– Подвяжи платок, Маруся. Ветрено нонче, – заботливо посоветовала Пелагея Петровна дочке. – Не засиживайся долго. Обидеть могут. Мало ли охальников теперь…
Младшая сестра Степана два дня перемогалась хворью. На третий день почувствовав облегчение, упросила мать, чтобы позволила ей сходить к Татьяне Николаевне. «Не нам чета – учителька», – раздумывала Пелагея Петровна, – «обходительная, разумная и не гордая, хоть и из господ. И Сонюшка её уважала». Вспомнив о старшей дочери, поднесла передник к глазам. «Ладно ли с ней, горемычной? Сердце матери – вещун…»
В доме Бородача Татьяны, к огорчению Маруси, не оказалось. «Вечером отбыла. Весьма срочно», – приветливо поздоровавшись, сообщил Стась Павлович.
Обескураженная неудачей, Маруся побрела улицей к озеру и по торной тропинке поднялась к часовне, стоящей на самой вершине каменного склона горы. Отсюда открывался вид на огромную чашу озера, окаймленного изумрудными холмами, за которыми синели гряды Главного Уральского хребта. «Вот вернётся с пашни Степа», – мечтала Маруся, – «надо попросить его, когда лёд сойдет, свозил бы нас с Татьяной на лодке на Верин остров. А можно пешком, вдоль берега. Там с той стороны брод есть: можно разуться и по камушкам пройти на остров. Таня охотно послушает байку про монашку Веру, что жила на острове. И откуда мой братец разные истории выискивает? Врет вроде, но врет забавно. А Танюшу хлебом не корми – будет слушать все про здешние места и записывать. Чудная и славная! Будь я парнем – влюбилась бы. Ну и олух наш Степка! А что! Свадьбу бы сыграли, а я никогда на свадьбе не была. Когда Лавруха женился, тятенька прогнал. Брысь, говорит, соплями молодоженов вымажешь. Я тогда разревелась и ушла к подружке. А они про меня забыли все. Степа с Лаврентием землю пашут, сеют, а рядом там живет баская-прибаская, ну как куколка. Зовут Сулеей. Все на Степу тогда, когда ездили с тятенькой, зенки таращила. А на кой ляд она нам? По-русски ни бе, ни ме. На юбке десяток обо́рок, монисты бренчат и, наверное, кобылье молоко пьет. Бр-р-р!»
Маруся осторожно подошла к круче, каменистым обрывом уходящей к воде. Свежий ветер полыхнул подолом её темной юбки, рванул с головы платок. Она вскрикнула, подалась было за ним, да вовремя удержалась. А платок распластанной птицей юркнул вниз. Жаль утерянной вещи, принадлежавшей когда-то Соне. Была и не была сестра. Теперь тонкая ниточка, связывающая родных существ, внезапно порвалась. Могла ли Маруся предположить, что совершенно банальный случай с платком так резко повернет её жизнь… Но будущее человеку знать не дано…
Огорченная, она заторопилась домой. Сзади послышались шаги. От неожиданности она вздрогнула. Полуобернувшись, увидела Генку.
– Вам чего, Геннадий Афанасьевич? – спросила она. Остановившись. Будь бы кто другой, прибавила бы шагу.
– Да так… Вот тебя увидал. В часовне был. Тоже.
– Уж не молиться ли ходил? Совсем на тебя не похоже…
– Битый час на коленях отстоял, – как-то недобро усмехнулся Генка, вспомнив о своих дневных заботах.
Генке верить нельзя. Никогда не узнаешь, шутит он или говорит правду. А сегодняшний день был для него никудышный. Вчера поздно вечером со знакомым мужиком он приехал из Косотурска, куда окончательно решил перебраться. Загадал за день сделать многое, но с самого утра черт ли, кошка ли дорогу перебежала – не везло. И не им, Генкой замечено: с утра начнутся неудачи, так и будут до самого вечера. Хотел со Степкой потолковать – место на заводе уплывает, – но того и след простыл – весенняя страда. А тут как на грех Касьян в жару лежит, горло распухло. Пришлось за бабкой-знахаркой бежать, потом сухую траву варить. Игнат Хромой, что сторговал у Генки дом для своего сына, все деньги не отдал и тянет. «Приди к вечеру». По роже видно было, скоро не отдаст – пришлось на край земли бежать. Известно: в копнах – не сено, в долгах – не деньги. Зажав деньги в кулаке, проходя по Озерной, он случайно увидел поднимающуюся по тропинке к часовне знакомую фигурку. Встреча с Марусей предвещала конец дневным неудачам, Генка был в этом уверен. Девочка-подросток ещё с зимы заинтересовала парня. Она была совсем не похожа на своих сверстниц, затурканных мамками дурех, с которыми и двух слов не свяжешь. Эта – в меру серьезная, в меру смешливая, и за словом в карман не лезет – росла на глазах и взрослела. Весь вид её – фигура, приобретающая округлость, личико – привлекательное, в речах – рассудительность и озорство, лучики в карих глазах – все это вызывало у Генки симпатию, уважение и ревнивую зависть. У него не было по поводу соседки серьезных намерений, однако нет-нет, да и скребанет за душу словно зубная боль: вскружит такая кому-то голову, и поминай, как звали…
Маруся хотела ему дерзость сказать, да сдержалась. «Колени одервенеют, коль замаливать начнешь», – думала она. – «таскается, говорят по солдаткам. А мне какое дело? Мало ли что говорят, наверное, больше из зависти. Парень видный, веселый. Взял бы, да подошел поближе, поговорил…»
– Ты хотела что-то сказать мне?
Она качнула головой. Так они молча спустились с Крутиков по отлогому склону, вышли к самой воде к серому валуну.
Генка устало присел на каменную глыбу, она остановилась, не решаясь пойти одна. Он вдруг оживился, глядя вперед на противоположный берег.
– Глянь, какая красота и синь над горами! Так бы взмахнул руками-крыльями, и полетел туда, как вон та чайка…
Маруся исподтишка наблюдала за ним, за его руками и слушала. Какой он сильный и добрый. С ним хорошо! Когда он говорит, то всегда улыбается. Рассказывает про кого-либо, и все у него такие смешные. Степка-брат – ему друг, а он над ним изгаляется. Теленок, мол.
Генка приподнялся с камня, распахнул полу пиджака, намереваясь прикрыть спину Маруси. Та зарделась вся, испуганно отшатнулась.
– Ты чего, что ты? Не надо!
А тот как ни в чем не бывало, указав ладонью на высокий увал, над которым нависла косматая, словно налитая свинцом, темная туча с беспокойством проговорил:
– Холодом потянуло. Глянь, над Пугачёвой горой творится что!
– Польет? Ты сказал Пугачевой?
– Ну да! Был такой казак. Давно то было. Супротив дворян и толстопузых шел. Дед мой сказал: на той горе Пугачев их жизни лишал…
– Ой, страшно как! Какой-то ты стал…
– Какой?
– Глаза у тебя шальные стали. Вот какой. Недавно были добрые, а теперь…
– А какие сейчас? – спросил вдруг Генка, привлекая Марусю к себе.
– Не надо, уйди! – Вытянув руки вперед, она уперлась ими Генке в грудь и пошла вперед.
– Баская ты, и вся такая… – говорил он, догнав её.
– Не пойму твоих речей.
– Понять просто: хотел поцеловать.
– Катьку целуй! – расхохоталась вдруг Маруся, и на щеках её заиграли соблазнительные ямочки.
«Вот те на!» – подумал обескураженный Генка. – «Сработала сарафанная почта. Да что я, холостяшка, зарок ей, что ли, давал ни с кем не гулять?»
Вроде пристыженный, отстал он от девушки, и вдруг насторожился. Его недруг Квашня, стоя на берегу, с увлечением бросал в озеро камушки. В одиночку Квашня вряд ли затеет драку. Казалось, он никого не замечал, не помышлял о мщении и был всецело поглощен важным занятием.
«Наверняка шпионил, сволочь», – подумал Генка. – « Мышкинский прихлебатель».
Недавно в Тургояке произошло событие, взбудоражившее всех обитателей села, особенно баб. Мышкин открыл в начале улицы Долгой кабак. Под него он перестроил подвал своего роскошного дома. Штат поначалу в кабаке был невелик. За стряпуху – печь пирожки с брюшиной, селедку чистить, да чай кипятить – была взята родственница жены хозяина, рябая и разбитная толстуха Секлетея. Посуду мыла пожилая вдова Дарья. Половым-официантом стал Матвей Самойлов, по прозвищу Квашня. Чем прельстил Семена Харлампиевича жуликоватый Матвей, остается тайной. Скорее всего – рыбак рыбака видит издалека…
Младший сын Мышкина – плюгавенький, остроносый Афонька, по прозвищу «Вонючка» – стоял за прилавком-стойкой. Желая утвердить свое заведение, сам Мышкин поначалу долго засиживался с каким-нибудь «нужным» клиентом, выступая в роли хлебосольного хозяина. Подмигивая, он громко, чтобы все слышали, обращался к сыну:
– Афанасий Семеныч, ты для гостей радей! Радей, говорю! Кто мы без них? Нуль без палочки! Я, твой отец, и я могу тебя прилюдно выпороть, если ты какого клиента хоть на грош обидишь.
Растроганный пьяный «клиент» лез к благодетелю целоваться и платил.
Квашню хозяин поучал:
– Матвеюшка, разлюбезный. Подь ко мне, – и клал доверительно ему тяжелую руку на плечо. – Запомни: для нас с тобой равны все, конечно, с деньгами. Заречинский ли, Кершак ли с Долгой улицы – все равны. И потом следи: в моем заведении ни-ни. Ни драк, ни ругани! Бузотеров – в морду и на ветерок…
В тот вечер, после встречи Генки с Марусей, пока еще было мало народу, в кабак заглянули дружки Квашни – братья Пеньковы. Матвей картинно смахнул полотенцем невидимые крошки со стола, покрытого узорной клеенкой и усадил друзей со словами «он-на́ минута», бросился к стойке. Пошептавшись с Вонючкой, вскоре вернулся. На подносе – бутылка с монополькой89, рыжики с луком и маслом, пряная селедка, хлеб на тарелочке.
– Хоть и хлеб бесплатно, но угощаю – широким жестом Квашня водрузил поднос на стол. Братья переглянулись.
Костя-пенек буркнул брату тихо:
– Не греми пятаками, не страмись.
Квашня – свой в доску! – снял сургуч с бутылки. – Чем не парень – жених. Атласная рубаха, плисовые штаны, яловые сапоги. Дуракам везет…
Обслужив двух зареченских и заметив, что братья бутылку ополовинили, Квашня подсел к ним.
– Тяпни лафитник, – предложил Квашне Федька, – как свою.
– На службе ни-ни, упаси бог!
– Ну, мы за твое здоровье! Бывай!
Костя, чтобы потешить тщеславие благодетеля, с ходу придумал тему для беседы.
– Ладненько ты приоделся – прибарахлился. Я как-то брату поведал, пошто тебя Квашней прозвали. Теперь – будто жених.
– А чё? Было, дак было, – оживился собеседник. – Баушка-великомученица так и промаячила, мол богатым будешь. А что? Три рубли на готовом харче положил Семен Харлампич – радетель мой. Хоть и лют бывает…
– А сколько чаевых прилипает? – напрямик спросил Федька, поддевая вилкой грибок. Брат Кости статен и могуч, в плечах сажень, на голове копна сивых кудрей. – По совести скажи!
Квашня притворно смутился:
– Чаевых не берем-с. Вот послушайте, как ни есть все было. Подсадила баушка меня, голозадого, на печь. Спи, мол, маячит глухонемая. Думал я на подушку, а сам на катку с квашней уселся. Стащила с печки, надавала подзатыльников, а я реву. Ножичком с попки тесто соскребала и мычала, не реви – богатым будешь. Как в воду глядела… Да-с!
– Братья хохотали. Они эту байку не раз слыхали, и они же прозвали Матюху Квашней. Еще бы раз послушали, если бы он опять расщедрился на бутылку.
Но тот не пошел к стойке. Оглянулся и, подсев к братьям поближе, заговорщически проговорил:
– Робя90, новость у меня, и такая-растакая…
– Не тяни кота за хвост! – почти в голос взмолились братья. – Ври дальше!
– Генку Лепешкова, Лепёху помните? Ну, которому мы на Пасху нюх чистили? Он Маньку, сестру Степки, сёдни обабил. К скале привалил, подол задрал и … Сам видел, ей бо! Теперя в селе на одну бабу больше. Вот! – и он подбросил на ладони скомканный головной платок. На столе разгладил его лапой и братья увидели в углу вышитые буквы: М.М.
Младший Пенек не мог скрыть своей радости: не Степке, так его сестре…
– У, бля, Кержачьё! – проговорил он удовлетворенно. – Што ни дом, то – содом, што ни улица, то – блудница.
– Витнём91 Груньку-сестру, чтобы с Манькой не водилась! – заключил Федька.
– Не ори больно-то, – предостерегающе шептал Квашня. – План-с имеется. Но о ём не здеся…