Люди, веря, что новый правитель окажется лучше, охотно восстают против старого, но вскоре на опыте убеждаются, что обманулись, ибо новый правитель всегда оказывается хуже старого.
Однако слухи – слухами, а волю государеву исполнять нужно!
Государево повеление предписывало на территории уезда тракт, по которому проследует поезд с царёвой невестой, привести в порядок. И встречу организовать подобающую.
На Руси иноземцев всегда привечали. Русский человек сам станет голодать, но стол гостю накроет, последнее отдаст, но к его приезду новую одёжу справит (или хотя бы старую перелицует), невесть как исхитрится, но свою убогость попытается прикрыть внешним блеском и жизнь свою красным ликом показать.
Как бы ни относились вязьмичи к царю Дмитрию и его невесте, а только перед иноземцами лицом в грязь ударить не хотелось. Гордость не позволяла!
За работу взялись споро. Даже подневольные крепостные крестьяне трудились на совесть. Хотя уж им-то, казалось бы, всё едино!
Мосты, в том числе и главный, через речушку Вязьму, подновили, дороги отремонтировали, а кое-где и досками выстлали, ограды вдоль улиц, по которым поезд проследует, поправили, а кое-где и заменили, каменные стены побелили… И всё – из городской казны. Москва вроде как обещала затраты компенсировать, да только не особо в это верилось.
Ситуация усугублялась тем, что в Вязьме Марине предстояло заночевать. Соответственно, для будущей царицы и её многочисленных приближённых готовились опочивальни.
О том, чтобы в городе разместить всех, кто следовал в колымажном поезде, не могло идти и речи. Он оказался невероятно огромным. Из Литвы на Москву двигалось неисчислимое количество карет, набитых людьми повозок, тяжело гружённых поклажей возов. Да сотни и сотни верховых латников… Да сотни и сотни пешего войска… Да высокородные шляхтичи с боевыми дружинами… Да казаки… Да собственно невестина свита… Да коморные девки, которых по-иноземному называли фрейлинами… Да католические священники, нунции Папы Римского, в основном иезуиты… Да сопровождавшие поезд посланцы царя Дмитрия… И при каждом – челядь, челядь, челядь…
И всю эту орду требовалось разместить, накормить… Да плюс лошади – верховые, заводные, упряжные…
Едва ли не впервые в жизни Иван Воейков совершенно искренне почувствовал облегчение от осознания, что не он тут первое лицо, что не ему персонально отвечать за выполнение государева распоряжения.
…Поезд подтянулся к Вязьме к вечеру 11 апреля. Солнце ярко сияло в глаза встречающим. Снег, покрывавший поля за стенами города, уже начал тяжелеть, кое-где проседать, на южных склонах уже кое-где обнажилась земля…
Хорошо укатанная дорога ещё держалась, и по ней хорошо ехать – что в повозке, что верхом. Поутру, после ночного морозца, она отвердеет-подморозится, а сейчас – в самый раз.
Воейков стоял среди группы выборных дворян. Как и все, облачился в новый кафтан и новенькую же, необмятую ещё епанчу.
Уже давно прискакал вестовой казак, сообщил, что гости приближаются.
И вот – появились!..
Впереди двигались не по-московски, на польский манер облачённые всадники. Они проверяли, чтобы дорога была хорошей, чтобы на пути никто не встретился. Впрочем, миссия этого головного дозора являлась скорее номинальной, для соблюдения церемониала. Их сопровождали встретившие поезд за городом чиновные люди от Вяземского городка.
За ними следовал загон польских гусар – едва ли не лучшая кавалерия Европы. Все молодцы как на подбор, в сияющих в лучах вечернего солнца золочённых доспехах, с крыльями за спиной, на шлемах и на копьях, с саблями-венгерками на поясе, с длинными палашами у седла, с самопалами в седельных кобурах… За ними – группа живописно облачённых реестровых казаков-запорожцев…
И только за ними – повозка будущей царицы. Красивая, с большими оконцами, с серебряным государевым двуглавым орлом на дверцах…
Карету катил впряжённый попарно шестерик богато украшенных лошадей. На передней сидел форейтор, направлял упряжку так, чтобы колесо колымаги не попало в рытвину или, напротив, не наехало на булыжник. На запятках – пара гайдуков в красивом облачении…
За стеклом мелькнули два женских личика – одно невзрачное, из тех, что увидишь, так и не вспомнишь потом. А другое – казливое, которое, напротив, раз увидишь, так уж навек в память вопьётся.
– Которая из них наша-то? – спросил Иван у соседа.
– Что красивше, – уверенно отозвался тот. – Не мог государь на ту мышь серую позариться!..
Карета прокатила на городскую площадь, на которой собрались встречающие, во главе с обоими воеводами и местным священником.
Проскакал ещё отряд польской шляхты…
И дальше потянулись кареты, возы… Отряды конницы…
Не все останутся в городке, большинство разместятся по окрестным деревням, а то и просто в поле шатры раскинут… Да что там «не все останутся»!.. В город въехала только малая часть следовавших за будущей царицей!
Воейков увидел ехавшего у самой дверцы царициной кареты боярина Ваську Масальского, известного как Рубец. С ним Воейков был немного знаком. Когда Рубец семь лет тому отправлялся на низ Оби, чтобы основать Мангазейский острог, следовал через Верхнетуринский городок, в котором строили кочи для сплава по рекам. Васька тогда несколько сторонился опального Воейкова, однако никуда не подденешься – общались они…
Теперь Масальский в чести у царя. И здесь именно он возглавлял государеву делегацию, встречавшую царицу на границе царства.
За каретой трусил на лошади думный дьяк Афонька Власьев – ныне личный секретарь государя, а до недавнего времени глава Посольского приказа, большой умница, остававшийся в милости у царей на протяжении уже доброго десятка лет. Его Воейков видел не раз, однако общаться особо не доводилось. Честный и неподкупный, Афанасий Иванович как-то обмолвился, что именно в честности видит гарантию достойной старости. Воейков обратил внимание, насколько постарел, как-то потяжелел Афонька… А ведь он у государя – в большом доверии, великий подскарбий, то бишь главный казначей царства!
Афанасий Иванович сопровождал Марину Юрьевну Мнишек от самого Кракова. А полугодом ранее именно он ездил представителем царя на церемонию обручения Дмитрия и Марины.
Глаз выхватывал из протекающего мимо людского потока отдельные лица и взгляды. Стоявшие рядом дворяне комментировали, указывали тех, кого из прибывших узнавали…
– Князь Адам Вишневецкий!.. Рубака знатный, забияка… Но дурной – со всеми в ссоре…
Крепкий, матёрый мужчина, следовавший во главе небольшой дружины бравых молодцев, глядел вокруг остро, цепко, словно примеривался, как можно бы этот городок захватить. Тремя годами ранее именно он первым понял, как можно использовать самозванца, выдававшего себя за царевича-изгоя Дмитрия. Этот скрывавшийся от ищеек Сёмки Годунова расстрига, будучи изгнанным из Киево-Печерской лавры, тогда укрылся у главы польских ариан Гаврилы Хойского, и работал у того на кухне. Оттуда и выдернул его Вишневецкий, одел, навёл слегка лоск и представил королю Сигизмунду, объяснив через канцлера Льва Сапегу, насколько выгодно поддержать сумасбродные притязания беглеца. Хоть и не любил Сапега Вишневецкого (а кто ж его любил-то, кроме, пожалуй, беззаветно преданной ему личной боевой дружины?!), однако выгоды предприятия оценил…
И вот теперь едет в Москву Вишневецкий, получить свою долю от пирога, имя которому «Московское царство».
– Царёв тесть… Юрий Мнишек, – проносится новое имя.
– Его вроде как по-другому называли…
– Ежи… А по-нашему Юрий…
Грузноватый крупный шляхтич с вислыми усами по сторонам глядит надменно, презрительно кривит губы.
Двумя годами ранее давая согласие на обручение дочери с беглым самозванцем, он здорово рисковал. Однако в такой игре, как Жизнь, иногда и нужно рискнуть, сделать ставку на хрупкую надежду… Редко, очень редко риск оправдывается. Но вот случается же!
С другой стороны, и выхода у него особого не оставалось, как пуститься в какую-нибудь авантюру, чтобы его хотя бы на время оставили в покое королевские ревизоры, испытавших истинное потрясение от вскрытых Мнишеком хищений.
Два года назад пан Ежи обручил дочь с беглым нищебродом, за которым стоял только капризный и взбалмошный князь Адам Вишневецкий, который в любой момент мог наскучиться своей игрушкой и махнуть на неё рукой. А сейчас вороватый граф вёз дочь человеку, владевшего казной одного из богатейших в мире государства, а за спиной которого – одна из сильнейших армий Европы.
Насколько же иной раз выписывает непредсказуемые вавилоны судьба, когда ей вздумается позабавиться!
Граф Мнишек искренне считал, что это именно его прозорливость оказалась столь дальновидной. Точнее сказать, он теперь в это уверовал, забыв о своих метаниях и сомнениях, хотя бы в тот момент, когда осенью 1604 года бросил оставшегося без гроша зятя после сражения под Новгородом-Северским, увезя остатки присвоенной городской казны…
– Падре Стадницкий… Константин Вишневецкий – родич пана Адама… Бонифаций Мнишек… О, и Тарло туточки – это мнишеков родич… – продолжали узнавать приехавших дворяне.
Между тем, карета остановилась. Дверцу тотчас услужливо распахнули, и первой на постеленный прямо на площади ковёр шагнула дама – как раз невзрачная, а не красавица.
– Эх ты, пустомеля! – начали подтрунивать над оконфузившимся приятелем дворяне. – «Красивше… Серая мышь……. Горазд вавакать!..
– Ладно вам, ошибся…
– За такие ошибки, брат!.. – прозвучало назидательно, даже с откровенной укоризной-предупреждением.
Оно и в самом деле – привселюдно царицу мышью назвать!.. О таком конфузе что Сёмке Годунову покойному донеси, что нынешнему тайных дел покровителю Петьке Басманову – при любой власти за подобную оговорку мало не покажется.
Одна надежда – слишком нелюбим вязьмичами нынешний царь, слишком не жалуют они и царицу-латинянку. Но даже несмотря и на это, неосторожному дворянину долгонько ещё предстоит вздрагивать от каждого неурочного стука в дверь, окатываться холодным потом при виде стрелецкого караула.
…Хоть и числился Иван Воейков выборным, а только в свите встречавших царицу не состоял. Там преобладали московские; местных к будущей государыне допустили лишь немногих.
Что ж за участь такая ему – всё время оставаться оттеснённым в сторону более расторопными и удачливыми!..
Немного позднее Иван встретился с той красивой дамой, которая сидела в карете с будущей царицей. Вблизи разглядел, что она не так уж чтобы совсем юна – обозначились морщинки в уголках глаз, складочка от губ уже не разглаживалась, кожа утратила глянец юности… Но всё равно – красива, чертовка!.. А то, что утратила прелесть юности, так оно и лучше – перезрелое яблочко слаще!..
Воейков учтиво поклонился – ровно настолько, чтобы продемонстрировать симпатию, но при этом не нарушить правила вежливости. Фрейлина в ответ слегка обозначила улыбку, с равнодушной небрежностью качнула головой, и взгляд её уплыл дальше.
И снова Меньшой почувствовал себя уязвлённым. Хотя и понимал ситуацию – немолод он уже, староват даже для неё, да и не представили его царице, значит, невелика птица…
– Царицына любимица, – пояснил ему приятель, сопровождавший делегацию от самой границы, от моста через речку Свиная. – Сусанна Полончик… Приживалка-бесприданница, хотя и древнего рода… Колоколили, что она замуж за царёва дружка собралась.
– За Басманова, что ли? – уточнил Воейков.
– Не, за Афоньку Кривоустова… Тот Дмитрия Ивановича в изгнании сопровождал, они давние дружки…
Имя Кривоустова ничего Воейкову не говорило. Прошелестело мимо уха – да и забылось.
Откуда ж ему было знать, что именно Анфиноген приезжал к нему под именем Стефана Сийского?..
Впрочем, и сам эпизод этот промелькнул, да и забылся.
Обида осталась.
Смотрел Воейков на кипевший вокруг праздник, и тягуче думал свою невесёлую Думу.
Завтра потянется пёстрый и многоголосый поезд дальше. А он останется здесь, в глухой Вязьме. Он, имеющий право на куда большую известность, на куда более щедрую благодарность от власть имущих!..
Воейков понимал, что теперь, в меняющихся условиях, память о нём ещё больше затмится новыми событиями. Пришлые захватят оставшиеся в Москве злачные места, заполонят всё и вся… И все из старых служак, кто к этому моменту не успел или не сумел воспользоваться случаем, окажутся вовсе не у дел.
Получится, что все преступления, которые совершил ради царя (царей!) Воейков, оказались выгодными кому-то, но не ему лично! Оказалось, что всё забыто Двором!..
И исподволь вызревала в душе у Ивана Воейкова намерение отправиться вслед за этой процессией тоже в столицу. Потолкаться там среди толпы… Поискать старых приятелей, которые могли бы повлиять на его дальнейшую судьбу. Ибо уже пришла пора подумать о спокойной старости.
Хотя…
Иван смотрел на окружающее… На обилие иноземцев – поляков, литвинов, казаков, которые заполонили двор, на оттеснённых в сторону стрельцов и городовых казаков… На католических священников, которые также потеснили православных служителей Церкви… На то, как Васька Мосальский и приехавшие с ним московские чиновники лебезят перед польскими послами, на то, что думный дьяк Власьев подчёркнуто старается держаться в сторонке от этого…
Вдруг ворохнулось у Ивана в душе крамольное предчувствие…
Не может быть такого, чтобы подобные перемены в царстве – да не вызывали раздражения у московской родовой знати! Не может быть, чтобы у бояр-рюриковичей не нарастала волна недовольства сумасбродствами самозваного царя! Не может быть, чтобы эта толпа польской шляхты и католических священников, да не встретила противодействия у истинно русского православного люда!..
Не может такого быть, чтобы царь, тем более, самозваный, который накликал в державу столько иноверцев, смог долго усидеть на московском троне!
Нужно найти таких недовольных. Встать в их ряды… И уж когда на престол взойдёт новый царь, в этот раз Воейков случая не упустит! Вот тогда он получит за свои заслуги сполна – не сомнительными должностями и обещаниями, а звонкой монетой, да богатой усадебкой!..
…В клубящейся вокруг толпе вновь мелькнула давешняя красавица.
Вот тогда эта краля не станет воротить нос от Ивана Воейкова – не захолустного дворянина, а государева боярина!