Стреляй же смело,
Раз ты свой лук напряг до острия!
Иван вышел на крыльцо. Чуть помешкав, медленно спустился на вытоптанный от травы двор.
С ясного синего небе ослепительно сияло солнце. Однако оставалось удивительно холодно для второй половины мая.
Для разгорячённого произошедшим Ивана Воейкова зябкая прохлада казалась в самый раз. Он обвёл взглядом округу; глаз выхватывал отдельные фрагменты открывшейся картины.
На воротах покачивался повешенный стрелец-украинец – лицо уже потемнело, глаза выпучены, язык вывалился, тело вытянулось; от него волнами накатывался тяжёлый дух. У ограды лежало несколько мёртвых – их приберут позднее, когда живые решат свои дела.
Стрельцов-украинцев, побивших их, не видать – воспользовавшись кутерьмой, сочли за благо скрыться. Да оно и правильно – мало ли что князь побожился, а кто мог бы за друга-приятеля и поквитаться.
Цареубийцы с гиком волокли по земле привязанное за ноги ещё сочащееся кровью тело Лжедмитрия.
Там, у покоев, отведённых для старицы Марфы – матери истинного царевича Дмитрия, сейчас она кается в грехе: де, из страха перед лютой смертью обманула православных, ложно признала клятого Расстригу спасшимся сыночком… Во дворце взяли под стражу Марину Мнишек и её приближённых – кое-кто из слуг пытался сопротивляться буйству повстанцев, но были убиты, остальные покорились… Руководители бунта отрядили самых верных своих подручных, которые взяли под охрану свергнутую царицу и государственную скарбницу, арсенал и винные погреба; и вообще не допустили бесчинств непосредственно в Кремле…
По всей Москве шли погромы – избивали иноземцев, а также тех русских, кто активно поддерживал Лжедмитрия. Попал под горячую руку и кое-кто случайный, с кем-то под шумок сводили счёты… Однако в целом переворот прошёл слаженно и малой кровью – не зря начальные люди заранее распределили, кто чем заниматься станет. Если брать числом, то больше всего погибло от хмельного зелья – современники сообщали, что немало черни, из числа грабивших иноземных лекарей, до смерти перепилось спиртом да гуляфной водки.
Ничего этого Иван в тот момент не знал.
Он просто стоял посреди Конюшенного двора, притулившегося к кремлёвской стене между Боровицкими и Троицкими воротами, близ ворот Портомойных. За изгородью ржали встревоженные стрельбой лошади, рядом хлопотали какие-то люди. А Воейков стоял, невидяще глядя перед собой.
Главное сделано – Самозванец убит. Начинается новая жизнь. И каково отыщется место в ней для него, Ивана Меньшого Воейкова?..
– Вань! – дёрнул его за рукав оказавшийся рядом Гришка Валуев. – На Кисловке немчура не сдаётся… Айда порубим!..
Воейков встрепенулся.
В самом деле! О чём думать, когда такие дела!
– Айда!..
Они бросились к калитке, ведущей на половину двора, откуда доносился лошадиный всхрап. Иван по пути подхватил пищаль – их на земле валялось ещё несколько, не успели прибрать. Увиденный тут же стрелецкий бердыш брать не стал – в конном бою толку от него не так много, а ружьё завсегда пригодится – хотя бы в качестве ослопа.
У коновязи оказалось несколько осёдланных и взнузданных лошадей – только стремена подтянуты… Тут их всегда держали наготове посменно – для срочных посылок…
Привычные ко всему животные, тем не менее, нервничали, чуя, что происходит неладное, перебирали ногами, косили тревожным оком; конюхи, по всей видимости, попрятались, боясь попасть под чужие разборки.
Приятели отвязали первых попавшихся верховых лошадей.
– На царских конях хоть прокатимся! – весело гаркнул Григорий, легко взлетая в седло.
Воейков подумал, что у него уже настолько легко не получается – годы брали своё!..
Выехав со двора, решительно и не сговариваясь, повернули налево, к Троицким воротам. Пробравшись сквозь возбуждённую многочисленную, хотя и редкую толпу, проехали в воротный проём. Им никто не препятствовал.
Справа и слева с моста за высоким зубчатым парапетом открывалась ширь запруженной Неглинки, прикрывавшей стены Кремля, а далее Китай-города. По водной глади с берега на берег сновали лодки – по всей видимости, люди старались укрыться от событий, не желая принимать в них участие, другие же, напротив, торопились в драку… Ну а кто-то под шумок умудрился где-то разжиться чем, и теперь спешил припрятать добычу…
Проехали Кутафью башню. Слева остался Никола-в-Сапожке… И пришпорили лошадей, направляя их в сторону Крестовоздвиженки…
В районе Кисловских переулков и в самом деле кипела нешуточная схватка – как потом выяснилось, самая ожесточённая в Москве. Кисловскими переулки называли потому, что тут заготавливали кислядь для государева двора. Соответственно, и дух тут стоял под стать названию…
Отступавшие от погромов немцы всех пород оказались зажатыми с двух сторон – и от Крестовоздвиженской, и от Никитской. Единственным для них спасением стало бы прорваться к Калашному, а затем к Арбатским воротам, что они и пытались отчаянно сделать. Хотя шансов спастись у них оставалось не так много даже в случае, если бы задумка удалась – с внешней стороны стены Белого города близ церкви Николы-на-Песках расположились сразу две стрелецкие слободы; да и храмы Бориса и Глеба, Симеона Столпника обнесены крепкой оградой, и хоть сами по себе не смогли бы противостоять натиску умелого в бою врага, а только и они в общей системе обороны свою роль сыграли бы…
Только так уж устроен человек: даже если понимает, что шанса на спасение нет, а всё равно старается прорваться хоть куда-нибудь. Только в движении он видит какой-то шанс на спасение. Если, конечно, пытается именно спастись, а не сдаться на милость взявшего верх.
Впрочем, кто из обосновавшихся за последнее время в Москве немцев – германцев, шведов, ляхов, литвинов, мадьяр – хотел сдаться, уже сделал это. Тут дрались самые отчаянные, самые кто честью дорожит, кто позора пленения не приемлет. Или кто в пощаду не верит.
…Приятели наехали на группу таких отчаянных иноземцев. Спасаясь от преследовавших их москвичей, те опрокинули взявшуюся тут откуда-то колымагу, выкатили и разбили несколько бочек с летошней закисшей капустой… И укрылись за этим препятствием – запах брожения, разлившаяся по дощатому настилу склизь, вразнобой торчащие обломки древесины и железные обручи и штыри… Перебираться через препону желающих не нашлось.
Здесь же по обе стороны баррикады уже лежало несколько мёртвых тел; у стены – несколько раненых.
Обе стороны расстреляли имевшиеся боеприпасы, отошли на несколько шагов назад от пахучей преграды. Торопливо обсуждали, как действовать дальше. Озлобленно переругивались…
Воейков сразу опытно определил – лошадь не перескочит… Да и как приземлиться-то, на склизкие-то доски!..
– Айда вокруг! – указал плетью в проулок Воейков.
Они с Валуевым, ещё несколько дворян, у которых оказались под рукой лошади, устремились туда. Иноземцы поняли их манёвр, сбились в кучку, ощетинились пиками и клинками, начали отходить вглубь дворов…
– Куда пошли, швайны? – азартно закричали московцы. – Мы с вами ещё не закончили!..
…Воспользовавшись проломом в ограде, Воейков и Валуев въехали в какую-то усадьбу, по захламлённому двору, матерясь и богохульствуя, проехали до противоположной стены.
Иван прямо с седла перебрался на крышу какого-то строения, примыкавшего к ограде. Выглянул наружу.
Рассчитал верно – в нескольких шагах в проулке оказались пытавшиеся спастись иноземцы.
– Тут они, мать их расперетак! – злобно ощерившись, оглянулся к своим товарищам Воейков.
Он стянул со спины пищаль, взвёл курок… Поправил саблю, чтобы не зацепилась ненароком за что…
Рядом с шумом карабкались на крышу соратники.
– С богом!
Иван вскинул длинное тяжёлое ружьё к плечу – тут опора и не нужна особо, с такого расстояния не промахнёшься.
– Пли!..
Громкий, вразнобой, залп, крики боли и злости снизу…
Воейков сиганул с крыши прямо перед растерянными врагами. Устоял на ногах, только присел сильнее, чем следовало бы… И тут же, перехватив пищаль за ствол, крутанул ружьём, примериваясь по коленям ближайшего противника. Попал как раз сбоку, опрокинул человека…
Иван распрямился, вскинул ослоп вверх, обрушил его на голову другому иноземцу…
Рядом оказался Валуев… Ещё кто-то… А со стороны баррикады уже набегали перебравшиеся через неё остальные повстанцы…
Через несколько минут с иноземцами покончили. Кого убили, кто стонал раненный…
Несчастный с переломанной, неестественно вывернутой в сторону ногой, которого первым ударил Воейков, оказался без сознания, хрипло, с надрывом дышал. Иван добивать его не стал, но и помощь оказывать тоже. Оставил здесь же – на милость Божью, да на определённую ему судьбу.
– Ловко ты их уложил! – возбуждённые стычкой, ратники оценили действия Воейкова.
Он не ответил.
Разбирали трофеи.
У тех двоих, что завалил Воейков, ничего при себе не оказалось особо ценного – очевидно, спасались в спешке. Так что Иван разжился лишь простой добротной саблей-венгеркой, да пистолем с насечкой по стволу и тяжёлым яблоком набалдашника на рукояти. Подхваченная на Конюшенном дворе пищаль оказалась безнадёжно испорченной – ствол погнулся, а курок вовсе от удара перекосило, да так, что не поправишь. Иван отбросил ружьё в сторону.
Негусто оказалось и у других.
Те, у кого мошна туга, за идею до смерти нечасто бьются.