Года четыре тому назад горный инженер Николай Модестович Векшин приехал на давно ставший казенным Косотурский завод с завода Обухова, что в Санкт-Петербурге.
Неожиданные сборы отца в дорогу его дочь Таня встретила спокойно, хотя и поняла: уплывала в призрачную даль мечта…
Николай Модестович предполагал, что от него решили избавиться, но дочери объяснил: переводят с повышением – раз, во-вторых, в горном округе будет прекрасная практика, и не в его характере от этого отказываться, в-третьих, она преспокойно может продолжать учебу на женских курсах7 – материально её он обеспечит.
– Бедный ты мой папка! – сказала она, обнимая отца. – Я понимаю, в столице тебе была обеспечена карьера, и чего ради тащиться в глухомань? Ты что-то от меня скрываешь?
После смерти жены единственной радостью в жизни Векшина была его дочь. Он ни минуты не мог представить себя там без неё, и исподволь начал готовить себя к длительному одиночеству. С какой стати Танюша станет менять столицу с её театрами на какой-то заштатный Косотурск? Можно ли сравнить дикую природу с Петербургскими проспектами?
Его угнетало чувство не до конца исполненного долга перед дочерью, но в конце концов, думалось ему, найдется подходящий человек, и упорхнет она из дому. И вот через год его одиночеству пришел конец. Приехала!
В ведении помощника инженера округа, каковым являлся Николай Модестович, было еще около пяти казенных заводов. Он часто отлучался, решая вопросы снабжения заводов металлургическим сырьем.
Татьяна поступила на службу в горно-заводское училище. В отличие от реальной – классической гимназии, это учебное заведение давало общее образование, приспособленное к практическим потребностям заводов округа, и способствовало техническим познаниям. В училище принимались юноши всех сословий, но охотнее всего шли туда отпрыски служащих из технического персонала, и не лишенные способностей дети из низов. Учила она ребят русской истории. Отец о работе дочери в заводском училище отзывался с одобрением, и как-то пошутил:
– Мы с тобой, Танюша, как те ездовые собачки – в одной упряжке трудимся. С одной лишь разницей: вы там учите, а мы – в забоях и цехах – мучаем.
На службе Векшин был со всеми ровен и доступен, краток и немного сух. Он никого не притеснял, спрашивая с мастеров и рабочих сообразно их интеллекту. Главным мерилом, оценкой работника для него была техническая компетентность – способность, знание. Начальство за глаза называло его «демократом», среди мастеров он прослыл острозубым либералом. Однако за нерадивость он мог наказать крупным штрафом, за усердие поощрял. За справедливость рабочие прозвали его «наш благородие».
Познакомившись с молодой интеллигенцией заводского округа, Таня деятельно включилась в благотворительность, а потом стала помогать в устройстве библиотеки при горнозаводском товариществе «Металл» – подбирала необходимую литературу, вкладывая иногда собственные средства. В библиотеку тянулись и рабочие, жадные до знаний. Радости её не было предела, она нашла себя здесь окончательно.
Летом, когда деятельность заводов временно замирала и заводские – полурабочие и полукрестьяне – трудились на своих пашнях, сенокосах и огородах, Татьяна Николаевна приезжала в Тургояк, одна или с отцом. Здесь ей нравилось все: и тихие улочки, словно ковром заросшие муравой, и большое, то хрустально-чистое, то сине-зеленое со вздыбленными волнами озеро. Более же всего ей нравилось слушать неторопливые рассказы, с чуть заметным акцентом, бродяги Бородача.
И в доме их большого приятеля Стася Павловича – настоящий музей, ну прямо Кунсткамера! К нему молодая учительница питала особое пристрастие и тянулась, как головка золотистого подсолнуха к лучам солнца.
Геология, география, история – вот далеко не полный круг интересов отшельника Бородача. Все это удивительно гармонично и удобно уживалось на обширных и вместительных стеллажах и полках внутри покосившегося флигеля.
Изумительная по красоте, редкая по тематике коллекция минералов. Топорщатся папки с гербариями – образцы флоры Урала.
Рядом с рабочим столом – полка с книгами. Тонкие брошюры, корешки с золотым тиснением, потертые корочки тетрадей – дневников, буквы и цифры, эскизы и зарисовки маршрутов через горы и болота, тайные знаки. В ящике стола – письма.
Татьяна Николаевна брала с полки книгу, читала. Брала другую – листала. Письма не в счет! Поразительный мир человеческих познаний, диапазон интересов… «Милый ты наш Бородач», – думала она, – «сколько же надо жизней человеческих, чтобы это все переварить?»
Она здесь много читала, пополняя знания из этого удивительного мира, и каждый раз не могла побороть искушения потрогать рукой, поласкать минералы – обычные уральские камни – драгоценные, полудрагоценные, поделочные…
Горный хрусталь. Прислони к щеке – холодный, как застывший лед, навсегда потерявший способность таять, вызывающий восхищение своей спокойной прозрачностью. Трудно поверить, но это – кварц!
Или амазонский камень. Говорят, впервые нашли его на берегах далекой Амазонки. Глядь, и на Южном Урале сыскался – сине-зеленый красавец, соперник легендарного малахита.
Агаты радуют и ласкают взор неповторимой причудливой окраской, разнообразием цветов. На одном темнеет задумчивый лес, на другом – заснувшее море, на третьем – кусок вкусного и ароматного торта. Срастание различных минералов, основу которых составляет халцедон, описывалось Теофрастом в трактате «О камнях» еще лет за двести пятьдесят до наступления новой эры, а название связано с рекой Агатес на острове Сицилия.
Яшма. На Востоке Яшму прозвали «иешме» – летучий камень. Такое название он получил за легкость красок и цветов. Вымыслу уральской матери-природы, выразившемуся в рисунках всевозможных яшм, нет предела. То на одном камне видны цветные точки, то сыпучие барханы, то хитро сплетенная мозаика. Сколько тонов и оттенков!
Исключение для уральской коллекции составляет лазурит. Ляпис-лазурь. Бродяга Бородач в здешних местах его не находил. Привез он его издалека. Этот лазоревый камень вызывает легкую грусть и воспоминания о чем-то далеком, не о детстве ли? Стасю Павловичу подарил этот камень на долгую память потомок русских переселенцев – молодая женщина на Алтае. Об этой печали Бородача Таня знала из его дневников. «От тебя, Танюша, я свои дневники не скрываю. Знай, мы – старики, тоже были когда-то молодыми… Завещаю тебе вместе с ними и письма от неё», – с грустью сказал он ей однажды. «В них больше воспоминаний о походах, истории местных краев, чем самой любви. Матка боска, как это было давно, и словно вчера…»
Татьяна со скрытой завистью переворачивала пожелтевшие листки и украдкой вздыхала.
С книгой в руках Татьяна Николаевна часто уходила на озеро. Пристроившись под сосной, на самой вершине Крутиков, до полудня читала и часто отрывалась, глядя на синюю гладь, на которой лодки рыбаков казались чайками, присевшими на воду перед непогодой. Затем по пологому спуску добиралась до узкой полоски белого песка, купалась и уходила.
Как-то раз, любуясь закатом солнца, утопающего в вершинах Соколиного хребта, она встретилась с рослой черноглазой девушкой. Познакомились. Звали её Соней. Странная эта Соня! Угрюмой и дикой её едва ли назовешь, но какая-то таинственность сквозила во всем её облике и поведении.
Начнет Татьяна Николаевна о чем-либо рассказывать, – Соня молчит и вида не подает, что заинтересована темой, будто не слушает. Пораженная невниманием, Таня, обидевшись, замолчит. А Соня тут же спросит: «Ну а дальше, дальше что?» Или когда Татьяна Николаевна задумчиво перебирает в ладонях серо-зеленоватые, поднятые на берегу галечки, подбирая ключи к замкнутой душе новой подруги, та вдруг неожиданно заговорит. О себе почти ничего, все больше о матери, о сестренке, о братьях.
Девушки незаметно подружились. Но Соня не сразу открылась, что изредка гостит в Тургояке у своих родителей, а проживает в Косотурске, в доме брата матери.
– Про Волковых слыхала?
– Кто же их у нас не знает…
– У них!
Прогуливаясь как-то по берегу, Таня сказала:
– И все-таки дома ты здесь, а не там! Родители – самые близкие. Не представляю себе, как возможно в отчем доме находиться на положении гостьи? – Она задумалась, подбирая слова, чтобы ненароком не обидеть подругу. – Как же они тебе позволяют бесцельно проводить время? Девушке из крестьянской семьи начертано ткать, шить, вязать, коров доить, с горшками возиться…
Соня тогда чуть заметно подняла уголок длинной брови, погасила чуть заметную усмешку и ничего не ответила. Затем вдруг резко нагнулась, подняла камушек, и с мальчишеской ловкостью запустила им в зеркальную гладь воды. Глядя на расходившиеся круги, тихо ответила:
– Я этому обучена! Здесь мне это ни к чему… Для них, – она кивнула в сторону села, – я отрезанный ломоть: городская. И чужая! Родственные чувства поддерживаются общением. Родственники без общения – однофамильцы. Для кого я стану ткать, шить, рукодельничать? Жениха мне там ищут, за горами. Мне из этого дома приданого не видать…
– Что-о? – задохнулась Татьяна Николаевна от неожиданных слов подруги. Она вспомнила картины жарких споров кружковцев в библиотеке, витиеватые фразы словоохотливых книжников. Их-то можно понять, но чтобы такое услышать в дремучей глуши и от деревенской девушки? Недооценила она эту загадочную натуру.
А Соня как ни в чем не бывало, кивнула головой на островерхую будку с крестом на крыше, что стояла на вершине лысой сопки, над озером:
– Скажешь, бесцельно время провожу? Домашним говорю, в часовню пошла. Не люблю дома бывать, особенно когда там фарисей этот – отец Михаил, хотя и родственник он. Знаешь, люди времени, отданного на отправление культа, не считают. Свечку не покупаю, а отдам полушку дедушке-сторожу, и бегу к воде. Он добрый.
На черные, с длинными ресницами глаза Сони накатывалась грусть, её тонкие нежные пальцы перебирали конец тугой косы, словно разматывали толстый клубок мыслей.
А в следующий раз она поведала:
– Знаешь, Танюша, что я тебе скажу? Для моих односельчан есть два места, куда они ходят с благоговением и затаенным чувством. Не веришь?
– Ты говори, говори, я слушаю.
– Первое место – кладбище. Там лежат предки, близкие родственники. Что-то недосказанное живым – радость ли, упреки, они хотели бы им принести. Или тайком посетовать на судьбу, обиды. Или позавидовать им…
– А второе место? – с любопытством спросила Татьяна.
– Место это – наше озеро. Придя к озеру, человек сливается с природой. Видишь, какая кругом гладь воды и опустившаяся над ней синь? К озеру ходят в одиночку и семьями. Оно зовет и тянет. И тебя, и меня тянет. И лечит от одиночества, семейных неурядиц, придает живительный заряд.
Татьяна радуется за подругу: не откровенье, а песня!
– Но ведь Тургояк дышит не только гладью и синью, не всегда оно лазурное…
– Какая ты, Танюша, чудная! Если бы озеро стало всегда неподвижным и, как ты сказала, лазурным, – к нему бы не шли. Не ест же человек одни сладкие пряники! Ему подай и хрен, и горчицу, и кисленькое.
– Ну, а зимой? Зимой оно неподвижно.
– Зимой на озере своя красота…
Соне было года четыре, когда с её матерью, Пелагеей Петровной, случилась беда: жестокий ревматизм надолго приковал её к постели. Приехала как-то сноха – жена брата – и давай упрашивать отпустить Соню в Косотурск погостить.
– До гостевания ли? – сползла с лежанки Пелагея Петровна, – ни полов подмести, ни попить подать…
– Чего бабке Дарье на печи лежать, подмела бы полы, – возразила настойчивая сноха. – Одна обуза тебе ребенок малый!
– Глухая бабка-то, как пень. Пока дозовешься – полдня пройдет…
Уломала все-таки, увезла на недельку несмышленыша Соню. «Ну ладно, мне бы только встать», – думала Пелагея Петровна, гладя по вихрам полуторагодовалого Степку.
Стоял май, по совету бабки Зайчихи Алексей Поликарпович наставил в муравейники полдесятка пустых бутылок. Что уж там потом колдовала Зайчиха с копошившимися муравьями в бутылках, одному Богу известно. Но приготовленное из них притиранье с резким запахом – хоть из избы беги! – помогло Пелагее Петровне. Она сожгла палку-костыль. А тут Лаврентий родился, затем Степан, Марусенька. Жизнь в доме Молчановых текла своим чередом: заботы, печали, короткие радости. Словом – было бы счастье, да дни впереди. Какое уж счастье, коли старшая дочь незаметно отбилась от дома, как птица от стаи. Погостит недельку-другую, да опять к тетке Ольге. А Волковы и рады. Им что? Своих ребят у них сроду не бывало, вот они и забавлялись чужим ребенком, сманивая её разными подарками.
В шесть лет Волковы приставили к Соне черницу – монашку из Знаменской обители, чтобы учить «благочестию», читать и писать. К двенадцати годам ученица превзошла свою наставницу, о чем та не переставала удивляться: «Куда уж мне – самого секретаря консистории8 за пояс заткнет…» И сбежала от Волковых черница, не успев ответить на множество вопросов.
А в пятнадцать лет хозяин доверил ей доходы-расходы в книгу набело переписывать, да скоро опомнился, заметив, что племянница не по годам сметлива. И отослал Соню на помощь к тетке – по женской части. «Бабье дело – горшки и тряпки, а деньги я сам считать умею», – думал он, ссыпая в потайное место ловко приобретенную у горщиков пригоршню разноцветных камушков, нуждающихся в огранке.
Пелагея Петровна тайно утирала слезы с глаз и молилась, чтобы возвратилась блудная дочь в отчий дом. Алексей Поликарпович, муж её, ворчал:
– Разнюнилась! За хвост не удержала, дак за гриву не хватайся! Сама виновата. Теперь хоть лоб расшиби…
Он был не прочь вернуть Соню, но имея корыстную цель, рассуждал по-своему. Парни растут, не успеешь глазом моргнуть – в солдаты поспеют. Истый же христианин кроме креста на гайтане – ни на шапке, ни на плечах – не должон никаких знаков носить. Ближе к заводу надо пристраивать. С казенного заводу не забирают. Шуряк-то любого чиновника с потрохами купит. А потому не надобно его булгачить и трезвон подымать. Пусть Сонька и живет там. Рано ли, поздно ли – все одно из дому выпорхнет. Не зря говорят, отец с матерью девку для других ро́стят… Вот и брат советует.
Таня и Соня были ровесницами. Учительница бывала в доме Молчановых. Случалось, подруги впрягались в помощь к вечно занятой Пелагее Петровне: то поливали капусту, нося воду на коромысле из Миасс-реки, то склонялись к грядкам, вырывая сорную траву, или лён стелили. И всегда заботливо спрашивала Петровна подруг:
– Уморились, поди? То-то, это вам не крашеные яйца на Красную горку катать! Ну, посидите – посплетничайте…
Акулина, бабка Пелагеи Петровны, много лет воспитывалась в женском монастыре, что близ озера Кысыкуль. Никто теперь не мог бы узнать в этой глухой и беззубой старухе некогда черноглазую, русоволосую и стройную, похожую на былинку, русскую красавицу. «Моя белица», – любовалась ею мать-игуменья, и всеми силами старалась отдалить её пострижение в монахини. – «Негоже экую красоту заживо в стенах монастырских хоронить. Сюда не по своей вине, или не по своей воле идут, или премного согрешивши. Подрастешь – выпущу тебя, как птичку вольную, в добрые руки. Тебе сыновей рожать и девок плодить…»
Как знать, свою судьбу она вспоминала, или по-матерински любила эту круглую сироту…
Как-то в июльский день разрывала Акулина хвойную подстилку под соснами и срезала за монастырской стеной ножичком белые грузди – размером с небольшое блюдце. Вдруг прямо ей под ноги кинулась собака. Вздрогнула Акулина, но оправившись от испуга, смело погладила собаку. Та села на задние лапы и миролюбиво уставилась на девицу. Из лесу вышел парень с ружьем.
– Видать, добрый ты человек! На иного мой Шайтан набросился бы… – проговорил он, забрасывая ружье за плечо. Она глянула на парня. Черноволосый, с курчавой бородкой, улыбчив. «Вот и судьба! Такого во сне не раз видала». Познакомились, полюбились. На Покров9 свадьбу сыграли. Шестнадцать лет Акулине было. Скромная мать-игуменья за мать сидела, украдкой от радости слезу утирала. Увез её тогда Матвей в село Тургояк. Родители его к древлему благочестию приучили. А что? Вера-то одна, не басурманская! Писание одно, предания общие, лишь имеются тонкости обрядовой стороны православия. В семьях – и тех свои законы, свои нравоучения…
От бабки своей Пелагея Петровна унаследовала тихий и кроткий нрав, но твердую волю, незаурядную память и способность к чисто женскому ремеслу. Схватывая налету, она сама кроила, шила, вязала, ткала, пекла пироги и шаньги – пальчики оближешь. Она без запинки знала даты рождения святых и угодников, все православные праздники, многие молитвы и заговоры, кафизмы10 и псалмы. В ней удивительно сочетались языческие поверья, народные приметы, суеверия с доскональным знанием Священного писания. Она соблюдала большие и малые посты, особенно по средам и пятницам, и была беспощадна к домочадцам.
Соседки звали её Полюшкой, а старшие – Петровной.
Как-то присутствуя на пасхальной литургии, которую проводил отец Михаил, Петровна заметила его оплошность. Позже, при возможности, сделала ему замечание. Тот, уверовав в свою непогрешимость, разозлившись, сверкнул глазами, но промолчал. Петровна же ему ответила: «Господь гордым противится, смиренным дает благодать. Негоже паству обманывать. Иона писал: «За веру стоим, боля о законе своем, преданием от святых отцов». В такой день грех балаболить…»
С тех пор Михаил понял: спорить со свояченицей бесполезно – за ответом в карман не полезет, и палец ей в рот не клади.
Когда работали на огороде, Петровна учила девушек:
– Сеять лен надо после первого кукования кукушки. – И поясняла, видя их интерес:
– Так повелось, так господь велел. Каждому овощу, каждой травиночке – своё время. Вот, к примеру, лён взять. Пока вылезет, да вырастет – сколько дней убежит? Потом две недели цветет, четыре спеет, на седьмую неделю – семя летит. Дергать надо успеть – без семян и масла останешься… Стелить – тоже. Всему свое время!
Как-то перед тем, как посеять капустную рассаду по весне, спросила:
– День-то нынче какой?
– Четверг, кажется. Ну да: четверг…
– Ох, грешница! Совсем с вами памяти лишилась и чуть без капусты не остались. Завтре сеять стану, завтре! Не-то черви съедят капусту всю…
Раскатав тесто для пирога с черемухой, взяла ступку, а песта́ от ступки отыскать не может. Устала искать, и села в растерянности:
– Мань, – спрашивает она младшую дочку. – Куды ты у меня пест затащила? – Маруся удивилась забывчивости матери, ответила:
– Да что с тобой, мамынька? Ты его в парник засунула, чтобы огурцы крупнее уродились…
Соня, бывая дома, никогда не касалась материных заблуждений и предрассудков по поводу некоторых староверческих догм – видно, не зря её обучала монашка, но спорила с отцом. Алексей Поликарпович доказывал, сердился, грозил «анафемой11» и обещал «для разговору» позвать Михаила – он силен! Дочь делала вид, что повержена, а с дядей от подобных разговоров уходила – упрям, как козел.
Слушая Соню, Татьяна Николаевна однажды сделала вывод: «Ой, не напрасно монашка у Волковых хлеб ела… »
В минуты краткого отдыха девушки наперегонки сбега́ли к Миасс-реке, с визгом купались, раздеваясь за кустами ивы. Затем, растянувшись на зеленом ковре, болтали о том, о сем, пока Петровна с вечной печатью забот на лице не звала их, ласково окликая:
– Доченьки! Пролежни на боках-то небось? Кто вас, лежебок, замуж возьмет?
– А мы не собираемся, Петровна, – отвечала за двоих Таня, улыбаясь.
– Ох вы, балаболки, ох вы, сороки! Турусите12 всё, – говорила, подсаживаясь к ним мать Сони. – На том и земля стоит: девки замуж собираются, а бабы каются!
– А вы, Петровна, каетесь?
– И я не собиралась, а потом приглянулся мне один паренек. Такой баской и пригожий был… А кудрявый! Мне в ту пору семнадцать минуло. Сговорились мы с ним убегом пожениться. Отец мой, покойный, царство ему небесное, не благословил бы. Да! Узелок я собрала, за вороты вышла и пошла проулком-то. А навстречу – твой отец, черный, как желна. И откуда его Бог принес? Стоит, как пень, глазищами зыркает. Увидал в руке узелок – догадался! Вынимает ножичек из-за голенища и показывает; пикни, мол, только! Я со страху так и присе́ла, а затем – домой пошла. На другой день он сватов прислал… Да! Так и жила сперва: уйдет или поедет куда – тоскую, а увижу – боюсь. Обвыкла потом. Така вот любовь-то…
Таня умела увлекательно пересказывать содержание многих книг, больше всего исторического содержания, и незаметно переходила к воспоминаниям о далеком Петербурге. Скучала по нему, а тоску свою доверяла лишь подруге, и с упоением читала на память стихи Пушкина о прекрасном городе на Неве, о белых ночах…
Соня старалась представить тот сказочный, нереальный мир с дворцами, каналами и Летним садом, с широкой рекой и мрачными бастионами крепости на берегу.
– Знаешь, Танюша, – говорила она, провожая взглядом тихо плывущие по небу легкие облака, – чудно как-то: река, закованная в гранит, словно Пугач Емельян в железах… И за что ее так?
– Ты и об этом знаешь?
– Многие знают, картинку у Волковых подсмотрела. Нева на ней – в виде обнаженной красавицы на темных волнах. Слушая тебя, смешалось у меня все. Как тебе сказать, ну, представление не всегда соответствует действительности?
– Это зависит от интеллекта. Я понятно говорю?
– Чего уж там не понять? У нас в соседях есть Григорий, ну просто Гришка. Как-то забрел к нам во двор, а тятенька спрашивает:
– Гриш, в солдаты пойдешь?
– Мамка пойдет, – отвечает, – и я пойду… – Вот и представление не всегда соответствует действительности. То каких-то деталей, то красок для полноты реальности не хватает, – виновато улыбнулась Соня.
– Многих художников одолевал соблазн изобразить Неву в аллегорической, иносказательной форме, – пояснила Таня. – Возможно, это удалось сделать недурно сербскому художнику Иванновичу, – он учился в Петербурге. Неплохая композиция, живые цвета. Мне она тоже когда-то понравилась. Но критики подняли такой визг…
А Соня, казалось, уже не слушала подругу. Лежа на спине, она вдруг оперлась на руки, приподняла голову и оживилась:
– Что мне твоя Нева! У нас своих, – ты прости меня, Танюша! – прелестей хватает!
Вот бы мне… Слушай, давай попросим Степу, чтоб он нас на Ильмень сводил. Чтоб не было страшно, ладно, Танюша? С нее, с той горы, как на ладошке все видно: на восход – озёра, на запад – горы… По озерам солнышко зайчиками играет, ну как будто мальчишки стеклышки раскидали… А за озерами – все равнина, равнина с лесами и лугами, назад обернешься, наш Тургояк-озеро под ногами, и жуть берет, словно он над селом повис, и волны вот-вот по крышам покатятся… На той стороне, за озером, ты сама видела, лес да горы и самые дальние, как сквозь кисею синеют. Мы можем Степу попросить на лодке нас покатать, до Пинаева острова сплавать.
– А почему этот остров Пинаевым называется? – спросила заинтригованная Татьяна Николаевна, по натуре своей историк и краевед.
– Как-то бабушка моя ещё сказывала: на острове замерзшего рыбака Пинаева нашли когда-то. Вот и прозвали: Пинаев, да Пинаев. Но кое-кто «островом Веры» называет. Побасенок об этом скалистом кусочке земли среди воды бытует много. Одни говорят, там монашка Вера жила, другие – даже княжеская дочь. Поди проверь… Мне в это не верится. Ну, сама посуди: как может женщина десятки лет прожить в пещере одна-одинешенька?
Летом еще куда ни шло, а зимой – в сорокоградусную стужу… нужна одежда, пища, посуда какая-то, дрова. Без прислуги, без помощницы. Меня возили туда – лет восемь мне было – тятенька и дядя Миша. Праздник какой-то был. Помню, в небольшой пещере, в несколько сажен, был устроен иконостас. Плавали на остров тайно, под видом рыбаков, единомышленники-старообрядцы. Моя Федора, ну та монашка, что обучала меня грамоте, намекнула как-то про остров Старой Святой Веры…
– Удивительно! – с восторгом проговорила Сонина подруга. – Бок о бок сплетаются и живут рядом легенды, сказания, и обыкновенная жизнь!
А Соня с увлечением продолжала рассказывать:
– На тот берег или к острову Веры напрямик плавать опасно. Смотришь, озеро спокойное, тихое, лучистое. Дно на большой глубине видно. Но сто́ит подняться ветерку, как оно вздыбится большущими волнами, и побегут валы с белыми барашками. Люблю я смотреть на буйство озера, но оно может выбить из рук и поломать весла, тогда не выгребешь… Вот и плавают по нему вдоль берега. Когда мы ездили по малину и взбирались на Соколиный хребет, там такие скалы! Прямо город византийский. Смотришь, кругом башни, дворцы. И думаешь: вот распахнутся ворота, упадет вниз перекидной мост, а по нему на вороном коне едет, кто ты думаешь?
– Он – рыцарь! – утвердительно отвечает Соня, и они, заговорщически перемигнувшись, принимаются заразительно хохотать.
В другой раз Соня пересказывала башкирскую легенду, услышанную от кого-то:
«Давным-давно», – начала она, – «когда ни наших дедов, ни прадедов ещё в этих местах не было, здесь, где мы сидим, большая зеленая поляна была. Примчались на низкорослых конях кочевники. На Рязань и Москву шли они с Орды. Затем снова вернулись. Теперь уж из похода, и жить здесь остались – приглянулись места им здешние. Леса были полны зверья всякого, пушнины мягкой и золотистой. В озерах была форель юркая, в реке стерлядка серебряная и плотвы видимо-невидимо. Раскинули кочевники свои роскошные шатры шелковые и юрты из кошмы. И сказал молодой князь, сын старого воина: стоять здесь будем, не пойдем воевать больше: торговать с русскими станем через Казань да Рязань! Тургояк – по-ихнему – стоп нога!
На берегу Миасс-реки, в деревянной избушке одиноким бобылем парень из Руси жил, взятый в полон в прошлом походе и от ран не оправившийся. Пригож, да хорош, чернобров и статен, умен был, ладил с хозяевами. По-ихнему складно говорил, но был у него один изъян – сабельный шрам на правой щеке. Встречает он как-то на берегу смуглую девушку с монистами13 на шее…»
– Вот вы где, окаянные! – неожиданно раздался голос Петровны. – Спину ломит. Перед непогодой, видать. Помогите-ка мне воды наносить – стану баню топить…
Молодым по паре-две ведер воды принести – раз плюнуть. Разобрали ведра, накинули на плечи коромысла.
– И чем же эта история закончилась? – спросила Таня, ловко выливая воду в колоду бани, когда они пришли с реки.
– История была волнующая. Неповторимая, как утренний рассвет! – тихо ответила Соня. – А конец печальный: его зарубил татарин, а девушка бросилась в омут…
Прошло более двух лет со дня знакомства Тани и Сони. Приглядываясь к семье Молчановых, Татьяна перестала многому удивляться, но до конца не разобралась в сложном и противоречивом характере Сони. Разгадка пришла совершенно неожиданно.
Однажды на одной из улиц Косотурска Татьяна Николаевна заметила впереди себя удивительно знакомую фигуру, шагающую рядом со Стасем Бородачом. Татьяна могла с кем угодно поспорить, что не обозналась. «Что это могло значить?» – терялась она в догадках. – «Случайная встреча односельчан? Но какое отношение имеет поднадзорный Стась к ее подруге?»
Она искала встречи с Соней, но усилия её были тщетны. А через несколько дней, с начала весны 1898 года, на Косотурском заводе развернулись события, всколыхнувшие не только горный округ, но и всю Россию. Остановился завод, погасли домны, перестал ухать тяжелый молот, не шумели станки в механическом. Небывалая по размаху забастовка рабочих закончилась неслыханной победой: здесь, в глухомани, где еще так безраздельно господствовали остатки крепостничества, впервые в истории России был введен восьмичасовой рабочий день!
Татьяна Николаевна в тайне разделяла радость рабочих. Их бесправное положение было слишком очевидным, – хотя истинных «виновников» торжества не знала. Рабочие ликовали, но власти не зевали. Августовской ночью члены «Уральского союза», по словам отца, организаторы забастовки, – были арестованы. Затем незаметно начали исчезать и некоторые её читатели из «Металла». Так вот что искали мастеровые в книге – источнике знаний – ответы на главные вопросы жизни!
Прошла зима, минуло лето, но Соня в Тургояк не приехала. В доме Волковых был обыск. В комнате Сони нашли запрещенную литературу.
Богатый дядя при жандармах отказался от воспитанницы и не упустил случая «позолотить» офицеру ручку, а в протоколе была обозначена запись: «Проживающая в доме г-на Волкова мещанка Софья Молчанова…» Соня ушла этапом в губернский город Уфу, и как в воду канула.
Как-то в ничего не значащем для Тани разговоре с отцом Стась Павлович, чудом избежавший ареста, обмолвился о Соне. Татьяна несколько раз заговаривала о подруге, но каждый раз наталкивалась на молчание. Значит, она и не предполагала даже, чем по-настоящему была увлечена Соня, её мечтательница с задумчивыми черными глазами. Обидно и больно! Обидно, что не сумела до конца расположить её к себе, что не могла спасти её от необдуманных поступков. Больно, что ничем помочь ей нельзя. Но кто сумел вложить в её хрупкую, нежную, мечтательную натуру те убеждения, ради которых она пошла в кандалах? Страшно подумать: уж не уготована ли ей судьба бесстрашной тезки-народницы Софьи Перовской14?