условия.
Среди своих учителей в пятом классе я выделяла учителя по русскому языку и литературе Александра Васильевича Курбатова и неосознанно была в него пока ещё по-детски влюблена. Сейчас-то я представляю почему. Он был молод и симпатичен по-мужски. На уроке он сидел на стуле несколько небрежно, слушал наши ответы с полуулыбкой, никогда не кричал на нас, не призывал к тишине. По совместительству он вёл ещё уроки рисования в нашем классе, потому что увлекался и сам живописью. На этих уроках он показывал нам «технику рисования». К моему изумлению, я видела, как из обычного плоского кружка, нарисованного его рукой на доске мелом, путём наложения штрихов появлялось объёмное изображение мяча. Или он показывал, как на рисунке изобразить близко-далеко, благодаря чему картинка оживала, приобретала глубину. Увлечённая такими приёмами, дома я вдруг запойно стала рисовать. Увы! Художество мне было не дано. Из-под моего карандаша простые предметы – тот же мяч или кувшин – выглядели топорно, а пейзаж с летящим косяком птиц и вовсе плохо. Помня уроки учителя, я изобразила косяк птиц в перспективе, и задние птички казались точками, зато передние по величине были этакие монстры с клювами – в треть с изображённой рядом ёлкой. Впрочем, учитель не придирался к моим рисункам и неизменно ставил мне пять за моё старание. Рисование не тот предмет, чтобы портить дневник и табель успеваемости отличницы низкими оценками. Главное, я очень старалась – он это видел. А я почему-то сохранила мой альбом рисования в 5-м классе со всеми моими художествами. Этот альбом и сейчас у меня есть. Листаю его и улыбаюсь.
Александр Васильевич то ли был по-настоящему женат, то ли сошёлся гражданским браком с нашим завучем, женщиной строгого вида и манер. Я редко видела её весёлой. Её звали Надежда Васильевна Шпунгина.
Верно это или нет, но помнится, мне рассказывали, что в войну в блокадном Ленинграде погибла вся её семья. И когда кто-то вспоминал войну, она, отвернувшись, плакала. И всё-таки мне она казалась излишне строгой. И Александра Васильевича, по рассказам кумушек, она держала в узде. Видимо, он выпивал, сам делал брагу, ибо магазинное спиртное отсутствовало в продаже. И как-то его строгая жена выплеснула прямо на дорогу несколько бутылей приготовленной им браги, а соседская свинья стала пить её с дороги и напилась сильно пьяной на потеху всего уличного народа.
В пятом классе я любила урок по истории древнего мира, хотя учительница Мария Ивановна Антонова рассказывала предмет сухо и задавала на дом чертить скучные таблицы с именами вождей и императоров и, главное, зубрить и запоминать даты, даты, даты, от чего живая история древних уходила куда-то на задний план. Почему-то учебник по истории у меня сохранился до сих пор. Он, как все учебники той поры, издан на плохой бумаге в картонной обложке, но богато иллюстрирован. Мне казалось ненормальным, что на бюстах всех богов и вождей отсутствовали зрачки глаз, и я на этих глазах чернильными кружочками изобразила отсутствующие зрачки. Но я вспомнила этот учебник по другому поводу. В 1983 году, будучи туристкой, я плавала по Средиземному морю, повидала много стран и музейных древностей. И когда в Греции нас через Пелопонесский перешеек привезли в Микены показывать мавзолей-гробницу Агамемнона, то я увидела в городище примитивно сооружённые каменные ворота с изображением львов на арке ворот и вдруг внутренне взволновалась: где я видела этих львов и эти ворота? И вспомнила учебник пятого класса. Ну думала ли я в пятом классе на Ленинском прииске, что окажусь в данном месте Греции и своими глазами увижу древнюю микенскую культуру, возраст которой три тысячи лет!
Знала бы я об этом в те школьные годы, я бы и географию с историей, наверное, учила по-другому. Впрочем, в 50-е годы двадцатого столетия мир был другим. Ещё существовали многочисленные колонии на картах материков. Как легко было раскрашивать контур Африки – она почти вся была в одном зелёном цвете английских колоний. Только на севере было немного «фиолетовых» стран, которыми владела Франция. И материк Австралия – весь зелёный, тоже английский материк. Индия зелёная – колония Англии. Но уже шло послевоенное перекраивание карт. Нашего социалистического лагеря тоже прибывало. В 1949 году стал независимым Китай и во главе с вождём Мао стал строить социализм. С Китаем наша страна подружилась, и мы пели на школьных вечерах песню со словами: «Русский с китайцем – братья навек!» И припев: «Сталин и Мао слушают нас!» Ну а наша «широка страна родная» – шестая часть суши земли – была на картах неизменно красно-розового цвета, и мы гордились своей могучей и никем непобедимой страной и славили великого и мудрого Сталина! Впрочем, вся эта гордость проявлялась в нас на школьных вечерах и утренниках, а на уроках надо было чертить схемы, отвечать у доски – обычная повседневная обязанность.
Вспоминаю учительницу географии Анастасию Захаровну Юрцеву. В моём школьном дневнике она записана с этой фамилией. Это была молодая женщина, симпатичная, с большими карими глазами, очень добрая и обращалась она с нами как с «детками». Стоишь, отвечаешь урок, а она смотрит на тебя восторженно-удивлённым взглядом, словно ты изрекаешь невесть какую мудрость, и поддакивает: «Ага! Так-так-так! Ага!»
Я не умела ещё оценивать взрослых, почему кто-то из них мне нравится, а кто-то нет. Ботаничка не нравилась. Даже и не вспомню, как её звали. Школьный дневник за пятый класс у меня не сохранился. Она работала первый год в школе после педтехникума. На уроках, видимо, она волновалась не меньше нашего. Объясняла новый материал сбивчиво и суетливо. При этом стояла за спинкой стула и, держась за спинку, словно боясь упасть, делала шаг то вправо, то влево, да ещё часто от возбуждения громко шмыгала носом. От этих суетливых её движений внимание моё ускользало от темы урока. Ну и ботаника тогда была не тем предметом, который мог бы заинтересовать. Учительница задавала рисовать всякие листочки, тычинки и пестики, колоски, многословно превозносила учёного-селекционера Лысенко, создавшего якобы новый сорт ветвистой пшеницы. И попробуй учительница его не превозносить – этого «народного» академика, выдвинутого партией и правительством на передовые рубежи науки. Мы не знали тогда, как давил этот «народный» академик подлинных талантливых учёных, многие из которых сгинули в тюрьмах и лагерях, обвинённые в «лженауке» генетике.
Правда, уже и тогда ходил анекдот: «Если ребёнок в семье похож на соседа, то это нормально: естественный отбор. А если похож на маму с папой – то это по лженауке генетике и потому неправильно».
Сейчас я думаю о той ботанике, которую нам преподавали: ну что бы нас, пятиклашек, просто выводить почаще на природу и показывать разные растения, растущие под ногами и рядом, а то я так и не усвоила с детства названий многих растений, цветов и сейчас стыжусь этого пробела. Листаю порою ботанический атлас и удивляюсь, что вот этот цветок, встречаемый на горках Ленинска по весне, с нежно-белой шапочкой, которая состоит из нескольких отдельных цветков, занесён в Красную книгу и называется ветреница Пермская – реликтовое растение Бог знает из каких древних времён дошедший до нашего времени. Я эту ветреницу рвала бездумно, опустошая поляны. И зачем мне надо было охапками рвать на лесных полянах золотую купальницу, приносить домой и ставить в ведре дома, потому что никакая ваза такое количество цветов не вмещала, да и ваз у нас дома не было? И стебли этих цветов, постояв сутки в воде, загнивали, расточали по комнате зловоние, и цветы выбрасывались на помойку. Ну почему никто из взрослых не сказал мне, что так поступать нельзя, что растения живые, их надо беречь, а не уничтожать! Первый сердитый урок я получила, уже будучи взрослой в туристической поездке в Австрии – в 1964 году. Мы ехали через альпийский перевал, наш автобус сделал остановку в одном живописном безлюдном месте. Увидев эдельвейсы, растущие на каменистых склонах, мы полезли, чтобы нарвать их. Водитель-австриец возмутился и стал нам по-немецки выговаривать, какие мы варвары.
Мой папка, став пенсионером, задумался о сбережении природы и обратился в комитет по экологии в Челябинске с идеей рекультивации земли на Урале. Дело в том, что уральские золотоискатели обращались с землёй именно варварски. Исковыряв её в разработках золота, оставив плохо закрытые шахты, бывшие «разрезы», зачастую вместе с брошенной техникой, старательские «дудки», заросшие травой и тем не менее сделавшиеся ловушками для людей и животных, превратили бассейн уральских рек в нечто невообразимое. Река Миасс, некогда полноводная и чистая в черте города Челябинска, ныне представляет жалкое зрелище. Прудик на Ленинске рядом с нашим домом, когда мы там жили, выглядел лягушачьим болотом. Он возник искусственно, ну так что ж бросать-то его на произвол судьбы? И папкина идея была такова: надо пройтись драгами по этим затянутым илом и грязью местам, выбрать так называемое «бедное» золото, которое наверняка ещё осталось, а на вырученные средства рекультивировать эти участки, посадить деревья и кустарники, превратив «разрезы», прудики и прочие водоёмы в зону отдыха для людей. Папкину идею в Челябинске приняли, в газете «Челябинский рабочий» статью напечатали, но потом отправили в «долгий ящик». Кто, мол, этим будет заниматься и главное – вкладывать деньги? И где их взять? А вот то самое «бедное золото» и пусть идёт на эти работы. Нельзя! Золото – собственность государства, а деньги на работы выделяет бюджет…
Война отгремела недавно, и, вероятно поэтому, наше физическое воспитание в школе включало элементы и военного распорядка: всякого рода построения, хождение строем, выполнение команд типа: «По порядку номеров рассчитайсь!». Ну ещё мальчишкам это надо – им в армию идти, а нам, девчонкам, это зачем?
Уроки физкультуры в пятом и шестом классе у нас вёл настоящий военрук Василий Константинович, прошедший армию и фронт, и был он в гимнастёрке, и команды его звучали по-военному: «Смиррря!», «Нале-ву!», «Кру-хом!» Зычно, громко, и фамилия у нашего военрука была Рыков! Впрочем, неплохой дядька. Если бы не моя хилость, я любила бы уроки физкультуры так же, как любили мои одноклассники. Им было скучно полдня сидеть за уроками в классе, а тут предоставлялась хорошая возможность побегать, подвигаться, подтягиваться или раскачиваться на турнике, прыгать через барьер или через «козла».
Старшие братья обучались военному делу, им даже винтовку разбирать-собирать доверяли, а Герка наш и вовсе отличился на соревнованиях – получил третий разряд по стрельбе из мелкокалиберной винтовки. И Женька хотел поступать в лётное училище, Герка – в речное. К армии тогда относились – не то что в нынешнее время – с почтением, и многие мальчишки мечтали стать военными.
Я с интересом рассматривала учебное пособие по военному делу, вытащенное мной из Женькиного портфеля. Пушки, оказывается, назывались по-разному: гаубица, миномёт и т. д. Приводится описание: как устроены винтовки или как рыть окоп и сделать дот. И много чего другого интересного.
Но в целом уроки физкультуры были мной не любимы. Ну что хорошего? Стою такая кривоногая с тоненькими ножками в строю, отдаю цыплячьей ручонкой честь «командиру»! Смех! Да ещё от волнения непременно спутаю ногу: вместо «левой» пойду с «правой» или в повороте кругом повернусь через правое плечо. И в беге я была не быстрой и прыгала в высоту так себе. Не говоря уж о турнике. Я его панически боялась.
Но пионерские построения на торжественных линейках мне нравились. Потому что форма пионерская красивая. Потому что празднично и приподнято. И песни пели хорошие – боевые и патриотические.
В пятом классе я обзавелась ещё двумя подружками.
Одна – Эмма Гребельская, мама которой преподавала в школе немецкий язык и была нашим классным руководителем. Тот факт, что мать и дочь были с разными фамилиями, меня не удивлял. Моя мама по паспорту какое-то время тоже была с девичьей своей фамилией. Надо сказать, что на уроках между мамой и дочкой никакой семейственности не наблюдалось. Евгения Зиновьевна была так же требовательна к дочке, как и к остальным ученикам. А Эмма порою дерзила всем учителям без различия. У неё был острый язычок и ершистый характер, за словом она в карман не лезла. Помню, припозднившись где-то, мы заявились вдвоём к ней домой, и Евгения Зиновьевна возмущённо нас спросила:
– Ну и где это вы шманались?
Эмма тут же нашлась, учитывая специфику работы мамы, ответила вопросом на вопрос:
– Это партицип цвай какого глагола?
И не стала объяснять, где нас носило до темна. Впрочем, Эмма училась хорошо, всегда всё успевала, а в классе была то звеньевой, то председателем совета отряда по пионерской работе и вела эту работу активно, вовлекая нас в разные полезные школьные дела. Эмма, например, устраивала после уроков читку какой-нибудь интересной книжки из жизни пионеров. Даже название книжки смутно припоминаю: то ли «Дом на горе», то ли «Стожары». Собрав нас после уроков, она читала, а мы слушали, а когда книга прочитывалась до конца, надо было устроить «диспут», то есть обсудить содержание книги, а заодно и нашу такую «неактивную пионерскую жизнь». Или объявляет нам:
– У нашей исторички день рождения. Надо купить ей подарок.
Собираем по копейкам деньги, набралось что-то рублей 11, не больше, но хоть зарежь, не можем придумать, что купить. Даже идеи подарка не возникает. Может, конфеты купить в кульке и написать поздравительную открытку? Являемся в магазин, спорим между собой, галдим, и тут вмешивается продавщица:
– Девчонки! Купите в подарок вот эту шёлковую комбинашку! Смотрите, какая красивая.
Но мы сомневаемся (и правильно, сомневаемся): как-то не подходит такой подарок учительнице. А продавщица продолжает нас увещевать:
– Глупые вы – девчонки! Вот увидите, как обрадуется она.
И всё же мы настояли на своём: нехорошо дарить учительнице исподнее-то и купили конфеты подороже. В большом бумажном кульке. Тогда ведь в сельмагах не продавались коробки конфет.
Втайне я завидовала лидерству Эммы, красным нашивкам-полоскам на рукаве – одной, когда она была звеньевой, двум – когда её выбрали председателем совета отряда нашего класса – завидовала её бойкому языку и свободному поведению среди взрослых. Я-то была зажата, стеснялась взрослых, становилась иногда от смущения косноязычной. Вот, например, я не могла читать вслух книги, тем более не могла читать текст или стихи «с выражением». Хотя я много читала и знала много слов, а говорила, приехав из Верхних Карасей, так, как привыкла говорить в сельской местности, где лексический словарь сильно отличался от городского. А в книгах мне были понятны многие слова – читала-то запоем, – но я не знала, как произносится то или иное слово, куда ставить ударение в словах, где читать букву «ё», а где «е», поскольку буква «ё» в печатных изданиях была упразднена. Да и Пушкин, бывало, путал меня. К примеру, в «Онегине» «бифштекс окровавленный» – как правильно читать? Окрова´вленный, окровавлённый или всё-таки окровавле´нный, как получается по стихотворной строчке? От этого моя устная речь изобиловала ошибками, что приводило меня в дикое смущение в среде взрослых интеллигентных людей. На Ленинске интеллигентов было достаточно. Например, педагоги в нашей школе большей частью были приезжие – кто из Москвы, кто из Ленинграда или из других городов. И это явилось следствием войны, когда на Урал эвакуировались многие. Так что в нашей сельской в общем-то школе, были хорошие учителя. Многие окончившие школу ученики поступали в вузы, несмотря на довольно большой вступительный конкурс.
Теперь я догадываюсь, что на Урале оседали не только эвакуированные, но и жертвы репрессий, которым после лагерей не дозволялось жить в Москве и центральных городах. Помню, однажды к нам в дом пришёл по какому-то делу к папке потрёпанного вида «дяденька». Переговорив с папкой, он подошёл ко мне, а я в это время, склонившись над столом, «делала уроки». Дяденька погладил меня по голове и спросил:
– Что ты читаешь, девочка?
На столе у меня лежал Гайдар, «Дальние страны». Дяденька спросил меня:
– А Диккенса читала?
А я даже не знала такого писателя.
– Непременно почитай его «Крошку Доррит», – посоветовал он.
Из разговора папки с мамой я услышала, что этот дяденька – пленный поляк Собаньский, что сына у него расстреляли и живётся ему очень плохо, на работу не принимают, иной раз издеваются, ему одиноко, он скучает по семье, оставленной в Польше. Папка обещал ему в чём-то помочь и о чём-то похлопотать.
Я всегда прислушивалась к советам взрослых, особенно тех, которые были образованны и внушали мне этим самым доверие. Спустя какое-то время я последовала совету этого странного для меня дяденьки, взяла «Крошку Доррит» в библиотеке, но книга мне не понравилась: два тома, длинно и скучно, какие-то сплошные переживания. Воспитанная на русской литературе, вне уроков литературы читающая книги советских авторов, в которых всё понятно и предельно ясно, я не склонна была к такого рода «переживательной» литературе. Вот разве приключения типа «Дети капитана Гранта», пусть из заграничной жизни – это да. И вообще мне нравились книги, в которых главные герои смело преодолевают все трудности и добиваются всего сами «без всякого нытья и переживаний».
Подружившись с Эммой Гребельской, я стала бывать у неё дома. Евгения Зиновьевна меня не смущала, хоть и была учительница и классный руководитель. Отца у Эммы не было. В то время не принято было спрашивать, почему у кого-то из друзей отсутствуют отцы. Однажды Эмма показала несколько фотографий. На одной из них – взрослое застолье, за длинным, уставленным едой и выпивкой столом сидят весёлые женщины и только Евгения Зиновьевна, очень грустная, смотрит в объектив. Вероятно, праздновали День Победы. И не у всех мужья, отцы и братья вернулись. И смутно припоминаю фото Эмминого отца – она на него похожа. Фото, вероятно, относится ко времени, когда она ещё не родилась, потому что отец склонился над кроваткой малюсенького старшего братца Эммы.
Очень нравилась мне старшая сестра Эммы Светлана. Мне она казалась полной противоположностью бойкой и дерзкой порою Эмме: мягкая, женственная – барышня, одним словом. Училась она вместе с моим братом Георгием. Однажды мой братец Женька рассказал по секрету, что они с ребятами накидали Светлане в окно веток сирени. Ребята уже женихались и проявляли интерес к девочкам. Мне это понравилось, и я завистливо подумала: хоть бы мне кто-нибудь бросил в окно цветы!
Брат Эммы Валя, на год старше её, учился в одном классе с нашим Женькой. В то время мальчишки меня не интересовали, да и братья мои с дружками порою досаждали. Уж очень они шумными были. Бабке нашей это тоже не нравилось. Вот заявились Женькины соученики, расположились за нашим обеденным столом, списывают решённую Женькой задачку, а рядом на кровати задремала с устатку от домашних дел бабка. Один мальчишка, заскучав, сильно раскачивается на ножках табуретки, которая вместе с ним с грохотом валится на пол. Он поднимается, садится вновь на табуретку и снова качается. И снова падает. Я вижу эту картину из соседней комнатушки. Мне смешно, а бабка теряет терпение, вскакивает с постели и кричит:
– Да что ты, холера, делаешь? Только начну засыпать, а ты – хлобысь! Ишо табуретку сломаешь. Идите, давай, на двор – ну чисто орда, да и только!
Я тянулась больше к девчонкам и охотно откликалась на девичью дружбу.
Вторая моя подружка Галя Груздева, как я считала, родилась в Москве. Их семья действительно жила недолго в Москве, но горная специальность её отца «гоняла» семью по просторам страны: Урал, Казахстан, Сибирь. Бывая у них в квартире, я увидела городскую обстановку, полки и шкафы с книгами. И это ещё что! У них в квартире был чуланчик, оборудованный под тёплую уборную, причём на сидении с «очком» можно было сидеть, и «очко» закрывалось крышкой. Мы-то все, живущие по-деревенски, бегали по нужде в будку на огороде. Мороз в 40 градусов – а ты всё равно бежишь в валенках, шубейке и тёплом платке, коль приспичило. И я даже не знала, что бывают и другие уборные. И что такое унитаз – не знала.
Отца Гали Груздевой я видела редко: он, как и все отцы, день-деньской был на работе. А мама Нина Афанасьевна не работала. Это была интеллигентная дама, начитанная, всегда аккуратно одетая и причёсанная «по-городскому». Ко мне она относилась приветливо и, снисходя к моему деревенскому воспитанию, не очень порицала мои ошибки в разговоре, но и поправляла. Услышав как-то сорвавшееся с моего языка слово «лисапед», она удивлённо вздёрнула брови и поправила:
– Так не говорят, Люся! Надо говорить правильно: «велосипед», иначе над тобой смеяться будут!
А я девочка была самолюбивая и обидчивая, и это замечание запомнила навсегда.
И ещё она посоветовала мне читать дома стихи и отрывки прозы вслух и немного нараспев, чтобы выправилась дикция и произношение.
– Ты, Люсенька, не говоришь, а бубнишь. Иногда тебя трудно понять.
Да уж! Галя разговаривала с матерью наравне свободно владея дикцией и языком. «Москвичка!» – думалось мне. И помню, как я завидовала выразительному чтению Гали на школьном вечере. Она читала шотландскую балладу Стивенсона в переводе Маршака «Вересковый мёд».
К чести моей, я всегда прислушивалась к советам старших и мотала на ус всё сказанное мне. И у подружек перенимала лучшие их черты и умение. Инстинктивно меня тянуло к знающим образованным людям, у которых можно было многому научиться. И мне нравилось, что Галина мама позволяла мне часами сидеть у них и листать журналы «Огонёк», в которых так много для меня было интересного и познавательного! Открывался неведомый мне далёкий мир. И читала я много не для того, чтобы осознавать красоты стиля, языка, а чтобы видеть жизнь людей в другом мире, не похожем на тот, в котором живу я.
Школа на Ленинске – «дом на горе» – была вторым моим домом. Мне нравилось, что с переходом в следующий класс прибавлялись новые предметы, правда, прибавлялось и время на приготовление уроков, и не все предметы (например, физика) давались мне легко. Но и физику я долбила, чтобы пятёрка в классном журнале стояла.
В пятом и шестом классе я училась во вторую смену, потому что зимой солнце всходило поздно, и нам, малолеткам, страшновато было идти утром по лесу мимо отвалов. Старшие мои братцы ходили в школу в первую смену, но и они иной раз с трудом и, проваливаясь в снег, шли в темноте по заметённой метелицей дороге, пока не сообразили использовать короткие самолично выструганные из досок «лыжи». Настоящих лыж с ботинками у нас не было. Герка ещё и смастерил самодельный фонарь, поскольку электрический фонарик отсутствовал в продаже и был недостижимой мечтой любого мальчишки. Братец сколотил фанерный ящичек с выдвижным передним стеклом, а внутрь ящичка прикрепил обычную толстую свечу. И фонарь какое-то время «работал», освещая дорогу в школу, пока Герка не разбил стекло, споткнувшись о кочку.
Зимой иногда был слышен доносящийся издалека вой волков. Близко к Ленинску волки не подбегали. Лишь однажды ночью многие взрослые были разбужены визгливым лаем собак со стороны «татарского аула» на окраине Ленинска. А утром открылась страшная картина: на лесной дороге, чуть подальше околицы, валялись кишки, собачьи головы, снег во многих местах был обагрён кровью животных. Оказалось, что волчья стая с голодухи напала на собак. Волков можно было бы отогнать выстрелами из ружья, но никто не вышел на улицу, потому что у жителей Ленинска ружей не было. Вызвали объездчика и охотников с ружьями, которые ушли вглубь леса, выследили волчью стаю и расправились с нею.
Отучившись вторую смену, мы с Люсей Чегодарь не всегда спешили домой и оставались в школе на всякого рода пионерские сборы, подготовку к самодеятельным вечерам. Помню, в пятом классе мы поставили пьесу, которую, кажется, выбрала для нас Галина мама Нина Афанасьевна. Мне так запомнилось. Почему она? Да просто она интересовалась нашими школьными делами и взялась помочь нам. И первую читку пьесы мы проводили на дому у Гали.
Пьеса называлась, кажется, «День рождения» и была с назидательно-воспитательным подтекстом – о зазнавшейся девочке, которая своим зазнайством восстановила против себя своих подруг. Однажды она сильно заболела, мама её где-то была то ли на работе, то ли уехала. Девочка с завязанным горлом, грустная такая, сидела в свой день рождения дома однаодинёшенька. Подругам стало жаль девочку, и они пришли её поздравить. Девочка плакала, просила прощения у подруг, подружки её простили, поздравили с днём рождения и вручили торт. Девочка объявила, что все будут пить чай с тортом. Общая радость и смех!
Роль зазнавшейся девочки досталась мне. Актриса я была никакая, только огромное желание участвовать в постановке пьесы привело меня на сцену. Текст роли я вызубрила на зубок, даже ремарки в скобках типа: «плачет», «смеётся» я проговаривала в уме, а на сцене, боясь забыть какое-нибудь слово, я была сосредоточенно топорна. Дело ещё и в том, что я не умела быть «в образе», плакать по ходу пьесы, да и в жизни ручьём никогда не заливалась. То ли братья отучили меня «нюнить», то ли слёз у меня было мало. Дома, готовясь к спектаклю, я пожаловалась бабушке, что я «не могу заплакать, как в кино».
– А ты луковкой натри глаза! – посоветовала простодушно моя бабка, не особо задумываясь над тем, что посоветовала. В это время по моей просьбе она пекла «торт», то бишь пирог – слово «торт» мы в своих разговорах не употребляли, так как не знали такого слова. Однако «торт» удался на славу. Как обычно к праздникам, бабка испекла свой фирменный круглый пирог «с посыпушкой», которая делалась из растёртой муки в сметане с сахаром. При выпечке «посыпушка» имела бугристую поверхность и красивый золотистый цвет. Но мне этого было мало. Надо сделать пирог ещё красивее. На украшение пошли изюмины и разноцветное драже из нашего магазина, а чтобы они во время представления не скатились с пирога, бабка приклеила изюм и шарики драже крахмальным клейстером. Крахмал у нас всегда был в доме. Бабка умела его извлекать из натёртой сырой картошки.
Бабкину идею с использованием луковицы в качестве слезогонного средства я приняла: накануне спектакля несколько пластинок разрезанной луковицы завязала в уголок носового платка, а платок положила в карманчик платья, в котором должна была выступать на сцене.
Перед выходом на сцену у меня тряслись коленки, дрожал голос, хотелось убежать и спрятаться и думалось, что больше никогда и ни за что я не выйду на сцену!
К счастью, ни одного слова из своей роли я не забыла и даже заплакала в три ручья, правда, не совсем в подходящем месте. Я усиленно тёрла глаза платком, но разрезанные пластинки лука, видимо, уже частично засохли, а время по пьесе шло уже не к слезам, а к смеху и общей радости. Поэтому, ожидая слёз, я несколько раз просила у подружек прощения, а они с недоумением смотрели на меня, что это я, как попугай, заладила одно и то же. Наконец я залилась слезами под изумлённые возгласы зрителей. По пьесе мне уже надо смеяться, а слёзы всё текли и текли, да я ещё и расчихалась некстати, и все – на сцене и в зале – развеселились. Но всё равно пьеса была принята хорошо, с дружными аплодисментами зрителей; пирог, явившийся на сцену, загладил мой конфуз.
Старшие ученики устраивали танцевальные вечера под патефон, ну и мы с Люсей пытались танцевать «по-взрослому». И само собой, если в школе проходил какой-нибудь праздничный вечер, он был желанным и для нас.
На одном новогоднем вечере в школе по-новому раскрылись таланты моих братцев. Если раньше они стеснялись своего участия в школьных вечерах, то на Ленинске вдруг включились в самодеятельность. Возможно, им хотелось выделиться как-то перед девчонками, а может, и учителя уговорили. Я помню, как братья, готовясь к Новому году, сделали дома карнавальные маски «пирата», «звездочёта» и «Буратино» – последнюю маску сотворили для маленького Генки, который крутился около них. Как я понимаю, братьям нравился сам процесс изготовления масок. У Герки руки были ловчее, он неплохо лепил и рисовал, и вначале он по размеру и окружности лица вылепил из глины основу масок, на неё слоями уложил бумагу, причём каждый слой проклеивал, чтобы получить твёрдую, как картон, маску. Когда бумага хорошо просохла, он осторожно снял её с глиняной основы и раскрасил красками, а «пирату» закрепил ниткой усы и брови из чёрной овечьей шерсти. Увидев сотворённое Геркой, я застыла от восторга. Какой молодец! На школьном вечере Герка с Женькой были в этих масках, костюмы из подручного материала и старой одежды помогла сделать мама, их карнавальные наряды всем понравились, они заняли, кажется, первое место, но, показавшись в своих нарядах, они чего-то застеснялись, убежали и не вышли, когда вручались призы. Я видела, как учительница Галина Васильевна безуспешно пыталась их найти по всем классам – и не нашла. Наверное, убежали из школы, потому что были единственными из мальчишек в карнавальных костюмах и, вероятно, соученики их высмеяли. Ах, какими жестокими бывают дети!
В то время старший брат увлёкся фотографией, и мой папка приобрёл для него фотоаппарат, фотопластинки и необходимые химреактивы. Фотографии, пусть не столь качественные, до сих пор хранятся в домашнем фотоальбоме. Одна из них – троица братьев в этих вот самодельных масках. Особенно трогательно и наивно смотрелся маленький Генка в маске Буратино. Так что по этому фото можно оценить и сейчас Геркины изделия. А кроме того, Герка смог запечатлеть всю семью и каждого по отдельности на снимках. Он и сам попадал на эти снимки, привязав нитку к затвору фотоаппарата и в нужный момент дёргая нитку. Не будь этих фотографий, многое из того периода я не смогла бы вспомнить.
Возвращаясь к теме школьных вечеров, могу припомнить и моего братца Женьку в те годы. Он сильно отставал в росте от тянущегося вверх Герки, был ярко-рыжий до огненности, веснушчатый до ряби в глазах, с вечно треснутой нижней губой, но выигрывал в бойкости и живости своего характера. Да и память у него была отличная. На одном из школьных вечеров я не могла поверить своим ушам, как здорово и с выражением мой рыжий братец прочитал наизусть «Птицу-тройку» Гоголя. Дома я никогда не видела, чтобы он что-то зубрил и запоминал, как я. И на этом же вечере две старшеклассницы сыграли сценку из «Мёртвых душ», в которой дама, приятная во всех отношениях, и просто приятная дама рассмешили своей беседой всех и подвигли меня к тому, что дома я немедленно села читать «Мёртвые души».
Жизнь преподносила нам порою и трагические события. Так, в нашем пятом классе умер Толик Ефимов, хороший, скромный мальчишка. Его, заболевшего аппендицитом, слишком поздно отвезли в больницу в Миасс, у него начался гнойный перитонит. Смерть ровесника потрясла меня, да и не только меня – всю нашу школу. Как это так? Недавно мальчишка носился на переменах по коридору, и вот его предстояло хоронить. Школьный совет постановил подготовить цветы, венки, и для этого многие остались после уроков, и я тоже. Вечером вся школа пропахла свежей хвоей и клеем: еловые ветки из леса доставили ребята. А девчонки под печальные разговоры стали вручную мастерить бумажные цветы, делать венки, перевязывая их красными лентами. Процесс этот был довольно трудоёмким, и в какой-то момент все заскучали. Кто-то предложил завести патефон. И вдруг случилось массовое сумасшествие: забыв об умершем Толике, развеселились и затеяли весёлые и дикие пляски. Увлеклись ими до того, что сторожиха еле выгнала нас из школы.
А на другой день мы шли в траурной процессии. Увидев маму умершего мальчика, услышав её безутешный плач, я, наконец, осознала всю безысходность смерти, расплакалась, но и отметила, что на траурном митинге речи директора школы, учителей и старшей пионервожатой звучали как-то «по-киношному», особенно когда пионервожатая произнесла в конце своей речи фразу: «Прощай, наш дорогой друг и товарищ!», которую я неоднократно слышала в кино про революцию или про войну.
Вскоре смерть мальчишки и вовсе выветрилась из памяти. Где уж мне было представить и понять, что бедная его мама не будет дома находить себе места, страдать от вида каждой вещички, оставшейся от сыночка. Где уж это понять, пока сама не прошла через такую потерю в моей взрослой жизни!
Моя школьная жизнь не ограничивалась одним нашим классом. Так или иначе, мы все вовлекались в единый коллектив. Мои братья, особенно Женька, рассказывали что-нибудь необычное и интересное о своих учителях. Например, к ним пришёл новый учитель по зоологии Алексей Иванович Ухин и однажды принёс на урок мёртвого воробья, разрезал его и демонстрировал на уроке внутренние органы птицы. Зачем он так сделал? А не хватало наглядных пособий, а тут наглядное пособие недавно чирикало под окном. Мальчишки отнеслись к этому нормально, спокойно, а девчонки пожаловались дома, что их тошнило во время показа. Но дальше было ещё хуже. Учитель явился на урок с завёрнутой в газету дохлой кошкой, намереваясь повторить сеанс – показать органы млекопитающего. И тут восстала вся учительская против его методов преподавания. Вообще-то этот учитель мог преподавать все предметы, настолько он был универсален: математику, ботанику и зоологию, химию, русский и немецкий язык. И в любом учебном предмете он ставил выше практику, а не теорию. У Женьки в классе одно время он вёл урок немецкого языка, но совсем не так, как наша Евгения Зиновьевна. И тут же кем-то был пущен пакостный слушок, что этот учитель работал у немцев, поэтому он такой «садист» – режет птичек и кошек, и разговорный немецкий язык знает, потому что учился говорить по-немецки у немцев. Обвинение по тем бериевско-сталинским временам весьма опасное.
К смене школы я привыкла быстро, двухкилометровый отрезок пути от дома до школы тоже не особенно напрягал и заменял ежедневную прогулку на воздухе. Я благодарна своим учителям, заложившим основы будущих моих знаний.
Учебный год 1952/1953 в шестом А классе этой школы оказался для меня последним, но когда он начался, я ещё не знала этого и записывала в чистенький от записей домашних заданий школьный дневник предметы и фамилии учителей, которые будут вести уроки.