И избивали Иудеи всех врагов своих, побивая мечом, умерщвляя и истребляя, и поступали с неприятелями своими по своей воле.

Впоследствии Иван Воейков так и не мог внятно объяснить, почему выстрелил из ружья. В тесной избе, в лежавшего на земле человека…

Однако произошло именно так!

– Ну-ка, раздайся! – крикнул Меньшой, просовывая между сгрудившимися товарищами ствол пищали.

И спустил курок. В тесном помещении выстрел грохнул особенно гулко. Поплыл кислый запах сгоревшего пороха…

– Братцы, не губите! – вскричал Лжедмитрий. – Царя же своего убиваете!.. У матушки моей спросите – подтвердит!..

Рядом оказался Гришка Валуев.

– Да что с ним болтать, с еретиком! – крикнул он, взводя курок у своей пищали. – Вот я сейчас благословлю свистуна клятого!..

Грянул второй выстрел.

И Лжедмитрий умолк навек.

Иван Меньшой Воейков – первый, кто выстрелил в лежавшего на земляном полу низверженного царя Дмитрия, или Самозванца Лжедмитрия – каждый волен определиться для себя самостоятельно.

Иван выстрелил не во врага России и православной веры, присвоившего себе родство с природным государем Иоанном Васильевичем, и узурпировавшего право на московский престол. Он выстрелил не в беглого монаха-расстригу, который возомнил, что сможет управлять государством. Он стрелял даже не в засланца иностранного государства, который привёл в столицу своей державы многочисленные отряды иноземных войск…

Вернее, всё это тоже имело место, конечно же, проявилось в том выстреле…

Но всё же не это главное!

Главное заключалось в другом.

Иван Воейков стрелял во всю свою неудавшуюся жизнь. В жизнь, в которой он постоянно грешил, убивал, предавал, гнобил – виновных и невинных, заслуживавших того грешников и скромных обывателей… В жизнь, в которой он совершал преступления, да так и не удостоился за то награды, ради которой творил непотребное. В жизнь, в которой он на протяжении многих лет губил свою душу, не имея возможности лелеять своё тело. В жизнь, на протяжении которой кочевал по окраинам царства, считая себя достойным лучшего, большего, значимого…

Ему казалось, что пуля, выбитая из ствола зарядом пороха, станет точкой в той постылой жизни, что обходилась с ним столь несправедливо. И он торопился поставить её, эту точку!

Его обманывали именем государя Фёдора Иоанновича. Его обманывал государь Борис Фёдорович. Самозванец тоже не оправдал его надежд.

Эту цепочку совершаемых по отношению к нему, Ивану Воейкову, несправедливостей требовалось разорвать.

Единственный правитель, который что-то дал ему – это Иоанн Васильевич, пусть и грозный, но умевший оценить верную службу. В этом Воейков был убеждён. Потому сначала он поверил в Самозванца. Конечно, он не поверил в его царское происхождение, однако хотел поверить в то, что его деятельность наконец-то окажется оценённой.

Как выяснилось, ошибся.

И он стрелял в эту свою ошибку. Мстил ей. Мстил за то, что сам поверил…

Воейков поставил теперь на Василия Шуйского. И поскольку принимал самое деятельное участие в перевороте, надеялся, что уж теперь-то заслуги его не окажутся оттеснёнными на задворки, его не смогут задвинуть в забвение более удачливые сподвижники.

Лежавшее на полу тело Лжедмитрия сейчас пинали все, рубили саблями, кололи пиками… Их оказалось много – пожелавших пнуть павшего льва.

Но убил его выстрел из ручницы, из пищали, курок которой спустил самолично Иван Воейков. Удар сабли или копья – вспомнится ли?.. А выстрел из ружья не забудется вовек!

…Истерзанное, изрубленное, исколотое тело с гиканьем и улюлюканьем поволокли из горницы. По пути с трупа срывали всё, что ещё осталось на нём, или хотя бы казалось ценного – даже златотканый кафтан рвали на клочки… По земляному полу размазывался кровавый след.

– Чего стал?!. – толкнул Ивана приятель Валуев. – Пошли – на улице потеха начинается!..

Воейков отмахнулся:

– Иди!.. Догоню…

Шумно, теснясь в дверях, стрельцы выбирались наружу.

Воейков какое-то время оставался в горнице. Он уронил на землю пищаль… Тупо смотрел на размазанную по земле грязную кровь.

Он чувствовал себя опустошённым.

Иван вдруг подумал, что со смертью Самозванца лично для него ничего кардинально не изменится.

Он только что убил Самозванца.

Однако в душе не возникло от этого предощущения грядущего счастья.

Что-то шло не так, как рисовалось в мечтах.