Всякая перемена прокладывает путь другим переменам.

Князь Василий Голицын обвёл взглядом сгрудившихся вокруг него подручных. Большинство в броне, все при оружии – кто с саблей или мечом, а кто и с дубинкой или топором…

– Ну что ж, братцы, с Богом! – сказал он и широко перекрестился, вздёрнув к небу бороду. – За веру православную на бой идём, за землю Русскую. И да сопутствует нам нынче удача!

Крестились и остальные.

Утро 17 мая выдалось очень студёным. За минувшие несколько лет москвичи успели привыкнуть к холодному лету, и нынешняя весна не стала счастливым исключением.

Зябкий рассвет только занимался. Пора выдвигаться…

Ворота усадьбы со скрипом отворились – толпа вслед за воеводой повалила на улицу.

На Красную площадь с разных улиц слаженно подходили боевые дружины повстанцев. Напротив стены, ограждавшей ров, прокопанный вдоль кремлёвской стены, тянулись каменные торговые ряды – их построил Борис Годунов, взамен деревянных, из-за которых площадь нередко именовали попросту Пожаром. Появившиеся уже чуть свет торговцы, почуяв неладное, торопливо запирали лавки, спешили укрыться кто где. Многие, впрочем, узнав, в чём дело, присоединялись к повстанцам; но немало оказалось и тех, кто предпочёл выждать…

С присоединявшимися к дружине простолюдинами общался купец прозваньем Мыльник – доверенный человек князя Василия Шуйского. Сам из простонародья, разбогатевший на торговле съестным в голодные годы – этого оборотистого промышленника хорошо знало купечество, да и прочий люд тоже… А уж на чём они сошлись с Шуйским – Бог весть!

Вожди восстания съехались у Фроловских ворот Кремля. Тут собрались Василий Шуйский, братья Голицыны – Иван и Василий, Михаил Татищев, ещё кто-то… Здесь они спешились, лошадей отдали слугам-коноводам… Верхом осталось только несколько человек – для посылок.

– А где Ванька Воротынский? – кто-то заметил отсутствие одного из заправил бунта.

– Неможется ему…

– Медвежья болесть, никак, одолела? – хохотали услышавшие. А наиболее опытные понимающе дополняли: – Хитёр, старый лис!.. Выжидает, чья возьмёт, а там к победителю и присоединится…

Стрельцы, также участвовавшие в заговоре, уже завладели кремлёвскими воротами со стороны Красной площади, оттеснив своих колеблющихся товарищей и решивших соблюдать нейтралитет иноземных гвардейцев. У Никольских ворот вспыхнула стычка, однако скоро затихла – оценившую соотношение сил привратную стражу пропустили, разрешили удалиться без кровопролития.

На короткое время на площади зависла выжидательная пауза – командиры проверяли готовность своих отрядов. Ждали сигнала…

От группы вождей заговора отделился всадник и намётом поскакал в сторону Ильинки.

И вот – свершилось!

На колокольне Ильинской церкви ударил первый колокол. Ему вторил Никола Старый… Подхватила Варвара… Присоединился Василий…

Над Москвой поплыли тяжёлые волны набата.

И тут же вспыхнул многоголосый шум.

– Царя иноземцы убивают! – заорал кто-то во всю мощь натренированных в уличных перепалках глотку. – Спасай государя!..

– Иноземцы Москву подожгли! – вторил другой.

– Бей иноземцев! – подхватил третий.

– За веру православную! – присоединился четвёртый…

И из всего этого многоголосия формировался общий призыв:

– Бей иноземцев! За Россию! За веру!..

И людской поток хлынул в распахнутые ворота…

Иван Воейков оказался в отряде, который входил в Кремль через Никольскую проезжую башню. Сжимая в руке рукоять сабли, он бежал в сторону нового царёва дворца, лишь недавно выстроенного. Слева осталась усадьба, в которой годом ранее убили вдову и сына царя Бориса Годунова, справа – усадьба, ранее принадлежавшая Сёмке Годунову, которого в народе называли «Третье царёво ухо», отсюда его и увезли на закланье. Справа же осталась Троицкая башня, в которой содержали самых опасных государевых врагов – в странах Запада таких татей именуют политическими.

А вот и только что отстроенный дворец. Он состоит из двух строений, соединённых между собой галереями – в одном проживает сам Самозванец, в другом его супруга-еретичка.

На высоком крыльце стоит Петька Басманов – верный пёс Самозванца. Рядом жмутся, стараясь оказаться поближе к дверям, несколько стрельцов – им явно не хочется участвовать в надвигающейся стычке. Но и сбежать тоже боятся – Басманов суров, бегства не простит.

– Против кого бунтуете, братцы? – надсаживается Басманов. – Это ж родной сыночек великого Иоанна Васильевича!.. Вспомните, сколько благодеяний вам государь сделал! Жалование удвоил, недоимки простил…

Воейков издалека видит, как на крыльцо поднимается Михаил Татищев – один из коноводов повстанцев. Все знают, что совсем недавно он спьяну оскорбил Самозванца, и что тот едва не отправил его в ссылку… А то и на плаху мог бы угодить за те поносные слова… Да только именно Басманов защитил приятеля, вызволил из беды… Потому подпускает Михаила без опасицы.

– Миш, ну ты-то чего!.. Тебе-то с чего на государя зло держать?..

Татищев без разговоров бьёт Басманова кинжалом – снизу вверх, из подреберья достаёт клинком до сердца. Верный государев защитник падает на ступеньки – телу суждено, чтобы по нему протоптались десятки сапог…

Из высокого окна второго этажа высовывается Самозванец. Он потрясает бердышом.

– Я вам не Борис! – в ярости кричит он.

Уж что Расстрига хотел этим сказать – Бог весть. Да и кто из нас в гневе чётко мысль выражает?..

А толпа повстанцев уже лезет в двери, за которыми поспешили укрыться стрельцы. Кое-кто норовит попутно ткнуть острым лежавшее на ступенях тело Басманова – верного Самозванцу, ненавидимого его врагами.

– Нам левее, – начальный человек отряда, в который входит Иван Воейков, уводит подчинённых из толпы.

Всё предписано заранее – какой отряд чем занимается. Задача дружины, в которую входит Воейков – блокировать дворец со стороны заднего двора.

…Тут есть необходимость отвлечься от описания собственно того, что видел Воейков.

Едва не с рассвета к государю в кабинет собрались на заседание приближённые. Обсуждался большой праздник, который Самозванец наметил на ближайшее воскресенье. Когда над Москвой поплыл набат, несколько бояр, в том числе и Василий Шуйский, который прекрасно знал, что происходит за стенами дворца, удалились, якобы чтобы узнать, в чём дело.

Однако шум с улицы возвестил, что там происходит нечто тревожное. Разобраться отправился самый верный государю человек – Петька Басманов.

Прибежавший стрелец сообщил, что москвичи взбунтовались, что Басманов убит, и повстанцы уже ворвались во дворец…

– Я вам не Борис! – высунувшись в окно, закричал Самозванец.

– Нато бешать, майн кайзер! – указал на заднюю дверь командир иноземных наёмников, оказавшийся в помещении со своими подчинёнными. – Мы задержайт этот верфлюхт!..

Снаружи на запертую дверь обрушился град ударов – судя по звуку, рубили топорами. Наёмники выстроились в шеренгу, воткнули в пол мечи, опёрлись на них, используя как опору для взведённых пистолей.

…Осознав опасность, Лжедмитрий бросился на жёнину половину – спасать Марину Мнишек. Однако было уже поздно – переходная галерея оказалась захваченной повстанцами.

– Спасайся, сердце моё! – надрывался царь.

Однако сам помочь супруге он уже ничем больше не мог. И потому бросился вглубь дворца.

Оказалось, что со смертью Басманова рядом с ним вообще не осталось верных людей! Возможно, за него попытались бы вступиться отец и сын Мнишеки или, скажем, братья Вишневецкие, однако их рядом не оказалось.

Если в тяжкую минуту рядом с правителем не оказалось верного человека – грош цена такому правителю!

Оказавшись загнанным в дальнюю комнату, Лжедмитрий, понимая, что отсидеться тут не получится, решил попытаться выпрыгнуть в окно… Однако проём оказался очень высоко, и беглец упал неудачно, не то подвернув, не то вовсе сломав ногу. От пронзившей его боли потерял сознание.

Казалось бы, тут ему и конец.

Однако судьба решила дать Самозванцу ещё один шанс на спасение. Или напротив, поглумиться над ним, поиграть с ним напоследок, подобно тому, как не слишком голодная кошка забавляется со своей жертвой…

Дело в том, что у ближайших кремлёвских ворот стоял караул стрелецкого Украинского полка.

Всё предусмотрели руководители восстания. А вот тут – дали маху!

Украинский полк весь до единого состоял из стрельцов, которые пришли в Москву вместе с Самозванцем. Основу его составили ратники гарнизона из построенного на Северском Донце городка Царёво-Борисова; а затем он пополнялся черниговскими и путивльскими добровольцами. Он стал единственным в Москве стрелецким полком, состоявшим сплошь из пришлых!..

И потому он оказался самым верным, единственно верным попавшему в беду царю Дмитрию.

В литературных произведениях подобные сюжетные ходы нередко вызывают досаду – слишком невероятно такое совпадение. Однако когда постановщиком мизансцены оказывается самоё жизнь, случиться может и не такое!

Караул от единственного в Москве полностью преданного царю полка оказался расположенным совсем близко от разыгрывавшейся трагедии.

Когда в Кремле вспыхнул бунт, от караула, не посвящённого в суть намечавшихся событий, отправили дозор… Стрельцы этого дозора и видели, как царь-беглец выпрыгнул из окна.

Подхватив своего благодетеля, украинцы бросились бежать.

…Отряд, который вёл за собой Василий Голицын, и в котором бежал за князем Иван Воейков, вывернул из-за угла дворца как раз вовремя.

Меньшой увидел, что несколько стрельцов несут на руках безжизненное тело. Бежавшие, судя по всему, поначалу попытались прорваться к Боровицким воротам, однако этот путь им отсекли несколько верховых казаков. Тогда стрельцы, оценив, что покинуть территорию Кремля со своей ношей им не удастся, укрылись во внутреннем кремлёвском Конюшенном дворе. Из Конюшенного двора имелись ворота наружу, однако они вели на берег пруда, и моста через запруженную Неглинную тут не имелось. К тому же сам Конюшенный двор был перегорожен, и беглецы оказались в той его части, откуда выхода не имелось вовсе.

– Всё! – возликовали преследователи. – Сами в западню забрались!..

На крепкие ворота, которые изнутри заложили беглецы, обрушился град ударов – крепкие плахи старались расщепить бердышами, топорами, у кого-то в руках оказалась алебарда…

– Сдавайтесь! – кричали повстанцы. – Достанем ведь!..

Наконец, под дружным натиском штурмующих ворота рухнули. Преследователи полезли в открывшийся проём. А навстречу им ударил залп десятка пищалей. С криками боли и злобы толпа отхлынула назад. На земле осталось лежать несколько тел – неподвижных, и корчащихся от боли.

– Куда палите, дурни?!. Свои же!..

Сгрудившихся за стеной повстанцев раздвинул Василий Голицын. Отважный воевода, он решительно шагнул в проём, сделал пару шагов, остановился, показывая, что один.

Против него у стоявшего в глубине двора дома ощетинились стволами и бердышами стрельцы Украинского полка.

– Хватит нам друг дружку гробить! – решительно сказал Голицын. – Отдайте Самозванца – и ступайте на все четыре стороны. Его вы всё равно не спасёте, так чего ж кровь проливать!..

– А отпустишь?.. Не обманешь? – с сомнением отозвался старший караула.

Голицын жёстко ухмыльнулся.

– Мы только что целую роту немецких колбасников отпустили! А своих-то чего ж жизни лишать?..

– Побожись! – крикнул старший.

Голицын широко перекрестился.

– Вот те крест, Фома неверующий! Отдавайте Самозванца – и катитесь на все четыре стороны!

Старший обвёл взглядом своих подчинённых. Кто знает, как бы он поступил в такой ситуации на поле брани с неприятелем. А тут… Поднимать оружие против своих не всякий сможет.

Стрелец распрямился, бросил на землю пищаль.

Его примеру последовали и остальные – кто торопливо, демонстрируя покорность, кто, напротив, всем своим видом показывая, что принимают неизбежное, но вынужденно, без охоты.

Их всех тут же оттеснили в сторону от двери в дом. Внутрь тут же устремились повстанцы.

– Я понимаю, ты старший? – в упор спросил Голицын у стрельца.

– Я.

Боярин повернулся к оставшимся рядом помощникам.

– Повесить его!

– Ты ж божился! – ошарашено отпрянул стрелец.

– Они у Господа за меня этот грех отмолят! – кивнул на убитых сподвижников Голицын.

И поспешил в избу.

Старшего стрельца уже волокли к воротам, над которыми болталась перекинутая верёвочная петля.

– Прощайте, братцы! – кричал несчастный. – Помолитесь за меня!..

– Прощай и ты! – разноголосо откликнулись его безоружные подчинённые. – Спаси Господь душу твою!..

– Иисусе Христе и Пресвятая Богородица!.. – торопливо шептал обречённый, уже не сопротивляясь…

А его горло уже перехватывала грубая верёвка.

Воейков, повинуясь невесть откуда взявшемуся порыву, вкинул в ножны саблю и подхватил валявшуюся на траве пищаль. Торопливо взглянул, заряжена ли… После чего втиснулся в избу – уже к финалу трагедии.

Лжедмитрий лежал на земляном полу. Одна нога его оставалась в сапоге, второй сапог, разрезанный и окровавленный, валялся рядом. Шитый золотом кафтан оказался перепачканным, изодранным… Пуговицы с кафтана уже кто-то сорвал – наверное, драгоценные… Дорогого пояса тоже не было…

– Братцы, пощадите! – молил лежавший на земле человек, заглядывая в глаза собравшимся. – Я же озолочу, братцы!.. Боярынь вам в жёны отдам… В усадьбах станете жить!..

– Ну-ка!.. – решительно раздвинул оказавшихся впереди повстанцев Воейков. – Дай-ка я…