Пахали на заимке74 близ башкирской деревушки за Ильмень-горой.
Алексей Поликарпович уж много лет арендовал у местного аборигена Сухангулова около сотни десятин земли, да покос на лесной поляне. Сеял он рожь, озимую пшеницу, овес, клин гречихи и немного гороху. Земля здесь отменная – жирный чернозем, а травища вымахивала по самую грудь. Под боком Тургояк-села, у самой смолокурни был ещё кусочек под лен, но он не считался большой заботой.
Всякий раз по весне Молчанов горел желанием выторговать у Сухангулова ещё с десятину этой плодородной земли, но после унизительного и бесполезного разговора с «нехристем» устало разводил руками:
«Будешь тут с хлебушком да без портков находишься! Сдерет последнее, бритоголовый! Вы только гляньте: ни пашет, ни жнет, а хлебушком торгует. Вон сколь наших мужиков в кабале… Ох и связался я, грешный, прости господи, с ним…»
Но грешил перед господом, ох, грешил Алексей Поликарпович. Не зря срубил он здесь избу, как две капли похожую на дом в Тургояке, только размером поменьше.
Отборное зерно и пахучее сено возил домой возами при вполне приемлемой плате за аренду земли. У других односельчан шалаши да балаганы, у него – заимка с окнами и русской печью; у других земли-то – корова ляжет и хвост протянуть некуда, а у него – поле до самой горы. Заставил сыновей расчистить пустующую бросовую землю и срубить седые кочки вдоль речушки под покос – глядишь, три – пять зимних возов сена добавка, да вспахал бугор – пристанище колючего чертополоха и сухих верхушек конского щавеля – под горох.
На заимку по весне обычно выезжали всей семьей. Оставляли лишь Пелагею Петровну – хозяйку дома. Вместе со всеми, бывало, ехал и Михаил Поликарпович, хотя за сабаном75 и с решетом семян здесь его раза два и видели. Он ходил, смотрел, указывал, советовал, создавая на пашне деловитую обстановку и сутолоку – в земле он толк понимал.
В эту вешнюю пору на заимке тихо и немноголюдно. Петровна оставила при себе дочку Марусю – грядки делать и мелочь – овощи на вспаханную землю в огороде сажать. Михаил Поликарпович нашел заделье76, обещая приехать на неделе. Поутру приехали вчетвером: отец, Лаврентй с Матреной, да Степан.
Алексей Поликарпович бойко соскочил с телеги и молча хватил рукой за поясницу, долго стоял сгорбившись на краю изумрудной озими. Сыновья молча разгружали пожитки, еду. Матрена собрала на стол, налив в чашки снятого молока – обрата77 – пост, и положив туда сухарей. «Таким пойлом телят поить».
Когда сыновья сделали по первой борозде. Отец наклонился, взял в пятерню комок земли, размял в ладони и понюхал. Глянув на Лаврентия, не удостоив Степана вниманием, удовлетворенно проговорил:
– В самую пору! Ну ты, смотри, тут… Поясницу, язви её забери, разломило. Знать, домой соберусь…
Он уехал со случайно проезжающим односельчанином. Братья переглянулись, а Матрена что-то обиженно пробурчала.
Прошла добрая неделя, прежде чем братья допахали последний клин. Закончив работу, задали корму лошадям, подтащили сабаны под навес и, очистив опорки на ногах, подошли к колодцу умываться. Терли мочалкой друг другу спины, брызгались студеной водой, пошли в избу. Возле печи хлопотала Матрена.
– Воды вам нагрела, – проговорила она. – Простудитесь, кто сеять станет? – Неуклюжая и подурневшая, глядя на уставших братьев, участливо проворчала:
– Не ко времени захворал леший лохматый. Людям на смех – двое пашут, семеро пляшут…
– Но-но! Не трожь отца! – вступился Лаврентий. – Вот доживи до его годов. Прикатит по утру, не вытерпит…
Степан молча напяливал на себя рубаху. Любое слово, сказанное им в осуждение отца, может вызвать последствия. С ним молчаливо соглашалась лишь Матрена, но она – сноха, человек, взятый из чужой семьи. И дураку ясно: весенний день – год кормит, а для того, чтобы угодить отцу, братья ворочали землю от зари до зари. Прикатит к концу сева, а что окажется не по нему, огрех ли оставили, или семечко не забороненное – матерков да подзатыльников будет на десятерых…
Подъехал верховой. Степан понял, приехал Хасан, вышел за дверь. Поздоровались. Приехавший, не слезая с коня, подал руку и пригласил Степана в деревню. «Весело будет», – загадочно улыбнулся он. Вожак местной молодежи, веселого нрава, рослый, с приятным смуглым лицом и гибкою фигурой, Хасан был похож на девушку. Его чуть раскосые черные глаза были остры и наблюдательны. Под тонкими усиками на верхней губе виднелась постоянная улыбка, за которой таились хитрость и коварство. С такой улыбкой Хасан не раз собирал ватагу сверстников против подпивших русских парней, рискнувших приходить в их деревню.
Но со Степаном у Хасана как-то незаметно сложились теплые и дружеские отношения. Поначалу Степан побаивался пылкого, с необузданным нравом, приятеля. Чего доброго, заманит в темный угол, или на глазах людей сунет нож под ребра…
Как-то в разгоравшуюся потасовку, из-за пустяков, страсти накалились до того, что русские парни взялись за колья, взятые с изгороди, а «нехристи» – за ножи. Хасан крикнул своим, чтобы Степку не трогали, в ему сказал: «Кровь будет, уведи их!» – авторитет его в глазах Степана неизмеримо вырос, и он стал искать с ним встреч. Его подкупала в молодом башкирце безудержная удаль, умение ловко обращаться с необъезженной лошадью, искусно, как-то не по-нашему применять приемы спортивной борьбы. Не зря, видать, про него здесь говорили: Хасан шайтана78 оседлать может. Хасан плясать начнет – мертвого подымет.
И Хасану нравился этот русский, с виду застенчивый, но крепкий парень, далеко не трус, охотно согласившийся изучать их язык, не строивший брезгливую мину, когда его угощали кумысом79.
Вечер был по-особенному тихим и теплым. До одури пахло свежевспаханной землей, березовыми почками. Из ложка́, по краям которой светлячками выглядывали головки мать-и-мачехи, потягивало прохладной сыростью. Снизу, со стороны деревни, доносился чуть приглушенный гомон, в котором угадывался звук голосов, скрип тележных колес, собачий лай, глухое позвякивание ботала80 на шее лошади, отпущенной на волю.
От шалаша – балагана Зотовых, соседей Молчановых, струился дымок, и доносилась широкая, словно в половодье река, задушевная русская песня. Чистый женский голос отчетливо был слышен в вечерней тишине, пробиваясь через чахлый кустарник.
«Дорогой ты мой камушек, возлюбленный!» – выводила женщина. – «Залежался ты, мой камень, на крутой горе, на крутой-то горе, на сырой земле!»
Два мужских басили, повторяя:
«Ой да на крутой горе, да на сырой земле»
«До чего же все ладно и складно у Зотовых, – позавидовал Степан, начищая сапоги. – Батрачат, но поют. Не то, что у нас – не под всякую песню споешь и спляшешь…».
Зотовы всей семьей были на поденщине у Мышкиных, торгующих зерном и содержащих кабак, пользовались известной славой песенников и плясунов на селе, за что их часто звали на свадьбы.
Лаврентий с Матреной сидели на крылечке, завороженно глядя на багровый закат. От сытого ужина и усталости у него слипались глаза.
– Не спи, Лавруша! – тихо говорила жена. – День-деньской одинешенька, поговорить, словом обмолвиться не с кем. Не спи, родненький…
– Вот родишь – наворкуешься, – буркнул в ответ Лаврентий, встав на ноги, собираясь идти спать.
– Сон я нынче видела, – начала Матрена, стараясь удержать мужа возле себя. – Утром чашки убрала, вас накормивши. И сморило меня. – Она придвинулась к усевшему мужу, положив руку ему на плечо.
Они тихо переговаривались, и им одним были понятны короткие вздохи, недосказанные слова, и их ничуть не занимали торопливые сборы Степана. «Пусть идет себе, куда хочет – думала Матрена. – Нам хоть малую малость побыть вместе…»
Высокая, крепкая, под стать мужу Матрена за последнюю неделю заметно подурнела. Беременность наложила на её привлекательное лицо с гладким высоким лбом терпеливое страдание. Две ямочки на круглых её щеках теперь стали жалкими, а добрые карие глаза сквозили беспокойством. Она стала вспыльчивой, её часто одолевали слёзы. Свекровь, Пелагея Петровна, тихо осаживала невестку:
– Будет тебе, Матрена, будет! Молчанов в тебе сидит – оне все бешеные. Вот разрешишься – добрее станешь.
– Ой, маменька, я уж и сама не дождуся… Страшно мне! – тихо плакала она.
– Раньше срока не надо, не подгоняй, – гладила её по волосам Петровна. – Дождешься, не рожна с тобой не сделается. На том свет стоит: девки боятся, а бабы ложатся… Не ты первая.
Вот и теперь, поглядывая за сборами деверя, Матрена и радовалась, и злорадствовала. «Пусть гуляет, может и отлипнет барынька-то, – думала она с неприязнью о Татьяне Николаевне, хотя та при встрече с ней всегда была приветлива. – Неспроста, ой неспроста сверлит она шарищами Степку. Повадилась! Присушит она, городская краля, парня! А к чему она нам? Только и делов – самовар умеет ставить… Небось, ни полов помыть, ни варежку связать. Не замужняя, а две косы́ носит, не перекрестив лба в дом входит, бесстыжая…»
Матрене вспомнилось, как однажды Лаврентий пристально посмотрел на гостью. После её ухода она набросилась на мужа:
– Выпучил зенки-то. Все девки хороши и баски́, да? Я, небось, хуже её была. Глянула бы, какая ета станет с пузом-то… – И теперь, вспомнив об этом, она нежно трепала волосы мужа, привалившегося к ней.
Степан направился в деревню не по дороге, а напрямик – через покос. Хасан будто случайно встретил приятеля у колодца и, подмигнув, увлек Степана во двор приземистой избы. Через узкие сени они прошли в помещение, довольно-таки просторное, наполненное музыкой и молодежью.
Хасан приложил палец к нижней губе – не вспугни! – и оба с порога стали наблюдать за танцующими.
Под медленный ритм, взявшись за руки, посреди комнаты, освещенной двумя висящими на потолочной балке фонарями, плыли по кругу парни и девушки. Две или три, сидящие в углу, пряли шерсть, вращая в руках по веретену. В центре круга парень с бритой головой играл на мандолине. Внезапно музыка смолкла – их заметили. Испуганной стайкой воробьев, с криками «урус малай81!» девушки бросились наутек, спрятавшись за печью. Двое из парней угрожающе двинулись к пришедшим, но узнав Хасана и справившись у него о цели визита русского, состроили гостеприимную мину. Замешательство продолжалось. «Незваный гость тут хуже, наверное, русского», – успел подумать Степан, но Хасан подвел его к другим парням и заговорил с ними.
– Верно я говорил, Степка? – спросил он.
– Ты сказал, я твой гость, кунак и меня надо жаловать по законам гостеприимства…
– Ма-ла-дец! Я так сказал, – подтвердил Хасан под утвердительные возгласы парней. Он подозвал к себе рябого парня, что-то пошептал ему на ухо. Тот кивнул и с рабской покорностью юркнул к выходу. Ещё с минуту назад он свирепо глядел на Степана.
– Путный кумыс будет. Пить станем, – обнажил в улыбке ровный ряд белых зубов Хасан. – Брат мой. Двоюродный. Абдулла. – Он взял в руки бубен, что лежал на лавке у стены, взмахнул им, ударил по колену. Глухой звук по натянутой коже барабана слился вдруг с серебряным дребезжанием множества колокольчиков, им подыграла мандолина, и полилась непривычная для русского слуха, веселая мелодия. Сначала двое парней, затем еще несколько – начали танцевать. Но спрятавшиеся за печкой девушки все никак не решались выйти из-за укрытия, и со скрытым любопытством, украдкой поглядывали на гостя. Неожиданно кто-то схватил Степана за руку и увлек его в круг. От удивления он широко раскрыл глаза и глянул на дерзкую и смелую, на ту, что осмелилась втащить его – постороннего, не их среды – в круг танцующих.
Покачивая стройным станом, с улыбкой поглядывая на парня и притоптывая ножками, обутыми в мягкие ичиги82, она вела за собой цепочку подруг и парней, вызывая всеобщее оживление. На смуглом, с чуть раскосым разрезом глаз, лице её играл яркий румянец. Красиво очерченный пухлыми чувственными губами рот улыбался, были видны крупные белые зубы.
Сулея…
Ошеломленный неожиданной встречей, увлекаемый по кругу Степан видел только её одну – одетую в ярко-зеленое атласное платье. Он ощущал тепло её маленькой нежной руки, с подрагивающим на запястье блязык – браслетом. От её притопа в ушах его звенели серебряные монеты в монистах, что украшали иссиня-черные волосы, оборки яркого платья и грудь.
Степан помнил, как однажды перед весной на масленицу он сидел с сестрой Марусей в кошевке у распахнутых ворот дома Сухангулова, дожидаясь отца. Брата с сестрой пригласили в избу, но они отказались – было солнечно и тепло. Старики беседовали за столом. Алексей Поликарпович даже не отказался от угощения – пил кяхтинский чай с топленым молоком83. Смуглая, черноволосая девушка-подросток, угощая старших, часто выглядывала в окно, бросала любопытные взоры на чернобрового юношу. Сестренка, все примечающая, заметила Степану тогда:
«Заприметила она тебя. Какая баская! И зачем я не парень. Втрескалась бы… По самые уши».
Брат не успел тогда удивиться наблюдательности соплюхи – Маньки, как вышел отец в сопровождении Сухангулова. За их спиной стояла Сулея в наброшенном на плечи овчинном полушубке.
– Не кобенься, Назимка. Сбрось малость, – уговаривал хозяина Алексей Поликарпович, шагнув со ступенек.
– Моя думал крепка, Лексей, – отвечал тот. – Скупой – не дурной: себе убыток будет! – И словно желая напоследок еще поторговаться, потрепал по плечу подвернувшуюся под руку девушку.
– Кароший девка – Сулея! Мужик её, мой брат лесина придавил. Девят лунь прошло…
– Он вздохнул без притворства. – Ай, беда, шибко беда! Один Сулея осталась. Найди жених, думать буду.
Степан слышал весь разговор. Отец называет Сухангулова старой лисой не зря. За клочок земли бритоголовый в сводники берет. Во потеха была бы, если бы дядя Миша узнал…
Алексей Поликарпович сочувственно глянул на приятную башкирочку, похожую на подростка, спросил:
– Сколь ей было годков-то, когда замуж брал?
– Много! – ответил Сухангулов, зачем-то перебирая пальцы на руке. – Пятнадцать зим. Три барашка, корову, ковер – калым84 брат давал…
– Доведись до меня, за такую кралю больше бы дал, – пошутил Алексей Поликарпович. – Мешкотно будет тебе с ней, Назимка, – подходя к кошевке, проговорил он. – Бабу-вдову вдругорядь – не капусты вилок продать! Хыть и не перестарок. Ну бог помощь тебе…
За год с небольшим Сулея расцвела, и Степан поразился её красотой: мысли его путались, кружились.
Прибежал, тяжело дыша, рябой, держа в руке медный кувшин. Начал угощать, наливая в круглую чашу-пиалу кумыс. Хмель тотчас ударил Степану в голову, опалил все внутри. С сомнением сказал рябому парню:
– Больно крепок твой кумыс…
– Водка ма́ла – ма́ла плеснул, – осклабился рябой.
– Шайтан! – сплюнул на пол Хасан, а Степану подмигнул, – весело будет…
И верно, куда вдруг девалась Степанова робость и скованность – захотелось ему петь и наяривать вприсядку.
Снова заиграла мандолина, зашумел, затенькал бубен. Сулея вышла на середину, качнула бедрами да так, что зазвенели на платье серебряные монеты, и, подойдя к Степану, сверкнула черными глазами.
– Степка, пляши!
Рябой парень, что угощал кумысом, поставил кувшин прямо на пол – его кто-то подхватил, – выхватил из рук играющего бубен и, размахивая им, ударил о ладонь, о колено, дико закричав:
– Айда, Степка! Давай, Степка! Оп-ля, оп-ля! – Наседая на обалдевшего русского, брызгая в лицо слюной, заговорщически Абдулла шептал:
– Пляши, Степка! За ета будешь цаловать самый лутший девка…
В большинстве староверческих семей, где испокон веков царил аскетически-домостроевский уклад жизни, редко смеялись от души, откровенно шутили и веселились. Особенно в присутствии старших. А тут Степан оказался один, в совершенно чужой ему по духу компании, но среди проникающей до глубин души азартной веселой музыки. Она охватила всех.
В неистовом вихре, подобно бурану в снежном феврале, закрутились, завертелись парни и девушки, заходил пол ходуном. Мелькали раскрасневшиеся, разноцветные лица, озорные раскосые глаза. И от стремительных движений, многоголосого шума у Степана закружилась голова. «Крепко хлебнул», – подумал он, не то осуждая себя, не то поощряя, и почувствовал как его мозолистые пальцы стиснула маленькая, почти детская, теплая ладонь. От её пожатия он совсем ошалел, вырвался из танцующей цепочки прямо в круг и прошелся под замысловатую музыку вприсядку.
Резко и неожиданно оборвалась музыка. Стало как-то непривычно тихо. Вздох изумления и тихий шепот одобрения зашелестел по комнате: немногим приходилось видеть, как танцует русский… Он встал быстро в полный рост и мгновенно пришел в себя, смущенный всеобщим вниманием, не зная, куда деваться. Шагнул к выходу, но встретив обжигающий взгляд Сулеи, остановился. Она шагнула ему навстречу, привстала на носки и, обвив руками его шею, крепко поцеловала в губы.
Все вдруг наполнилось криками:
– Маладец, Степка!
– Карашо!
– Якши, Степка!
– Магомет накажет тебя, сестра! И тебя, неверный… – В дверях стоял плечистый верзила с бритой головой и маленькими усиками на смуглом лице.
– Алкадыр! – взвизгнули девушки и спрятались за печкой. Парни с заискиванием подходили к нему, лишь Хасан, громко поздоровавшись, положил Алкадыру ладонь на плечо, что-то ему вполголоса объяснил. Тот, оглядев притихшую комнату, удалился.
Опять загремела музыка, и опять Степан держал в одной руке маленькую, теплую ладошку Сулеи, а в другой – чью-то грубую и влажную. Ладошка Сулеи дрожала и эта дрожь, словно по проводам, передавалась ему, и никак не проходило блаженство от поцелуя.
Музыка сменилась, танцующие разошлись вдоль стен. Игрок на струнном инструменте завел народную мелодию, затянув громким фальцетом песню.
«Среди дремучих лесов и топких болот, – говорилось в той песне, – где вершины зеленых сосен и елей достают до самой луны, до самого синего неба, было большое и лазурно-синее море. Плескалась там то золотыми, то бирюзовыми волнами вода. А все оттого, что птицы всякие собирали где-то и бросали в то море золотые камушки и самоцветы разные. Плавала в долбленой лодке по морю каждое утро девушка с золотыми косами и серебряными монистами в них, из ладони птиц кормила отборным зерном…
Прилетел как-то с дикого Севера, со Студеного моря Шайтан – Ураган, глянул вокруг, сверкнул хищными глазами, увидел девушку и кричит ей: «Выходи замуж за меня!»
Засмеялась девушка над словами Шайтана и прокричала с лодки: «Йок! Нет, не хочу, ледяной ты, заморозишь совсем!»
Обозлился Шайтан – Ураган и грозит ей, ухватившись за тучу:
– Не пойдешь, украду, силой возьму! И стал крупные снежинки брать прямо с тучи да в озеро кидать, в лодку попадать.
Крикнула девушка на помощь быстрокрылых птиц. Птицы начали в клювах песок носить да в тучу кидать. Отступил Шайтан – Ураган, но ненадолго. Пригнал он с самого-самого Севера тучу другую, черную и злую. Заслонила она небо синее, забурлила, потускнела вода в озере, заходила волнами крутыми.
Снова птиц позвала девушку, и давай тучу прогонять. Упиралась туча, жарко ей стало. Края её растопились и падали железными комьями на птиц, они, побитые тучей, в озеро опускались и в золотые комочки-самородки превращались. А туча все прёт да прёт. Совсем птиц-помощниц осталось мало, а туча за лодку космами хватается. Задумалась девушка, и вдруг голос откуда-то снизу слышит:
«Беги ко мне! Я спрячу тебя… То земля-матушка помощь предложила. Бросила девушка весло в озеро – оно лесом поросло. Кинулась девушка в лес и горой обернулась.
Подбежал Шайтан-Ураган, закачались верхушки деревьев, но девушки не нашел, завыл – зарыдал и ушел прочь.
А гора та и сегодня стоит. Золотая! Уралом зовется.
Шайтан – Ураган старый стал.
Молодость вспомнит – разбуянится и айда мороз и снег на Урал – гору напускать, а гора лишь посмеивается…».
– Складная песня, баская, – похвалил Степан, обращаясь к Хасану, сам посматривал на Сулею, стоявшую с подругами. – По-нашенски, по-русски Урал в старину звали Камнем, Каменным поясом. А по-вашему как?
– Ур – Ал, – охотно пояснил Хасан – значит Земля Золотая.
– А как перевести Ильмень-гора?
– Имен – тау, значит – не крутая гора.
– Ну, а гора Таганай, – не унимался Степан, – Юрма как?
– У вас говорят: много знать будешь – скоро старый станешь, – улыбнулся Хасан. – Таганай – подставка Луны, а Юрма – не ходи! Камни кругом и гадюки…
– Скажи, а как Косотур?
– Старики говорили: Где встать? Лес кругом и камни. Мои родичи когда-то от Орды отстали. Скот пасли, землю пахали. Русские купцы горы совсем дешево купили. Старики смеялись: вот дураки гяуры85 – за камни и скалы деньги отдали. Какой безголовый назвал это все Ур-Ал. Барашек все копыта собьет, а верблюд – башку сломит! А уж потом спохватились: в горах нашли золото, медь, железо, дорогие камушки. Вот тебе и дураки!
– Откуда ты все знаешь, Хасан? – спросил изумленный Степан.
Хасан чуть задумался и как бы нехотя заговорил:
– Отец, мать не помню. Дед мой, мулла, по-вашему – поп, отвез учиться в медресе86 в Казань. Три зимы учился в большом городе. Сбежал. Скучно, люблю лошадей, охоту… – Хасан вздохнул. – Дед меня избил, связал, и хотел обратно отправить. Я удрал! С год жил в Чебаркульской станице в семье казака. Чистил, поил-кормил лошадей. Потом мне стали доверять необъезженных… Знаешь, кто помог мне от деда удрать? Абдулла. Ножом веревки перерезал… Шайтан! Откуда знаю? Здесь кругом – наши, башкирские названия. Мои предки дали имена вершинам гор, речкам и озерам. Непонятны они вам, русским. Вот Касли – озеро гусиное; Тургояк – не ступи нога, неспокойное, бурное озеро. Мияс – возьми и пей, хорошая вода; речка Ай – светлая; Юрюзань – быстрая. А которые названия не переведешь. Время бежит, язык потихоньку меняется. И русские есть слова старые, а нам смысла не понять. Как перевести слово «прокуда»?
Степан задумался, потом сказал:
– Старорусское слово то. В старых книгах встречается и означает оно: колдовство, грех. Мой дядя частенько его долдонит. – Степан нахмурился.
– Долдонит? А что это?
– Часто повторяет, как долбит…
Парни увлеклись разговором и ещё долго бы продолжали заниматься примитивной этимологией отдельных слов и значений, но заиграла опять музыка, опять все встали в круг. И опять рука Сулеи в ладони Степана. Сулея дотянулась к уху, дохнула в него.
– Кончим плясать – жди у березы. За деревней…
Внутри у него сладко заныло, заколотилось от предчувствия таинственного.
– Ладно! – кивнул Степан и неожиданно испугался своего поспешного решения. С басурманкой?
– Песню! – закричали вокруг, – русскую песню!
Он вышел на середину, мучительно думая какую спеть, но звонкий голос из сеней резанул по ушам:
– Билялиха бродит!
Молодежь всполошилась, кто куда! Если древняя косматая Билялиха прознает про песни и пляски – несдобровать молодым и их родителям. Сестра муллы, фанатичная приверженка ислама вездесуща, и доносила на каждого. Все видели днем её брата и стариков, направляющихся на кладбище. Это означало: они отыскали в потрепанных веками суннах87 день малют88.
Хасан тихо велел всем разойтись и потушил фонари. Торопливо подал русскому другу руку, сказав:
– Не попался бы на глаза, уйди!
Степан, тихо ступая, миновал деревню и свернул к заимке. Заалела заря, обозначив горную гряду, покрытую зубчатым лесом. «Ноченька пролетела», остановился он, поеживаясь от набежавшего холодка. Подошел к березе, нависшую над дорогой, помянув недобрым словом старую ведьму, из-за которой Сулея, конечно, не придет…