Пахать и сеять скоро! Весна подкатила и торопит пахаря в поле, а потому перед вешней страдой у кузнеца рук не хватает. Испокон веку исправный хозяин следует известной мудрости: «делай сани летом, а зимой – телегу», а тут мужики одолели. Где ж ты раньше был? Не все бывает так, как задумано. То болезнь в дугу согнет, то баба занедужит…
И пошло-поехало: один не поспел за зиму сабан32 исправить, у другого зубья из бороны вывалились – на камень наскочила. С утра у кузницы – толпа. Один несет, другой волокет – сделай, Поликарпович! У самого Алексея Поликарповича чинно, будто перед парадом, стоит во дворе готовый к пахоте и севу инвентарь. Но в кузнице день-деньской звон стоит, и не остывает горн.
Кузнец работу берет, никому не отказывает, но по привычке ворчит:
– Мужики, побойтесь господа! До своих делов руки не дошли, а вы проснулись, хозяева! – Он презрительно сплевывает. Уж таков он, Поликарпович, не откажет, но любит покуражиться, как гармонист на именинах…
А они от безделья толпятся у кузницы за огородом, возле самой Миасс-реки, заискивают, упрашивают, маслят и хвалят кузнеца:
– Сам ладил сошники-то?
– Сосед што ли робил? Ясно – сам!
– Ох и мастак ты на таки штучки…
– Ты бы глянул на ево грабли конные!
– То делал Лавруха…
– Ну? Вот, якри его! Ребят научил – петуха подкуют!
Чтобы не мешали, Алексей Поликарпович вынул из шкафчика безделушку – замок с ключом, сунул мужикам.
– Нате вам, покумекайте…
Крутили, вертели, замок открыть не смогли. Пристыженные, разошлись по дворам.
Алексей Поликарпович рад: слава доброго кузнеца за зиму не померкла. Вставал он чуть свет, долго молился, наскоро закусив, спешил в кузницу. Лаврентий со Степаном уже на месте. К приходу отца, голые по пояс, в длинных кожаных передниках. Каждый занят своим делом. В горне – тусклое пламя, деревянный ящик полон мелко колотого древесного угля, в долбленке – колоде залита свежая вода. Вздохнут меха – озарится ярким пламенем горн, цветом спелой малины окрасится кусок металла, и застучат молотки, заблажат по селу петухи, начнут доить коров хозяйки.
Настроившись на привычную работу, отец был всегда покладистым, предвидя заранее результат своей работы, сыпал прибаутками и нередко шутил. Однако в последнее время на душе его скребли кошки, и в голову лезли неспокойные мысли. Шутка ли, сын позволил дерзить отцу, мало того – богохульствовать стал. Не-ет, не допустит он подобного. В думах Алексей Поликарпович ушел в себя, с домашними стал резок и придирчив. Всегда аккуратный и опрятный, теперь он стал изменять своим привычкам, и неделями не чесал своей бороды, в которой застряли хлебные крошки. Сыромятный ремешок, сдерживающий волосы, небрежно сполз за ухо, отчего побитые проседью космы сосульками повисли над глазами. Несмотря ни на что, все же его жилистые, коричневые от загара руки твердо держали фунтовую болодку – молоток, а черные, жгучие глаза, из-под мохнатых щеток-бровей зорко следили за ударами сына. «Затеял свару в семье,» – думал он, -«поганец!»
Сноровисто и сильно ударял Степан кувалдой по раскаленной заготовке. Желваками надувались мышцы рук и живота у молотобойца. Подобно тесту под руками стряпухи, брызгая искрами, заготовка расплывалась, оседала, принимая нужную кузнецам форму. «Весь в меня! И ростом, и силенкой господь не обидел, а башка – набекрень! Дай такому волю – всё вверх дном и торчком поставит…»
Лаврентий одной рукой раскачивал меха, натягивая и опуская цепочку с деревянной ручкой, в другой – держал клещи, подталкивая ими в гудящую пасть горна угли. Ими же по чуть заметному кивку головы отца подхватывал с наковальни заготовку или подавал назад раскаленную.
Лаврентий тоже плечист и кряжист, и чуть повыше Степана. Оба сына, как две капли воды, похожи друг на друга, только старший рус волосом – в мать пошел, – отрастил усы, и бородка полезла до мочек ушей. Лаврентию девятнадцать лет, младшему – на год меньше. Радоваться бы, да не тужить: вон какие помощники – подсобники вымахали! Но не живи как хочется, а живи, как господь велит! Не успели опомниться с матерью от Сонькиных проделок, от её подлости, а тут Лавруха дулю подсунул. Не ко времени! Сам застал старшого на сеновале с Матреной, где целовались-миловались. Оно дело-то житейское – плоть молодая, но не вовремя! Отделять теперь надо, всё как-то не по-людски… Хотел сбросить их с сарая, да сын коршуном загородил собой енту ладную бабенку. Поди ты, сопля совсем, ребенок почти, а полезла под парня, не побоялась, стерва…
Не желая огласки, – узнают братья Крутолаповы, убьют девку, двор спалят – велел Алексей Поликарпович сватов засылать. Свадьбу скрутили скоро, и теперь Лаврентий с молодухой в его руках. В приданое Матрена Каурую привела, подушек и тряпок всяких… Вот родит – начнут отделяться. Ну, разделю дом пополам, а младшему как? Дулю ему! Начнет ерепениться33, башку оторву! Или…
Корпел, робил без продыха, а все – прахом! И полетит хозяйство в тар-тарары…
Не могут, не умеют нонче сыновья с отцами под общей крышей жить, не умеют!
Отец ловко, будто играючи, ударял боло́дкой по поковке, показывая место для удара Степану.
– Бум!
–Тень-Тань-Тань…
Бум!
И опять напряглись жилы, вздувались мускулы Степана, закидывая над головой тяжелый молот. Поправить бы штаны, – дело к обеду, сваливаться начали, – но насупленные брови отца и его говорливая болодка не позволяют отвлечься.
– Тень-Тань-Тань! – поддразнивает в руках Алексея Поликарповича инструмент, и некогда пот со лба смахнуть. Иной раз не худо бы по ходу работы переброситься словом-другим с Лаврухой, но теперь – куда там! Отец как на пожар гонит, и не дает продыху. Одна отрада – думать не запрещено.
Каждый мыслит о своем.
Лаврентий семейный. Матрена скоро родит. Отец угол отделил. За печью, но отделять не торопится, тянет.
У молотобойца мысли не вяжутся в стройную цепочку, не мысли – обрывки. Ясное дело, не махать поставлен. Отвлечешься – заготовку испортишь или, хуже того, по рукам отца грохнешь. Вон, гляди-ка, и Лавруха, видать, притомился – чуть поковку на ноги не опустил… Ух, передохнуть бы! Степан согнутой в локте левой рукой смахнул пот со лба, замешкался на мгновенье, не отпуская молота.
– На ходу дрыхнешь! – прохрипел отец. И у него в горле пересохло, а передохнуть или унизить себя, показав усталость, не может. Он ни разу не удостоил младшего сына взглядом, видел лишь обрушивающий удар и слышал громкий выдох, будто Степан был машиной, безличным приводом к кувалде. Сколько бессонных ночей он провел на коленях, выпрашивая у всевышнего вразумления на детей. «Помоги мне, господи! Дай мне силы справиться с ребятами моими, отбились совсем от рук. Вразуми их и пошли им свою благодать в их неразумные головы!» Безмолвен был темный лик на иконе старого письма. Равнодушные глаза, казалось, глядели куда-то через плечо Алексея Поликарповича. Не серчал на НЕГО, ибо знал: господь видит все, да не скоро скажет. Но нутром чуял: уходят дети из-под воли родителя. «Сперва Соньку проморгал,» – мысленно загибал пальцы Поликарпович, – «Раз! Скоко позору! Слыхано ли где: девка в политику полезла, супротив царя! Царей-то сколь было и будет ещё. У них вона – силища и власть! И куды там девице тягаться. А все потому, как снюхалась с табакурами, с бритоусами! Проглядел, согрешил безмерно, и отошла от отцовской воли… Лавруха-тихоня скобелился – два! Ну нет, не дам отделяться… Куда ж деваться, дом строить надобно. Свой дом делить не позволю! Эх вы, детишки, учить надобно было вас, когда вы поперек лавки лежали».
– Бум!
Удар кувалды прервал его мысли, но ненадолго.
– Тань-Тань!
– Пора женить! – неожиданно решает сложную загадку отец. А что? Мысль подходящая. Холостой – что бешеный! Срубим каждому по избе, каждому! А где средства? Обмозговать надо… К Покрову оженю! Не ровен час, избалуют бабы-солдатки. А та, городская краля, уж больно на него зенки пялит – ох, и не глянется мне она! Постой-постой, не она ли городская – заезжая в моем дому воду мутит? Как же я раньше не догадался? Ни совести, ни чести, ни бога в душе не стало у нынешней молодежи! Ну, факт: она и Степку смущает. Ну я им… У, погибель моя! – Отец покосился на сына. – Вишь как вдоль носа глядит, готов сожрать родного отца… Как есть женю, хыть на Нюрке-дурке, а женю…
– Бум!
– Тень, Тень, Тань! – сурово выговаривал молоток в руке отца, и вдруг его слух, слух Степана, уловил: Таня! Радостно заныло сердце. Он припомнил её лицо, добрую, открытую улыбку, нежный, полный ласки взгляд, неожиданный поцелуй, тихую беседу на крыльце, прерванную внезапным приездом отца Тани.
В прошлую ночь Степан окончательно решил, как жить дальше. «В завод уйду! Там тятька не достанет… Будет, не маленький! Кто заденет – сдачи получит. Вот так!» – Стиснув зубы, он яростно бил по наковальне и снова размахивался.
От принятого решения женить младшего сына у Алексея Поликарповича отлегло на душе. И как он раньше до этого не додумался? Как его господь раньше не надоумил? Спал бы себе спокойно! Не-ет, благодать приходит после сотни поклонов и перед большим и светлым праздничком. Надо пошабашить – бабы баню топят. Великое дело – баня с ядреным хлебным квасом и веником березовым! Завтре наступит великая суббота34 со всенощной, потом – конец посту и говенью. А хорошо варнак робит! Я так-то по молодости кувалдой помахивал. Есть в кого! С исстари в нашем роду славные кузнецы были. А потому, как блюдут веру старую, завет господний и секреты ремесла древнего. Не позволю тебе, сын, скурвиться, отведу длань сатанинскую… Слыхано ль, чтоб православному да нехристем стать? Не-ет, брат, шалишь! Не на таковского напал: жив буду – воли не дам!
– Будет с нас, шабашь! – неожиданно решил отец и, отойдя от наковальни, бросил молоток на верстак. – Ладно сробили! – удовлетворенно удивился он, глянув на кучу готовых поковок. Оставшуюся на наковальне Лаврентий подхватил щипцами и ткнул ее в колоду с водой. Вода забурлила, заклокотала пузырями, выбрасывая белесый пар.
Отец размашисто перекрестился, глядя на зеленый медный складень, пристроенный в закопченном углу кузницы. Шагнул к колоде, в которой только что отбулькал металл, сполоснув руки, взял с гвоздя холщевую тряпицу, вытер руки и снял с себя передник. Накинув на плечи потрепанный пиджак, вышел из кузницы.
Лаврентий плеснул воды на померкнувшие глазки огня в горне и точь-в-точь, как ритуал, повторил движение отца. Так же перекрестился, сунул руки в колоду, сохраняя на лице невозмутимую мину, сняв фартук, не забыл смахнуть с сапог рыжую окалину веником, связанным из прошлогодней полыни.
Степан отложил молот, сладко потянулся, рассортировал поковки: в одну банку гвозди, в ящик – подковы, в угол поставил тележную ось. Затем подмёл веником земляной пол, собрал окалину в кучку, смёл её на железку и бросил в ведро. Сняв фартук, он помыл руки, смахнул с плеч тряпицей пот. Пошел из кузницы, надевая на ходу рубаху.
– Рыло бы перекрестил! – то ли попросил, то ли приказал Лаврентий брату. Иной раз невозможно было понять, смеётся Лаврентий, шутит, или правду говорит. Не ожидая подвоха, Степан и Маруся – сестренка часто попадали впросак от дурацкого тона старшего брата, часто сердились. А он незлобно посмеивался.
Вот и теперь Степан насторожился в недоумении: оставаясь вдвоем, они нередко обижались на отца за его, как им казалось, несправедливые действия. Неужели Лавруха полностью взял сторону родителя?
– Блаженны кротки, они наследуют землю! – произнес он фразу из писания с обидой в голосе.
– Хе-е! Закрутил, – глянул на брата Лаврентий. – Понесло тебя куда-то, будто колесо утерял. Дура! С кем ты игру в прятки затеял? Ну, горяч тятька, – рассуждал он, поворачиваясь к Степану. – Ну чё дразнить его, как тому бычку в ноздрю фитиль тыкать? Сомнет ведь! Заладил: «Лизавета», «дядя Миша». Мо́жа тебе приснилось все, а можа он из неё, – загадочно проговорил Лавруха, – беса изгонял… Знаешь какой бес-то в Лизавете сидит? Она девка охочая, а в наставнике – сила ещё. А ты плюнь и разотри. Попроси у тятьки прощенья, и вся не́долга…
– Никогда! – вскипел Степан. – Атфакат сыскался… Стакну́лись35 все!
Пока был слышен звон из кузницы, бабы – Пелагея Петровна, Маруся и сноха Матрена рано утром напекли куличей, пирогов, варили яйца и красили. Накануне они побелили стены в доме. Скоблили ножами пол. Отстряпавшись, Петровна уложила куличи в корзину, чтобы в светлое воскресенье – Пасху освятить их, а Марусю с Мотей послала в баню воду носить.
– Ведерки поменьше бери, и не торопись, – наставляла свекровь, жалеючи сноху.
По заведенному порядку в баню первыми шли Лаврентий с Матреной, затем – Петровна с Марусей. В третью очередь шел Степан. Вольный пар доставался братьям Поликарповичам. Когда ребятне было годков пять-семь, они в баню ходили с отцом и матерью. Пока Алексей Поликарпович грелся, растянувшись на полке́, мать раздевала ребят, головы им мыла щёлоком36, потом терла их тела до красноты и окатывала сперва теплой водой, потом – холодной. Орущих, выталкивала в предбанник одеваться, помогая им.
С некоторых пор Алексей Поликарпович – неча пялить зенки несмышленышам! – сменил порядок, и правом первого пара стали пользоваться отец с Михаилом.
Баня топилась по-черному. Почти в самом переднем углу было устроено кострище, напротив – поло́к-лежанка. На кострище шли круглые окатыши, взятые со дна речки. Вода вымыла с их поверхности крупинки серы и колчедана, отчего они стали похожи на детские головки, пораженные оспой.
Брать камни из горы или карьера вредно – будет в бане угар! Сбоку кострища пристраивался бак из толстого железа – колода. Дрова жгли, пока не закипит в колоде вода. Через открытые двери и единственное окошко выходил дым. Когда дрова совсем прогорали, приходил кто-нибудь из женщин. Стены, с которых капала янтарная смола, обметались веником, поло́к и пол обдавались кипятком, окно и двери закрывались. Через час-полтора можно мыться и париться.
Пожилые братья не спеша раздевались в предбаннике. На скамье стоял жбан с квасом и две кружки. Предчувствуя блаженство, терпеливо мылись, разбавляя крутой кипяток холодной водой из бочки, терли друг другу спины до одури: напарившись, станет не до мытья.
– Ты не гладь, не баба! Три шибче, – ворчал Михаил, прогибая спину под ручищей брата-кузнеца. – Во-во! Между лопатками, во!
Алексей сунул мочалку в шайку37 с водой, шлепнул ею по спине брата, смыл белую пену, проведя от плеч и до ягодиц, затем опрокинул воду на спину Михаила.
– Слухи ходют, – несмело начал Алексей Поликарпович, – доверие, мол, роняешь. И как наставник, и как пастырь духовный…
– Ты ето об чём? Какая сорока тебе слухи на хвосте приволокла? – насторожился Михаил, черпанув ковшом из бочки.
– Приволокла. Сам предостерегаешь блуд, твердишь о воздержании, а творишь! – выпалил в сердцах Алексей, бросив взгляд на сильное, волосатое тело старшего брата.
Михаил вытянул из тазика заваренный веник, тряхнул им и плеснул из ковша на камни. Оттуда – горячий пар.
– Плоть наша борет нас и совладать с нею не каждый может! То от Адама пошло, – и вскочил на полок. – Токмо глупые смеются над грехом. И немощные! Одне могут да ещё не хочут, другие хочут, но уж не могут… А среди праведных – благоговение! Подай-ка шапку! А ну, добавь малость…
Он яростно начал хлестать себя по плечу, по другому, стараясь уйти, как понял Алексей, от неприятного разговора.
– Хорош парок, ух, хорош! – говорил он, и просил еще поддать.
Алексей поддал, ему и внизу стало невтерпеж, толкнул дверь и опрометью выскочил в предбанник.
– Холера косматая!
– Закрывай дверь, поддай! – орал Михаил, остервенело нахлестывая себя. Алексей сорвал с гвоздя в предбаннике шапку, подобрал на лавке брезентовые рукавицы, плеснул на камни и принялся хлестать растянувшегося брата. Тот ревел медведем от удовольствия. Выскочив из бани, схватил ведро и окатился ледяной водой, громко крякнул и, тяжело дыша, уселся на пол.
Напарившись, Алексей тоже вышел. Сидели на лавке, пили квас. Чуть отойдя, Михаил спросил, заискивая перед братом:
– Чё замолчал? Про сороку-то…
– Сорока ли ворона, один хрен.
А ну, паства прослышит, а? Поберегся бы с девками. Тебе уж сорок шестой…
– Девка, аль баба у мужика годов не считает, – возражал Михаил. – Бес в неё засядет – изгонять надо! Что в том предосудительного? – рассуждал он, держа кружку с квасом. – Естество человеческое богу не противно, оно – для продолжения роду…
– Не противно, коли по закону. Охолонись, Мишка! Хыть передо мной-то не скоромошничай. Кобелись, да меру знай! Аль невдомек тебе: веру рушишь! А без веры – не можно!
– Эх, Алешка! Жизни той осталось. Не в скопцы же податься, – и пояснил, снова натягивая шапку и рукавицы, собравшись париться:
– Есть такие. Не в силах бороться с искушением, выжигают себе мошонку.
– Ну? – изумился Алексей. – Скажем как борову, аль бычку?
– Вот те – ну! Так мерином и живет! Знавал я такого…
– Чево не наслышишься, дела́! – задумался Алексей, и решил закончить бесполезный разговор.
– Продлять род надобно совокуплением брачным. Нет терпежу – женись, не таскайся! Не холостяшка ты. Духовный пастырь, обчеством поставленный…
– Обчество обхохочется! – гыкнул Михаил. – Старик под венец! Не греши, брат! Обчество схиму на меня не клало! Плесни кваску на камни! Языки чесать станут… Кто сказывал про беса-то?
– А Степка тя видел. У Марьи с Лизаветой! – ответил Алексей. – Похоже, ты мать с дочкой попутал, а?
– Но! Прилип, банный лист! – взревел Михаил. Забравшись на полок, он скребанул бородищу. – Степка значит. Оплошка вышла, оплошал видать…
– Не он оплошал, а ты! Чтобы охулки38 не получилось, вот об чем башка болит.
– Ты меня не суди, не архиерей! – вскипятился Михаил. – Башка у него болит. Ты лучше сопляку своему глотку заткни!
– Не сопляк он – племяш твой. Заткни после того, как с той поездки веру утратил к благочестию, к тебе. Богохульствовать стал. Сын он мне, да на кивот39 и тебя не поставишь…
– Поддай! Чего истуканом встал, обличитель! Бога хулить надумал сынок твой, стыд и совесть потерявши. Варнак! Анафему ему! – Однако Михаил не спешил париться. Он слез с полка, присел на нижнюю ступеньку, миролюбиво рассудил:
– Ты вот как: наложи на его эпитимью40 строгую, задай урок… Ну вспахать там, посеять столько-то. До ломоты в руках-ногах. Все сумления его растряси! Припугни малость, но не озлобляй. Ни против себя, ни против веры нашей. Расхотелось мне париться! – и окатил себя холодной водой, опрокинув на голову шайку.
В пасхальный день в каждом доме – застолье. Отец Михаил в доме брата чувствует себя именинником, хотя заметно устал. Он добросовестно отслужил всенощную и заутреню. В его просторном флигеле, оборудованном под молельню, односельчан набилось, будто сельдей в бочке. Приходили с куличами и крашеными яйцами, целовались-христосовались. Несмотря на праздничное настроение – сторожились. Приходили и уходили огородами, проулком.
В полдень в доме Молчановых – праздничный стол. На белоснежной скатерти множество яств и закусок. На видном месте – кулич; на тарелке – красные, синие, фиолетовые, желтые яйца. Почти полстола занял ароматный, с поджаренной верхней коркой мясной пирог; впритык друг к дружке в блюдечках – соленые рыжики, грузди, пряная селедка, моченая брусника, на залавке – полуведерный туес с брагой.
Пелагея Петровна с Марусей стоят возле плиты: варят пельмени. Одна опускает в кипяток и помешивает, другая – стоит наготове с блюдом в руках, по мере готовности относит их к столу. А там – вся семья: Алексей Поликарпович с братом Михаилом, Лаврентий с Мотей, сват Мокей Крутолапов с женой Авдотьей, Степан. Все в нетерпении и ожидании.
– Мать! – зовет жену Алексей Поликарпович. – Уморила, будет, садись!
– Для праздничка Христова не грех выпить чарочку простого! – вторит ему сват Мокей.
– Иду-иду! Вот доварятся. Вон нас сколько, хватит ли? – отвечает хозяйка. Но прежде чем сесть за стол, Петровна поварешкой из туеса разлила по стаканам брагу.
– Медовуха? – спросила Авдотья, потягивая носом.
– Михаил Поликарпович медком попотчевал. Ради святого праздника!
– Христос воскресе! – поднял свой стакан Михаил Поликарпович. Ему отвечали:
– Воистину воскресе!
– А я не стану! – сказала Маруся.
– Я тебе не наливала, – ответила мать.
Выпили, наступила всеобщая тишина. Закусывали.
– Денек-то какой радостный! – прервал молчание сват Мокей. – В трудах тяжких ты пребывал сегодня отец Михаил! Досталось тебе…
– Ничё. Ради такого дня! Христос валил. Душа радуется: все метали41 по семнадцать поклонов земных. И ничё – спина ни у кого не отвалилась.
– Марфуша-соседка сказывала, – встряла в разговор раскрасневшаяся сватья Авдотья, – в часовню над Тургояк-озером люди, как мураши42 в гору ползли.
– Часовня та́ наша, – подтвердил отец Михаил. – Икона в ней знатная. Рублевской кисти. Истинный православный только иконе молится. Другого способа молитвы для него непостижимы и непонятны. Так-то! Плесни, маленько, по капелюшке, – от бессонной ночи и первого стакана язык его начал заплетаться. Петровна налила снова в стаканы, говоря:
– Более вам бражничать не позволю, лишнее возлияние даже в светлый праздник греховно! Вон у тебя, Михаил, уж язык за зубы споткнулся, мотри – откусишь.
Говорливая сватья Авдотья продолжала певуче:
– Марфуша сказывала: В Михайло – Архангельскую церковь народ так и прет, так и прет!
– Не балаболь43, какой народ? – возразил жене сват Мокей. – Идут туда все больше девки да бабы-молодки. Батюшка мол, там молодой да шибко баской, вот и прут поглазеть на никонианина. При этих словах Михаил заерзал за столом:
– Тьфу! Дело ли ты, сват, говоришь? В эдакий день еретика-поганца вспоминать…
– У меня в дому таковские не выводются, – сказал Алексей Поликарпович, зыркнув на Степана. – Чё расселси, кто тебя за стол звал?
– Отец! – предостерегающе обратилась Пелагея Петровна к мужу. – На свару44 по второй я вам налила…
– Цыц! – рявкнул на неё Алексей. – Заступница! Не пяль на меня зенки-то. Ишь моду взяла…
– Сотворил что, али как? – сделал недоуменное выражение на лице Михаил. – Неужто от рук отбился? Что же ты, племянничек, отца гневишь? Не гоже так…
– Отца поучать за́чал, в ересь пустился, – пояснил Алексей. – У меня не больно-то… Живо в бараний рог согну! – и показал кулачище.
– Что же это делается? – запричитала Петровна. – В чем он виноват? В такой день все обиды оставить надо за порогом, не гневя Господа.
– Ты, Пелагея, на мужа не мечи гневные взгляды. Грех это! Виноват сын – учить надобно, чтоб не следовал супротив отца, супротив господа! По зубам – учить!
«Во как завернули!» – вслух подумал Степан, оказавшись на улице. С невеселыми мыслями прошел по Долгополихе, свернул на Озерную. Стоял на Крутиках, вглядываясь в растаявший лед под берегом. Совсем недавно он с двумя подводами ехал по ледяной дороге, а теперь и пешим не пройти. Подымется ветер с той стороны, начнет ломать и крошить льдины. Глядя на окутанный синей дымкой Уральский хребет, он подумал, что там за увалами – Косотурск. И Таня… Приедет ли она?
Вспомнив сегодняшнюю внезапную вспышку гнева отца, очевидное лицемерие дяди, он решил покинуть дом и устроиться в завод. «Молотом махать возьмут!» – решил он и как-то все думы от несправедливости и обиды ушли в прошлое. Его внимание привлекла возле самой воды ворона, терзающая клювом дохлую рыбешку. А к вороне, сзади, осторожно подкрадывалась пестрая кошка. Когда охотнице осталось только протянуть к вороне лапу, та обернулась и клюнула её в морду. Издав вопль. Кошка бросилась прочь. Степану стало смешно. Ай, да ворона! Он отошел от озера и направился в сторону церкви, уплетая на ходу, вытащенную из кармана шаньгу. Её он прихватил в сенях с ларя, когда уходил из дому.
Недалеко от мостка, напротив церкви, близ рубежа Заречья и Долгой толпился народ – пасхальный день к вечеру гудел разбуженным ульем. Возле покосившегося дома на куче бревен сидели парни. Рядом на скамеечек у ворот сидела стайка девчат, лузгая семечки. Блистая нарядами, они шептались и пересмеивались. Среди них – гармонист Илья, русоволосый и кудрявый. Ловко растягивая меха, он озорно сыпал частушки, от чего девчата повизгивали.
…Не подмаргивай, кривая.
Не таращь напрасно глаз,
Провожать тебя не стану,
То было́ в последний раз!
Степан подошел к парням, каждому подал руку. Сегодня враждующие стороны из Заречья и Долгой сидели пока мирно. С бревен поднялся Генка. Он был рад видеть друга и решил позвать его к себе, вот только он дослушает байку Кости Пенькова – Пенька, как его звали все. Пенёк был мастером рассказывать забавные истории.
– Ну, дальше, – просили Костю.
– Вот братан и говорит, мол, собачонку слови, рукавицы теплые шить станем, – говорил Пенек. – Вот нашарил я в сараюшке веревку, связал петельку, сунул в карман косточку, иду, стало быть… Вижу, в проулке возле дома Терентия Касьяна бо-ольшой рыжий кобель лежит, вот! Косточку из кармана – и кобелю в нос сунул. Он – за мной. Тут я ему петельку на шею и накинул и повел за собой. Привел к братану, тот похвалил, вот! Грит, три рукавички выйдет…
– Братану две, а ты одной обойдешься? – гогочут ребята.
– Не-е! Ты, мол, споймаешь ишшо…
Вот братан гладил кобелька, гладил, а потом веревку к балке в сенях – раз! Кобель дрыгнул ногами и язык высунул. Взял ножик…
– Кто? Кобель взял ножик? – подзуживают парни.
– Да нет, Федька – братан. Ну вас к лешему, станете мешать – не буду рассказывать.
– Ну, ври дальше!
Как ни в чем не бывало, Пенек продолжал:
– Взял братан ножик и кожу собаке на ногах подрезал, я держу. Потом начал шкуру сымать, вот! Как ножиком чиркнет по срамному месту-то, а кобель ка-ак гавкнет!
Слушатели Пенька покатились со смеху.
– Ха – ха! – ржали они.
– Гав! – говоришь? Вот бы тебе ножичком… С чем бы ты к Дуньке пошел?
– Ну, уморил, Пенек!
– Живодеры вы с Федькой! – бросил в лицо Косте Степан. – Пес тебе доверился, а ты петельку припас…
Парни перестали хохотать, притихли. Братья Пеньковы слыли известными задирами и все предвкушали удовольствие от потасовки.
– Твой кобель? Чё пристал, как банный лист, – вступился за Пенька Матвей Самойлов, дружок Кости, по прозвищу Квашня. – У тебя сманил?
Видя поддержку, Костя подошел к Степану, сидящему на бревне.
– За живодера – схлопотать можно!
Генка предупредил Пенька, зная, что поблизости его брата Федьки нет:
– Не задирайся, килу схватишь!
– Собачий заступник! – продолжал задираться Пенек. – Мало тебя отец дерет! – и грудью толкнул Степана.
Это уж слишком! Разбирать семейные дела среди парней здесь не принято. Мало ли кого отцы уму-разуму учат. Пусть уж на подобную тему шушукаются бабы у колодца…
– Сейчас получишь! – нахмурился Степан, примериваясь взглядом как бы сподручнее хватить Пенька. Но кулак Пенька молниеносно опустился на подбородок Степана. Он качнулся и не упал бы, если Квашня не сделал ему подножку. Степан грохнулся на спину, ладно, что не на бревна.
– Дура! Твою… – грязно выругался Генка, помогая Степану подняться. – Неча грозить, бить надо! – И обернувшись, вмазал в ухо Квашне да так, что тот не устоял на ногах.
Девчата повставали со скамеечки и, сбившись в кучку, издали наблюдали за внезапно вспыхнувшей дракой. Степан смело ринулся на Пенька, головой ударил ему под дых и, не дав ему опомниться, кулаком сбил его с ног. Тот грохнулся головой о землю, умывшись кровью. В это время Генке кто-то из Зареченских влепил по шее, а рассвирепевший Степан пришел ему на помощь. И они побежали на Долгую за помощью.
– Своих бить, сука? – брызгал слюной на Степана Квашня. – Чё ты наделал? – показывал он на лежащего Пенька. – Он тя шутейно, а ты? Не встает…
– Помочись на него – оживет! – посоветовал Генка. – Пошли, айда, Степка! Неровен час, зареченские с кольями прибегут. Да вон, твой «благодетель» приперся. – Направляясь в сторону Болотной улицы, обернувшись, они видели: дядя Миша помогал Косте Пенькову подняться с земли, что-то говоря.
– Гляди, – потирая ладонью шею, говорил Степану друг, – читает ему трогательные места из Евангелия. Фарисей! Дал господь тебе родственничка… Я бы в рожу ему плюнул… Знал бы Степан, какие советы давал дядя обиженному, и во что они выльются…
– Ишь ты, расходился! – пробормотал Степан, прислушиваясь и остывая сердцем. Руки его ещё тряслись.
– Да хрен с ним, чё ты мандражишь? В одиночку братьям не попадайся! И все…
– Не о том я. Слышь, Илья наяриват…
– Во парень! – согласился Генка. – Гармошку порви – на заслонке играть станет. В завод когда? – неожиданно спросил он друга. Степан промолчал, раздумывая. Напоминание о заводе навеяло мысли о Тане. По слухам, она вчера должна была быть здесь, но Маруся об этом и словом не обмолвилась…
– Чё в рот воды набрал? Снова в кусты? – прервал его мысли Генка.
– Отсеяться надо! Потом… – неуверенно ответил Степан, продолжая мечтать о встрече с Таней. Причину оттяжки ухода из дома он придумал внезапно.
– Трепло! – обиделся Генка. – По мне так: задумал – отрубил! А ты, как та спелая девка: и хочется, и колется, и мамка не велит…
– Подь, ты, к лешему! – в досаде остановился Степан. Кто им, домашним, подсобит? Две коровы, телка, две лошади, мать с Манькой, – начал перечислять он.
– Во-во! Ты мне пальцы загни и баранов сосчитай. Телка! – презрительно хохотнул Генка. – После сева – покос, жатва подойдет. Коровы, мамка. Тьфу! Под подол к мамке, укрыться решил, дак отец тебя все одно достанет! Ходишь, нытьё затеял, зуб шатучий, а как до дела… Трепло!
Теперь обиделся Степан:
– Ты какого лешего пристал? Прицепился , как репей к штанине! Понять должо́н, рядом живешь: все видишь. Ну как с бухты-барахты, сразу с корнем выдрать?
– Не ори! – тихо и спокойно сказал Генка, увлекая Степана по улице. – Меня с панталыку сбил, а сам тянучку тянет, за грудки берет. Я тебе – ни какой-нибудь Квашня, али Пенек. Ну живу, жил рядом и понятие имею. У вас в семье, будто в той машине: изнутри темно, сбоку – мудрено́, а в середке – ум за разум заходит. Всё! На Троицын день шмотки – в телегу, и поминай как звали. – Генка замолчал и начал насвистывать мотив частушки, что наигрывал гармонист-Илья. Затем вздохнув, заговорил обиженно-доверительным тоном:
– Я тебе не ровня, тебе легше! У нас с братаном – ни отца, ни матери. Отец нужон всякому – он опора и ограда от всего. Погляжу на тебя и покумекаю: нам с братаном в морду тыкать некому. Мы с ним вместе нужду-злодейку делим и живем мирно… Давай присядем! – Они сели на лавочке возле чьих-то ворот. Наступал вечер. Похолодало. Низкие облака начали ронять на землю мелкую снежную крупу, отчего Долгая улица вдруг сразу посерела. Редкие прохожие торопились под домашний кров.
– В завод меня давно тянул Софрон, мамкин дядя. Грит, будет тебе поденщиной баловаться. Пора, грит, ремесло заводское иметь… Мы с Касьяном решились! Мне с братаном за Молчановыми не угнаться. Ему, твоему отцу, и землей попуститься грех, и за уголь деньгу сшибает, да в кузне молоточком машет. А все потому, как ты, Лаврентий с бабой на отца жилы тянете. А он над вами куражится. Поманит за харчи и меня с Касьяном – бегом. Вот ты приведешь бабу в дом – и на неё хомут натянет. А куды деваться? На том свет стоит… Больше всего мне не глянется, как твой дядя стал приучать к своим штучкам. А на хрена мне его «благочестие» – за версту видно, каков он на самом деле.
Из ворот выскочил парнишка, вздрогнул от неожиданности, увидев парней и закрыл ставни на окнах. Генка замолчал, пока не ушел мальчик, а Степан думал, соглашаясь и не соглашаясь с другом.
– Пойдешь в завод, – продолжал Генка, – Поликарпыч не хватит одной рукой за два уха. Угольным кучам и кувалде – руки нужны! Жадность все… Таких-то в селе по пальцам счесть можно. Мышкины, Крутолаповы, Самойловы, вот и отец твой за ними…
– Загнул ты малость! – не соглашался Степан. – Мышкин торгует, а у нас – семья. Живем в достатке – робим!
– Коняга-лошадь тоже робит и от работы же дохнет… Айда!
– Ну, будет, Генка! – взмолился Степан. – Нутром чую: уходить надо, а трушу. Робею, ведь в дугу согнет, коли узнает, а сил нет терпеть! А тут дядя зудит. Постой, куды ты меня ведешь?
– В одно место. – загадочно ответил Генка. – У девки загадка, у парня своя дума. Не дрыгайся, на вечорку… – Он засмеялся.
– Не-е! – заявил Степан. – Не пойду!
– В монахи собрался? Эх ты, бляха-муха! Ну, шут с тобой! – и зашагал по улице, растворившись в темноте.
Степана потянуло к знакомому дому. За ставнями многих окон слышался гомон и песни – веселились. Вот он, дом. Вроде бы он, в темноте не сразу разберешь… Он прошел туда-сюда под окнами, надеясь на случайную встречу с Таней, придумывая повод для оправдания, если вдруг она встретится. Но чуда не произошло. Осмелившись, он дернул за веревочку щеколды, проник во двор. Калитка громыхнула за ним, и парнем тотчас овладело чувство, словно он попал в гнилой погреб с ветхой лестницей под ногами. Вот окно, но где же ступеньки, ведущие вверх? За окном, с двойными рамами, слышался приглушенный разговор. Стараясь заглянуть в него, Степан сделал шаг назад, но его сапог наткнулся на что-то. Отдернув ногу он услышал бульканье, в лицо полетели вонючие брызги. Он брезгливо смахнул с лица рукавом; с грохотом покатилось железное ведро. На соседнем дворе сорвалась в хриплый лай собака, а из глубины темноты на парня двигалась фигура.
– Варнаки!45– скрипуче заблажила фигура. – Пональют зенки и шландаются по чужим дворам…
Степан кинулся к калитке, но задвижку нащупать не мог. Окно высвечивало старуху в темном платке и с сучком в руках.
– Я те покажу! Ванюшка, Прокопий, подьте ко мне! Грабят! – вопила старуха.
Наконец калитка открылась, он юркнул на улицу, а ворота загремели от ударов. «Чуть не влип!» – подумал Степан. Он плюнул с досады. «Ну и денек!» Обернувшись назад, понял: перепутал ворота. Не смешно ли? Им внезапно овладело пьянящее озорство и, пнув ногой калитку, загорланил, направляясь домой:
«Ой вы, кони мои вороные,
Черногривые кони мои…»
Дома еще не спали. Он пошел к сеновалу, где был тулуп и подушка.
– Степушка! – окликнула его Маруся. – Тебе молочка принесу! – Она юркнула в сени и вскоре вернулась, держа в руке кринку, накрытую хлебом. Пока Степан закусывал, сидя на ступеньке крыльца, сестра в накинутой на плечи материной шубейке сообщала:
– Мама с дядей Мишей чуть не поругалась. Из-за тебя. Ты, говорит, разлад в семью вносишь. Проповедуешь, говорит, человеколюбие, смирение, а сам забыл, говорит, об очищении грехов своих и свалил на моего сына…
– Так и сказала?
– Ну да! – сказала Маруся, присаживаясь рядом.
– А он как?
– Никак! Шапку – в охапку, только его и видели.
Забрав от брата кринку, она поднялась со ступеньки, направляясь в дом.
– Таня днем приходила. Тебя глазами искала, тоскливые такие глаза…
– Какая Таня? – равнодушно спросил Степан, чувствуя, что покраснел. Но в темноте сестра не заметила смятения брата.
– Та-а-ка-я! – пропела в ответ сестра с скакнула по ступенькам. Наверху она остановилась, прошептав:
– Губошлеп, ты Степа!
– Мань, постой! – бросился он к ней. – Маня!
– Ну тебя! Спать охота… Уехала она. Собралась в дальнюю дорогу: тетка заболела… В Петербург кажись…
«Губошлеп, и в самом деле – губошлеп!» – подумал Степан, подымаясь на сеновал.