Когда дома нет телевизора, тем более современных компьютерных игр – что делать дома? Лето и теплынь – вся жизнь на улице. Ближе к осени портилась погода, улица надоедала – даже непроходимых тупиц и двоечников тянуло в школу, которую я, по своим нынешним представлениям, рассматриваю не только как дом знаний, а больше как клуб ребячьего общения. Там был особый мир, отдельный от взрослого, наполненный ребячьими страстями, чувствами, размышлениями. Да, да! И размышлениями тоже. Не знаю, как кому, но мне и учиться было интересно. Короче: школу я любила. У нас с Люсей установилась даже традиция приветствия школы. Накануне первого сентября мы лезли на гору к «дивану» и орали что есть мочи: «Здравствуй, школа!» А в конце учебного года с горы нёсся наш крик: «Прощай, школа!»

И вот в 1950–1951 годах я училась в начальной школе № 43. Всего один учебный год. У меня дома, несмотря на многие смены в моей жизни адресов и школ, сохранились мои школьные дневники, начиная с четвёртого класса. И теперь я могу перечислить все предметы, которым обучалась, и назвать всех педагогов, у кого училась.

В четвёртом классе я была новенькой, но влилась в детский коллектив естественно и без настороженности. В деревне быть новенькой проще, чем в городе, потому что знакомство с ребятами происходило ещё до школы в общении на улице.

Кроме Шурки Бодрова и Люси Чегодарь, теперь, как ни напрягаю свою память, никого из одноклассников не запомнила. Учительница отмечена мной в моём школьном дневнике: Орлова Елизавета Григорьевна. И я её запомнила – не старая ещё, со светлыми кудряшками, худощавая. Характерная деталь лица, вернее глаз: в хорошем настроении она часто-часто моргала. Я её не боялась, как, например, боялась нашего директора, отца Люси Чегодарь Василия Кондратьевича. Старалась не попадаться ему на глаза и в дом к Люсе бегала в его отсутствие. Вот не знаю почему – боялась или стеснялась. Василий Кондратьевич никогда не был ко мне строг. Бывало, в моём присутствии он распекал за что-то Люсю, но меня как бы и не замечал при этом.

Люсина мама Елизавета Николаевна встречала меня с радушием соседки и как Люсину подружку. Если и случались какие неловкости, то больше от моей стеснительности и зажатости. Однажды мама отправила меня к соседям попросить перец: наш папка любил есть суп или пельмени с перцем. Мама несколько раз повторила: «Попроси у Чегодарей перечницу». Слово это я не могла забыть, но считала его неприличным и ругательным. Поэтому, добежав до Чегодарей, я никак не могла объяснить Елизавете Николаевне, зачем меня послала мама. Переминалась с ноги на ногу, краснела и заикалась.

– Ну-ну, Люся? Зачем тебя прислали? – в который раз спрашивала меня Елизавета Николаевна.

– Мама попросила такую солонку, из которой перец на пельмени сыплют, – наконец, выдавила я из себя.

– Перечницу, что ли? Так бы и сказала. Из солонки соль сыплют, – и Люсина мама весело рассмеялась…

В те годы четвёртый класс был выпускным, завершающим обязательное начальное обучение, и в конце года нам предстояли выпускные экзамены: письменные – диктант и контрольная работа по арифметике и устный экзамен по грамматике.

А предметы, которые мы «проходили», были такие: грамматика, арифметика, чтение, развитие речи, история, география, естествознание, физкультура, рисование, пение.

На уроках по русскому языку мы писали диктанты и небольшие сочинения. У меня сохранились мои школьные дневники, вела я их аккуратно и теперь могу по записям в дневнике достоверно представить здесь, какие письменные работы в четвёртом классе мы выполняли. Например, такие виды диктантов у нас были: предупредительный, проверочный, творческий, зрительный, слуховой и просто контрольный диктант в конце четверти с итоговой оценкой. Что за творческий диктант, не могу вспомнить. Об остальных можно догадаться. Наверное, предупредительный диктант проводился на какое-нибудь пройденное грамматическое правило, зрительный – на правильное списывание слов с доски, слуховой – запись слов по слуху, проверочный – на закрепление грамматического правила и перед итоговым контрольным диктантом. По школьным дисциплинам «Чтение» и «Развитие речи» также проводились письменные работы типа небольшого сочинения на заданную тему. Например, по развитию речи писали сочинения на самые разные темы: «Осень», «Страшная ночь», «На рыбной ловле». После каждой письменной работы на следующем уроке проводилась работа над ошибками. Трудные слова надо было запоминать. Для лучшего запоминания учительница оформила в классе специальный стенд с кармашками. В кармашек с фамилией ученика вставлялась карточка с написанным на ней словом из письменной работы, в котором была сделана ошибка. Поскольку я училась хорошо, у меня таких карточек было немного. Но одно слово запомнила на всю жизнь. Это было непонятное мне слово «оккупация». В сочинении я его написала, как слышала – «акупация». Недавно прогремевшая война в нашей стране не отпускала нас, постоянно напоминая о себе в газетах или книгах.

Помню одно своё сочинение на тему: кем я буду? Начитавшись книжек про героические подвиги комсомолок в годы войны, я вполне искренне написала, что хотела бы, как Зоя Космодемьянская, Лиза Чайкина и Марите Мельникайте, стать партизанкой и умереть за свой народ.

Уроки, уроки, уроки. Вовлечённая в погоню за пятёрками, я больше, чем надо, тратила времени на внешнюю сторону выполнения домашних заданий. Писать – так без единой помарочки. Выучить правило – так на зубок, не пропуская ни единого слова. К счастью, природная склонность к анализу «что и почему», тяга к книгам, интерес к знанию и к окружающему миру не сделали меня роботом. Я росла нормальной девчонкой. Да и ребячий коллектив воспитывал не хуже, а может, и лучше, чем взрослые. Дело в том, что мои пятёрки никого из моих одноклассников не трогали, в ребячьем коллективе больше ценилась физическая выносливость, ловкость, подвижность, а я была хилой, с просвечивающими рёбрышками из-под кожи, с тонкими ручками и кривоватыми ножками. В подвижных играх на улицах я уступала сверстникам в силе и ловкости. К примеру, на улице мальчишки гоняют мяч, никому из них не хочется стоять в воротах, просят меня постоять. Ворота – это всего лишь неширокая линия между двумя положенными камушками. Важно не пропустить мяч в этот проём. Я встаю, но боюсь летящего мяча и от этой боязни закрываю глаза каждый раз, когда мяч летит на меня. В результате – гол. Меня с позором выгоняют, а вратарём ставят какого-нибудь шестилетнего мальца, готового бесстрашно защищать ворота.

Этот школьный год мне запомнился не столько учением, сколько той новой обстановкой после Верхних Карасей.

Вспоминаю школьные перемены, всегда заполненные подвижными играми типа «кошки-мышки», «жмурки» или пением в хороводе на большой перемене. Пели мы тогда охотно. Ведь и среди взрослых было так же. Полюбившаяся песня из кинофильма моментально уходила в народ; взрослые пели в минуты отдыха, семейных «гуляний» и коллективных поездок на уборку чего-нибудь в поле в порядке шефской помощи.

В школе я активно принимала участие в любых формах самодеятельности. Если надо, танцевала, пела, читала стихи. Не обладая артистическими талантами, почему-то сама стремилась выступать на публике, хотя от природы была скромной и довольно зажатой. Просто я обожала праздники, утренники, школьные вечера.

1 сентября. Мы с Люсей шли в школу причёсанные, с бантами в волосах, наглаженные, в белых фартучках, с красным пионерским галстуком. На душе – праздник, лёгкое возбуждение.

К красным датам календаря непременно устраивался концерт, программа которого обычно включала несколько хоровых песен, сольные номера отдельных ребят (песни или стихи) и непременно «пирамиду» – фигурную групповую композицию с элементами акробатики. Участники пирамиды выходили на сцену строем, в «физкультурной форме»: белые майки, тёмные трусы и белые носочки. По счёту «раз» все принимали определённые позы: кто-то становился на мостик, кто-то делал стойку на голове или на лопатках, кто-то карабкался на спину товарища, садился ему на плечи и поднимал одну или две руки, и вершил пирамиду один из участников на самом верху, приветствуя зал пионерским салютом.

Бывая у Люси Чегодарь, я часто брала почитать книгу-альманах «Круглый год», которая мне нравилась не только рассказами и стихами, шарадами и загадками, но и советами сделать что-то своими руками, а то и приводился сценарий какого-нибудь детского праздника. Внимание моё надолго задерживалось на оформлении новогоднего представления. Главная идея оформления сцены была в том, что все участники концерта должны были выходить из большой «книги». Но как это всё осуществить на деле при наших скромных возможностях? «Книгу» без помощи взрослых нам не сделать, а кроме учительницы у нас не было других старших помощников. Я побежала к Люсе, поделилась с нею желанием «сделать такой же Новый год, как в книжке», она меня поддержала, и мы, придя в школу, доложили учительнице о своей задумке.

И вот работа закипела. Подключилось несколько ребят. Кто-то из взрослых изготовил нам две, в наш рост, деревянные рамы, скрепленные с левой стороны дверными петлями. Это была основа «книги». Дальше учительница помогала нам советами, но и мы сами проявляли инициативу. Первую раму решили обтянуть обычной туго накрахмаленной белой простынной тканью, причём годилась и старая простыня. Кто ж нам из родителей даст новую? Прибили её гвоздиками по периметру рамы. Обложка готова, но надо расцветить и разрисовать её, сделать надпись «Сказки». Шурка, у которого хорошо получались большие буквы, фигурно и крупно нарисовал по отдельности каждую букву, раскрасил их красками, вырезал и наклеил на ткань обложки. Всю поверхность ткани тоже разукрасили, фантазируя на свой лад: «звёздочки» из фольги, цветные линии краской – ну чтобы было красиво и сказочно – книжка-то волшебная и такой должна казаться со сцены! У нас тогда не было многого, как в нынешнее время: цветной бумаги и всяких блёсток, ленточек и бабочек. Что подходило из подручного материала, то и шло на украшение. Главное, сами старались, а не какая-нибудь тётя. Пусть получалось не так красиво, как хотелось бы, но фантазия и воображение дополняли отсутствующее.

А что делать с внутренней рамой, из которой должны выходить сказочные персонажи? Ну это совсем просто! К верхней балке рамы подвесили на нитках разной длины «снежинки» из комков ваты, «звёздочки» из фольги от чайной обёртки, а по углам рамы поставили две маленькие сосёнки, привязав их, чтобы не упали, к раме.

Все приготовления мы делали вечерами, втайне от остальных ребят. На роль ведущего избрали Шурку Бодрова, который в костюме сказочника должен был открыть «книгу» и начать представление. Но Шурка придумал не открывать книгу, а неожиданно выйти из неё, прорвав ткань на обложке: «Здравствуйте, мол, уважаемая публика! Вот и я!»

Я возразила:

– А как ты её прорвёшь? Она отклеится и отлетит, если ты торкнешься в неё!

– А я возьму ножичек и немножко подрежу её изнутри, а потом в эту дырку и вылезу на сцену. Так будет интереснее. А потом открою книгу, и вы все будете выходить из неё.

Гм! Сказочник с ножичком, но Шуркино предложение нам понравилось. Только посоветовали ему обзавестись в придачу «волшебной палочкой», и Шурка вместо маленького ножичка взял большой острый нож, который обмотал блестящей фольгой и проволокой, только острый кончик оставил свободным – вот и готова «волшебная палочка» )!

К началу представления школьный коридор превратился в зрительный зал. У стены соорудили помост из досок – это сцена. На сцену поставили нашу «книгу», а подходы к ней завесили двумя покрывалами. За ними должны были до поры до времени прятаться «артисты». Слева от сцены приготовлен стул для гармониста, которого учительница пригласила из клуба. А для зрителей в зале поставили рядами длинные скамейки. Всё готово!

Представление наше имело большой успех, хотя, если посмотреть из нашего времени, было оно наивным и смешным. И с Шуркой случился конфуз. Чтобы придать образ сказочника, ему прикрепили бороду из мочала, надели на голову конусообразную самодельную шапку из картона с наклеенными звёздами – получился гибрид старика Хоттабыча с Звездочётом. Но когда в начале представления он сделал разрез в обложке книги и стал вылезать на сцену, шапка свалилась с головы, борода за что-то зацепилась и отстала от лица, и перед зрителями предстала круглая стриженая Шуркина голова и совсем не старческое лицо сказочника. Шурка нимало не смутился, учительница помогла ему вновь прикрепить бороду и шапку, и он стал объявлять номера концерта. При этом он касался «волшебной палочкой» книжной обложки, а «артисты» изнутри толкали первую раму и выходили из «книги» кто кем. Люся Чегодарь – Снегурочкой читала новогодний стишок, я – Снежинкой кружилась на сцене под гармошку, кто-то был зайцем, кто-то медведем. И не у всех были карнавальные костюмы. Кто заяц, а кто медведь – надо было догадываться по стихам, которые они читали. Мы с Люсей изготовили одинаковые кокошники на голову (мы их называли «коронами»), несмотря на то, что выступали в разных ролях: она – Снегурочка, я – снежинка. В конце представления под призывные крики участников из книги вышел дед Мороз – переодетая чья-то мама – и раздал ребятам подарки: обычные кулёчки с обычными конфетами-подушечками и пряниками, которые продавались в нашем магазине. Но как мы им радовались!

День за днём, день за днём, и вот весна с Первомаем, а после первомайского праздника началась усиленная моя подготовка к экзаменам. Готовились вместе с Люсей Чегодарь – повторяли правила по грамматике и по арифметике, на зубок выучили выданные нам учительницей билеты по устному экзамену. Обе сдали на пять и получили похвальные грамоты. Помню даже, какую фразу я разбирала по членам предложения на устном экзамене по русскому языку: «Возненавидел Павка попа всем своим существом». Какой Павка? А из романа Островского «Как закалялась сталь», который я читала и перечитывала – так мне нравился этот Павка Корчагин, сорванец-мальчишка. В общем-то он совершил пакостный поступок: насыпал махорки в пасхальное тесто, чтобы нагадить попу, которого он возненавидел. И вот это предложение из романа досталось мне на экзамене.

Наступило лето – гуляй не хочу. Наш выпускной класс распался. Мы перешли в пятый класс. Большинство учеников решило продолжать учение в ближней школе-семилетке № 44 за околицей «нашего» Ленинска. К сожалению, и мой верный товарищ и брат Шурка Бодров тоже. А мы с Люсей Чегодарь, прокричав с «дивана» «Прощай, школа!», не без совета родителей выбрали школу-десятилетку № 42, где уже учились мои старшие братья и где учительницей математики работала старшая сестра Люси Галина Васильевна Макарова, а непонятную мне пока физику преподавал муж Галины Васильевны, недавний фронтовик, Валентин Владимирович Макаров. С осени – новая перемена в моей школьной жизни, с другими учителями и другими ребятами. Ничего! Я теперь с Люсей, вдвоём нам не так страшно и скучно будет бегать два километра до нашей новой школы.