После вторжения монголов мир пришел в беспорядок, как волосы эфиопа. Люди стали подобны волкам.

Чтобы понять логику дальнейших событий, придётся вернуться на несколько лет назад.

Когда Григорий Отрепьев только делал первые шаги на своём пути к московскому трону, подружился он с Анфиногеном Кривоустовым, который на все оставшиеся Самозванцу годы жизни стал ему верным помощником. Много приключений им довелось пережить… И когда Лжедмитрий обосновался-таки в Кремле, не забыл он верного друга, и сделал его своим советником.

А у Анфиногена имелся брат Георгий… Вообще-то у него имелось восемь братьев, однако в данном случае речь идёт именно о Юшке – так называли по-домашнему Георгия. Тот, прямодушный и бесхитростный рубака, оставался до конца верным Борису Годунову; и даже позже, когда тот уже ушёл из жизни, Георгий продолжал сражаться в поредевшей рати, защищавшей Москву от пришедшего из Польши Самозванца.

Когда Отрепьев стал царём Дмитрием, Георгий некоторое время опасался, что призовёт его государь к ответу за ратные деяния, которые он совершил под знамёнами Годуновой рати.

Тут-то и объявился на Гребне «царевич Пётр». Возникла необходимость кому-то отправиться на Терек, разобраться в ситуации, определить, в какой степени Лжедмитрию можно опереться на новоявленного союзника. Вот и предложил хитроумный Анфиноген отправить своего брата – выполнив поручение, тот и возвысился бы при дворе царя Дмитрия.

Добравшись до терских земель, Кривоустов легко разобрался, что «Пётр» – никакой не царевич, а простой казак Илейка из города Мурома. О чём и сообщил в далёкую Москву.

Вернее, только попытался сообщить. Не успел…

Когда в Москве свершился переворот в пользу Василия Ивановича Шуйского, Георгий всё ещё находился у гребенских казаков. И хотя претило его прямолинейной натуре самозванство и бунтарство, однако выбора у него не оставалось – пришлось оставаться неведомо кем при Лжепетре: и казаки его не отпустили бы, и в Москве неведомо как приняли…

Лжепётр не особо его жаловал, чувствовал исходящее от Кривоустова к себе презрение. Однако оставлял при себе, как наглядное свидетельство того факта, что покойный «царь Дмитрий» признал в казачьем ставленнике своего племянника. Недалёкий и не слишком грамотный, хотя и пройдошистый Илейка, впрочем, до этой комбинации не додумался бы – быть может, уже давно повесил бы Георгия. Но его «канцлер» Болдырин опекал Кривоустова, понимая, что такие дворяне в качестве союзников ему необходимы. Воевать казаки умели знатно, в то время как для управления государством требовались люди совсем иного склада!

Когда Лжепётр со своим войском прибыл в столицу Донского казачества, в расположенную на острове в устье Северского Донца крепость Раздоры, рядом с «царевичем» стояли именно Болдырин и Кривоустов. Когда Лжепётр отправился в Литву, на встречу с воеводой Оршанским Сапегой, его сопровождали именно Болдырин и Кривоустов…

Тут ещё следует участь, что и на Дону, и в Речи Посполитой многие с лучшей стороны знали Анфиногена Кривоустова, так что его брата принимали как своего. А затем и Сапега вспомнил, что несколькими годами ранее именно Георгий приезжал в Оршу в качестве царёва поручика встречать имперских послов Георга Тектандера и Стефана Какаша, следовавших через Москву в Персию.

Короче говоря, Лжепётр постепенно убедился, что Георгий Кривоустов и в самом деле полезен его делу.

Что касается самого Георгия, его столь прочная привязка к жестокому и ограниченному казаку-самозванцу коробила, однако выхода он не видел, и принимал её как вынужденную данность.

…Некоторое время Лжепётр со своим небольшим войском пребывал в низовьях Дона. Здесь его и отыскали посланцы путивльского воеводы Григория Шаховского. Тот писал довольно откровенно, и Федька Болдырин легко прочитал между строк всё, чего воевода не договорил.

В южных волостях царства собралась немалая сила мятежников, недовольных свержением царя Дмитрия и воцарением Василия Шуйского. За московский трон теперь шла борьба двух основных сил. Одна выступала за жизнь по старинке, за сохранение дедовых обычаев; противостояли же им сторонники нового, выступавшие за более тесные контакты с другими христианскими странами. Первую партию возглавлял глава старинного рода боярин Василий Шуйский, знаменем вторых являлся свергнутый царь Дмитрий.

Шаховской писал, что провидение вновь спасло Дмитрия Ивановича от гибели, однако он вынужден скрываться в Польше и Литве, где набирает новое войско. Головной отряд своей формирующейся рати он уже вроде как отправил, и возглавляет его некто воевода Ванька Болотников. А пока государь отсутствует, князь Григорий приглашал его «племянника», царевича Петра Фёдоровича, возглавить объединённый поход всех сил против Шуйского.

– Ты их знаешь? – спросил Болдырин у Кривоустова, тыча корявым, в перстнях, пальцем, в письмо.

– Кого именно?

– Ну, этих… Шаховского, Телятевского, Болотникова…

– Болотникова – не знаю. А Шаховской и Телятевский – знатные воеводы, я их знаю. Оба из Рюриковичей…

Казак Илейка надувался от чванства. Как же: природный князь-рюрикович ему кланяется, за повелителя признаёт!.. Этак со временем и боярство московское признает, да в цари провозгласит!..

Болдырин на это смотрел с насмешкой, Григорий Кривоустов – с брезгливостью. Тоже мне – царь.

– Ну, в цари нам не с руки, – со смехом пресёк Болдырин честолюбивые мечты своего ставленника. – А вот в Путивль ехать надо. И как можно скорее поспешать – тут медлить не след! А то другой-иной «царевич» какой объявится, тесно всем вместе окажется…

Доверявший его суждениям Лжепётр отдал повеление собираться.

Оставшись наедине с Кривоустовым, Болдырин озабоченно рассуждал над письмом Шаховского.

– То, что царя Дмитрия убили, то факт…

– Не царя, – поморщился Георгий. – Самозванца… Видел я его, общался… Не истинный он…

– Да неважно это, кем он был, самозванцем или нет. Главное – царём! – досадливо прервал его «канцлер». – Не о том сейчас речь: куда важнее, что его убили. Теперь это уже дело прошлого. И что теперь?.. Нового самозванца найдут, или кого из бояр царём выкликнут, заместо нынешнего-то Шуйского – как думаешь? – он глядел на Кривоустова пытливо.

– Да кто ж его знает!..

А сам подумал, что окажись здесь сейчас его брат Лавр, который с молодости служит при дворе, а ещё лучше Фонька-пройдоха, сопровождавший Лжедмитрия в его странствиях, вот они бы что-то могли измыслить. А он – кто?.. Простой рубака! Ему эти политические изыски недоступны.

– Вот и я не знаю, – солидно кивнул Федька.

Георгий покосился на него насмешливо. Тоже мне – возомнили о себе: один в цари вполне серьёзно намеревается, другой пытается мыслить и в самом деле подобно канцлеру.

Болдырин насмешки не заметил. Или только сделал вид, что не заметил. Хитёр, бестия!

– В любом случае, нужно в Путивль двигать – там разберёмся, – заключил Болдырин. – Как думаешь?..

– Ну, не тут же сидеть неведомо сколько и заради какого рожна! – согласился Кривоустов.

И вскоре выступили – частью поплыли на лодьях, частью берегом конно вверх по Дону.

К отправившемуся воевать Московское царство гребенцам пристал немалый отряд казаков донских.

А прослышав о целях похода, со всех сторон в рать стали стекаться беглые, авантюристы различные, баглаи, во множестве таившиеся в плавнях, да в балках, калмыки-степняки…

Лжепётр и Болдырин такому увеличению рати радовались Георгий, участвовавший несколько лет назад в скоротечном сражении, когда одним ударом разгромили войско татей, объединившихся под знаменем Косолапа-Хлопка, смотрел на новоприбывших, кто чем вооружённых, с презрительной ухмылкой. Вояки, называется!.. Они ж от первого залпа разбегутся, куда им против правильного войска выстоять!..

А с другой стороны, думал он дальше, такое же вот примерно войско привело на царство Самозванца Лжедмитрия, а ему ведь 50-тысячная рать московская противостояла!.. Не всё в войне решает собственно войско – немало зависит и от каких-то иных обстоятельств.

Вот только сформулировать их Георгий не мог.

Итак, разномастное войско, возглавляемое самозваным «царевичем Петром» вступило в пределы Московского царства и двинулось в направлении Путивля.

Они приближались к городку с разных сторон: Иван Меньшой Воейков и Георгий Кривоустов.

Войско Лжепетра вошло в Путивль на несколько суток раньше, чем к его воротам подъехала колымага, в которой следовал поручик царя Василия Шуйского с секретным от него поручением.