Здесь, на улице, напротив нашего дома я познакомилась с Люсей Чегодарь, ставшей моей закадычной подружкой, пока наша семья жила на Ленинске. Нет, я вовсе не забыла о Зое Конюховой и скучала по ней, но что же делать? Далеко она. Прощаясь, мы с нею договорились, что будем писать друг другу письма. И даже первые свои стихи в жизни я посвятила ей. Сочинила их в зимнюю, тоскливую пору, когда ни с того, ни с сего мною овладела ностальгия по Верхним Карасям.

Спустя много, много лет, будучи взрослой, я навестила Зою Конюхову в Миассе на Машгородке. Угостив меня вкуснейшим пирогом с капустой, она вдруг спросила:

– А ты помнишь, какие стихи мне сочинила?

Про стихи я совершенно забыла. И Зоя, покопавшись в бумагах, вынула тетрадный листочек. Сверху моей детской неверной рукой был нарисован «герб» с надписью «За верную дружбу!». Стихи обрамляла трёхцветная рамочка, очерченная мной по линейке, но всё равно кривовато.

Я стала читать «стихи», смеясь и умиляясь до слёз. Стихи, конечно, были ужасно плохие, беспомощные, с повторами рифм и смысловых фраз, но в них очень естественно переданы мои чувства, моя «тоска по родине» и любовь к подружке. Вот они:

Помни вместе прожитые годы,

Дорогая подружка моя,

Как во время прекрасной погоды

Мы играли с тобой, а теперь я сижу без тебя.

Я сижу, вспоминаю о том,

Как мы вместе бродили в лесу,

Вспоминаю о доме родном

И о том, как играли с друзьями в саду.

Я сижу и мечтаю теперь,

Как мне снова пробраться туда,

И, подруга моя, мне поверь,

Что исполнится эта мечта.

И опять мы с тобою в саду

Будем вместе на травке играть,

И опять эту нашу мечту

В этот час будем мы вспоминать.

Помни! Ты мой единственный друг!

Эти строчки тебе посвящаю,

Потому что нет лучше подруг

У меня. О тебе я всегда вспоминаю.

А пока ты до этого дня

Герб о дружбе наш сохрани.

Я прошу! Не забудь ты меня!

И запомни вот эти стихи!

Никакого сада с травкой у нас не было. Вставила «сад» в свои стишата «для красоты». Все игры проходили обычно на улице или в ближайшем лесочке на Зырянке.

Увы! Новая жизнь увлекла меня. Письма писала всё реже и реже. А место Зойки в моём сердце прочно заняла Люся Чегодарь. Она жила в доме наискосок от нашего, и вскоре я зачастила к ней.

Люсин папа Василий Кондратьевич – ого, какой! Директор начальной школы, в которой с осени мне предстояло учиться в четвёртом классе. Мама Елизавета Николаевна на данный момент не работала. Люся была младшей в семье. Старшие три сестры – Галина, Тамара, Эра, взрослые, жили отдельно. Люся показывала мне аккуратно оформленный альбом, с надписями под фотографиями, по которым можно было проследить многие периоды жизни Чегодарей. Одна фотография меня поразила. Это групповой снимок учителей на каком-то съезде в Москве. В центре снимка сидит не кто-нибудь, а Надежда Константиновна Крупская, жена Ленина, и совсем недалеко от неё виден Василий Кондратьевич. Ого, с кем он встречался! Довольно много «военных» фотографий, когда Василий Кондратьевич был на фронте. Последний снимок перед демобилизацией – вдвоём с другим военным, они пожимают друг другу руки – и трогательная надпись: «Прощай, дорогой друг Ваня!»

Люся оказывала на меня большое влияние, в какой-то мере благодаря ей я стала с четвёртого класса круглой отличницей вплоть до окончания школы, несмотря на перемену школ и учителей. В Верхних Карасях я как-то сбавила старания в учении и съехала с пятёрок на четвёрки. Главным делом тогда оставалась «улица». К третьему классу испортился почерк, да и как можно было красиво и каллиграфически писать на сшитых разносортных тетрадных листах из-за нехватки тетрадей? В Карасях не помню также, чтобы учебники нам выдавали на весь год. Учебников не хватало, их выдавали ученикам по очереди. А письменные домашние задания учительница, как правило, записывала сама в наши тетрадки: решить такие-то примеры, написать такие-то строчки. На уроках по письму писали диктанты, при этом учительница, диктуя, чётко проговаривала каждое слово и каждую букву в слове, как оно было написано, а не слышалось в разговоре.

На Ленинске учение в школе превратилось для меня в процесс получения знаний, к этому процессу надо было прилагать ежедневный труд.

Накануне первого сентября прибежала Люся и позвала меня в школу. Во-первых, мне надо было записаться в четвёртый класс – я же новая ученица. Во-вторых, в этот день выдавали учебники. Впервые у меня будут теперь собственные учебники по всем предметам! С радостью, но и осторожно, чтобы не испачкать, случайно не порвать, я листала дома страницы, читала, разглядывала картинки – и так мне захотелось поскорее пойти в школу!

А Люся вовсю уже готовилась. Она тщательно обёртывала каждый учебник газетной бумагой от «Пионерской правды», которую выписывал её папа-директор, а в моих глазах эта детская газета имела не меньшую ценность, и до этого я не знала, что для детей выпускаются отдельные от взрослых газеты.

Потом из тетрадного листа в клетку Люся вырезала этикетки, обвела их рамочкой и подписала, по какому предмету учебник – но, главное, как подписала! Такого каллиграфического почерка я ещё не видела, и мне захотелось научиться писать так же красиво – буковка к буковке, с одинаковым наклоном, без единой помарки. На какое-то время Люся превратилась в моего тренера и учителя по письму. Люся не допускала в тетрадках никаких исправлений и зачёркиваний. Если ошибалась или с кончика пера срывалась досадная клякса, то она удаляла из тетрадки испорченный листок и не просто вырывала, а отогнув скобочки, вынимала сдвоенный лист и вставляла новый – чистый и затем переписывала всё, что было написано прежде. Фанатизм какой-то! Но он передался и мне, из-за чего пришлось тратить на выполнение домашних письменных заданий уйму времени. Вскоре и мои тетрадки превратились в образцовые – я её догнала. И по устным предметам Люся пристрастила меня к зубрёжке – «чтоб от зубов отскакивало»! Зачем? А затем, чтобы в классном журнале стояла гарантированная пятёрка. Память у меня была хорошая и в младших классах я заучивала тексты из учебников без труда. Никто из учителей не подсказал, что учиться так – нехорошо, потому что от такого механического запоминания отучаешься думать. Им нравились такие вот ученики, с которыми никаких хлопот. Случится проверочная комиссия из РОНО, спросят Люсю Кузьмину или Люсю Чегодарь, а они вон как шпарят без запинки и всё знают! Вскоре я стала замечать, что перед каждым вызовом к доске или перед контрольной, или диктантом у меня стал появляться панический страх что-то забыть, пропустить. Получить четвёрку – это плохо, а тройку – трагедия! Ну а двойка или кол – полный нонсенс. Таких оценок для меня не существовало. С невыученными уроками в школу я не ходила. И в моём школьном дневнике – одни пятёрки.

Я сама признала лидерство Люси. Она – лидер, я – ведомая. Но постепенно я стала ловить себя на мысли, что мне нравится быть первой ученицей в классе, в школе, потому что это выделяло от других. Я – лучшая! Появилось внутреннее зазнайство – черта характера, безусловно, плохая. В старших классах я, конечно, поумнела и училась ради знаний. Главное – я любила учиться и относилась к учению очень ответственно. Прихожу домой после школы, ем, немного отвлекаюсь каким-нибудь занятием, потом мою руки, аккуратно раскладываю тетрадки и учебники в порядке приготовления домашних заданий – и начинается процесс, а не просто учёба. Всё, что написано, надо проверить: всё ли правильно. Устные задания надо несколько раз пересказать. При этом я вставала из-за стола, расхаживала по комнате. Пересказывая, увлекалась чем-то и делала остановки, чтобы подумать, помечтать, уносясь в своих мыслишках вдаль и в сторону от темы. И пока не сделаю все уроки, я умерла для улицы. Вспоминаю эти свои приёмы учения – и улыбаюсь, но и порицаю. Училась на «отлично», а в дневниках, которые я стала вести в старших классах – сплошное нытьё по поводу завтрашних уроков или контрольных. Или мама неуверенно скажет:

– Люсь! Сходила бы в магазин за хлебом. Мне надо стирать.

– Мам! Я ещё уроки не сделала, после схожу!

Но хлеб нужен сейчас, к обеду, и мама сама идёт в магазин. Стыдно мне теперь!

У нас в доме было тесновато из-за братьев-мальчишек, и я иногда бегала через дорогу к Люсе Чегодарь, чтобы вместе делать уроки, а если её родители куда-то летом уезжали, то я оставалась у Люси ночевать.

Одна ночёвка особенно запомнилась таким вот странным событием. Вечером Люся прибежала ко мне и сказала:

– Папа с мамой уехали на несколько дней. Чтобы мне не было скучно и страшно одной ночевать, велели позвать тебя.

Я не сразу согласилась. К нам из Миасса привезли погостить сестрёнку Гальку, ровесницу мне; я по ней соскучилась, и с ней мне было интереснее проводить время, чем с Люсей. На мои колебания подружка сказала:

– А вы с Галькой приходите: так даже лучше и веселей будет играть в крестики-нолики или в карты.

Моя бабка не возражала, только прежде чем отпустить к Чегодарям, накормила нас с Галькой ужином.

Стемнело. Играем. В окошко стукнула чья-то рука. Люся испуганно зашептала:

– Ой, девчонки! Забыла вам сказать, папа с мамой не велели никого не пускать в дом, кто бы ни пришёл.

Что ж тут необычного? Моя бабка так же бы сказала: никого чужих в дом не пускать. Но было любопытно узнать: кто пришёл. Да и стук был негромкий и неуверенный какой-то. Подбежали к окну.

В полутьме увидели то ли нищенку, то ли старушонку из дальних краёв, в истрёпанной одежде. Она просилась в дом:

– Люсенька, я ведь бабушка твоя! Девочки, пустите погреться. Замёрзла я, и попить дайте!

Люся закричала:

– Нет у меня никакой бабушки! А папа с мамой уехали, и никого пускать не велели!

– Ну кусочек хлебушка мне дайте, и я уйду!

Мы с Люсей были слишком послушными, хоть и жалко старушку, но – нельзя её пускать в дом!

Моя бедовая сестрёнка Галька оказалась сердобольнее, отломила кусок хлеба от краюшки, открыла форточку и бросила. Однако бабушка не уходила:

– Что ж, девочки не пустите меня погреться, я бы кипяточку вскипятила, ну и до утра бы осталась? Куда я на ночь глядя пойду? Столько вёрст пешком шла…

Мы смутились, но ведь нам сказано было: нельзя! И тут Галька сообразила быстрее нас с Люсей:

– Бабушка! А ты иди в огород. Там баня. Там ночуй, и вода там есть! А мы тебе ещё хлеба дадим и варёной картошки!

Взяла кухонную какую-то тряпку, быстренько собрала в узелок хлеб и картошку и бросила в форточку.

Бабушка что-то пробормотала и ушла. Конечно, мы долго не могли заснуть, а утром боялись выйти во двор. Для нужды по деревенскому обыкновению в сенях ставилось «поганое» ведро.

Уже совсем светло стало, пришла моя бабка к окну и закричала:

– Девки! Живые ли? Чё не идёте завтракать?

Только тогда мы решились выйти из дома. Сестрёнка Галька сбегала даже в огород, но в баньке никого не было…

Спустя много-много лет, уже после смерти моей подружки Люси, я узнала от её дочери, что старушка, просившаяся в дом, была действительно бабушкой Люси и мамой Елизаветы Николаевны. Дело в том, что Елизавета Николаевна была дочерью деревенского священника; в 30-е годы, когда начались гонения на церковь, священника арестовали, и он умер от голода в тюрьме. А Василия Кондратьевича «за потерю бдительности» и за то, что женился на поповской дочке, даже исключали из партии; спустя годы он восстановил своё членство, потому как был убеждённым коммунистом. Чтобы жить, работать учителем и дать возможность учиться дочерям, Василий Кондратьевич вынужден был скрывать это родство.

Ничего этого мы тогда не знали. Как это ни кажется из нынешнего времени кощунственным, многие скрывали родство с неугодными Советской власти элементами, объявленными «врагами народа». Вот и мой папка никогда не говорил, за что арестовали в 1933 году его родителя. Когда мы настойчиво домогались: «За что?», папка обычно отвечал: «Его оклеветал Коляс». Коляс – это житель Вознесенки, он многих оклеветал и поплатился за это. А так мой дед был убеждён в строительстве социализма, был красным партизаном в Гражданскую войну, и если бы не умер в заключении от дизентерии, то его бы отпустили, говорил мой отец. А в действительности мой дед был осуждён по знаменитой 58-й статье с вердиктом «разлагатель колхозов». И не знали мы тогда, что у многих, многих сограждан нашей страны родственники сидели или были высланы: валили лес в тайге, строили каналы и плотины, работали в шахтах и рудниках и, по существу, жили каторжной жизнью.