Беда в том, что лучшим доказательством истины мы склонны считать численность тех, кто в неё уверовал.

В марте 1606 года от Рождества Христова стало известно, что через Вязьму проследует колымажный поезд, в котором в Москву повезут невесту царя Дмитрия – польскую графиню Марину Мнишек.

Людская натура – странная штука. Какие бы кары ни угрожали человеку, а только если есть повод посплетничать, остановить эту потребность невозможно. Это и мужчин касаемо, а уж если взять бабье племя – тут и вовсе удержу нет! Нет такого запрета, который воспретил бы разносить слухи!

Тут ведь всё просто: что услышит кум, узнает и его жёнка, а там – и вся деревня! Хоть и поучают старшие, что недобайка лучше перебайки, да только мало кто этой мудростью руководствуется. Даже во времена, когда язык укорачивают вместе с головой…

Сколько голов из-за несдержанности языка от тела отделилось, сколько самих языков отрезано и собакам скормлено – никакой статистики не хватит подсчитать! А мы всё удержу не знаем, всё шушукаемся…

«Сплетничать» по-старорусски – значит «колоколить». На редкость точное словцо! Как треньканье язычка колокольца разносится далеко по округе, так и молвь, самая несуразная, растекается по умам, будоража их, не давая покоя любителям сунуть нос в чужую жизнь…

Самыми звонкими колокольчиками на Руси считались валдайские. Есть легенда о причинах этого явления. Ведёт она своё начало от трагического события в биографии Великого Новгорода – когда его штурмом взял и подверг жестокому разграблению грозный царь Иоанн. Символом вольности княжества от века служил городской Вечевой колокол. Понимая это, Иоанн Васильевич приказал доставить его в Москву. Повезли опричники бронзового голосистого старца, да не уберегли дорогой. Под Валдаем упал колокол с воза, да и разбился на неисчислимое множество осколков. Вот из тех осколков Вечевого колокола Господина Великого Новгорода и рождаются самые голосистые колокольцы.

О чём говорит данное поверье?.. Да всего лишь о том, что не единый человек слышит голос колокола, но и колокол умеет слушать человека – не случайно же у него ухо имеется! Вот и напитывается через него бронза слухами, разговорами, спорами, сплетнями, даже ором обычным, столь привычным при людском сходе.

Не случайно же, на Москве издревле существовала традиция. Когда начинали мастера отливать новый колокол, в народе считалось за правило начинать как можно больше врать-варакушить. Чем больше, де, москвичи наемелят, тем звонче получится колокол. Все в столице и окрестностях знали о традиции, потому не серчал никто на услышанную чушь.

Оттого и выходит, что между колокольным звоном и людской болтовнёй связь прослеживается самая непосредственная. И нет в таком сравнении кощунства, ибо один и тот же язык способен и молитву произносить, и хулу. Да и сам колокол бывает разный: один славу Господу вызванивает, другой тревогу возвещает, третий сигналы передаёт, ну а иной, самый мелкий и задорный, трескочит на дуге у лихой тройки, предупреждая всех и каждого – с дороги, путник, с дороги, родимый!..

Но только мы речь сейчас ведём не о металлических изделиях рук людских, а о многогрешной натуре человеческой.

Мы колоколим по поводу и без оного, и разносится этот пустозвон повсюду, и каждый, услышав даже самое сомнительное дребезжанье, далеко не всегда начинает разбираться, откуда оно исходит, и в какой степени соответствует действительности… Нет, братцы, нам не до того – нас распирает от неодолимого желания поделиться любой нисенитницей с кем-то, пока этого не сделал кто-то другой! Мы спешим подхватить услышанное и тут же первым ретранслировать кому-то, нашептать ближнему, а то и вовсе первому попавшемуся всё, что долетело до нас неведомо, порой, откуда. А если чего даже и не поняли, на ходу можно додумать, да красочками яркими расцветить, да и от себя что-нибудь, да добавить, чтобы уж собственная версия выглядела, а точнее, звучала, убедительнее, чем предшествующая… Ладно, убедительнее – не обязательнее; главное – чтобы сочнее!..

А потом, услышав вернувшийся через десятые уста собственный же рассказ, дивимся: да кто ж придумал то, чего не звучало в изначальном варианте! Да откуда ж враки такие?..

Между тем, ширится слух, разносится по умам, обрастая новыми и новыми подробностями, и всё меньше похожий на свой факт-прародитель.

Сбивается с ног тайный сыск, выискивая, где ж родилась эта молвь, где тот камешек, от падения которого пошли расходиться информационные волны… Хватают первых попавшихся несчастливцев, тянут в пыточную в надежде вызнать всю цепочку «колокольцев», пытаются добраться до самого первичного первоисточника слуха… Да только поздно уж – как говорят братья-поляки, вылетевшее слово и на ста вороных не догонишь!

И вот ведь что удивительно! Чем нелепее слух, тем легче в него верят; чем он грязнее, тем охотнее его подхватывают, чем скабрёзнее, тем шире разлетится. Таков человек!

…Не любила Вязьма нового царя Дмитрия Ивановича. Сильно не любила.

Однако затишилась поначалу. Конечно, шушукались местные дворяне, да дети боярские, да представители духовенства, всякие гадости поганые про него шёпотом передавали… При малейшей возможности многие пошли бы едва не за любым предводителем, объявись таковой, против воссевшего на царский трон Самозванца. Ждали вожака, выжидали какого-то события, которое бы всколыхнуло массы, объединило бы их…

А пока этого не случилось, с мстительным удовольствием косточки перемывали – что самому царю, что его невесте-латинянке.

Говорили, что человек, копьями польских гусар да саблями казаков вознесённый на кремлёвский престол, – не истинно сын грозного царя Иоанна, а самозванец, гуляка и игрок, монах-расстрига Гришка Отрепьев, сынок убитого в пьяной драке стрелецкого сотника.

Говорили, что, сбежав в Литву, он веру православную продал за помощь короля Сигизмунда. И что теперь он не то арианской веры, не то католической… И что обещал Папе Римскому, что приведёт православную Русь в подчинение ему, насадив повсеместно ксёндзов и кардиналов.

Говорили, что царёва невеста послужила кралей-полюбовницей короля Сигизмунда, и что это у иноземных монархов обычай такой ведётся – как прискучит ему краля, он её за подданного какого замуж выдаёт, и приданное щедрое от казны выделяет. Соответственно, вся помощь самозваному «царевичу» от Речи Посполитой тем и объясняется – это королевское пожалование жениху за порченную невесту. А также показатель того, что Сигизмунд московского царя считает своим холопом, коль подстилку свою ему жалует.

Говорили, что тесть самозваного царя, граф Ежи Мнишек, – вор редких аппетитов, что он, будучи старостой королевских владений, обворовывает своего сюзерена безбожно, что королевская ревизия выявила баснословные недоимки… И от сурового суда и строгого приговора уберегло Мнишека только обещание покрыть все долги за счёт московской казны.

Говорили, что за неполный год царствования Лжедмитрий вычерпал московскую скарбницу до дна, что обложил святые православные монастыри дополнительным побором, что потребовал от всех богатых домов России, в частности, от прикамских солепромышленников Строгановых, щедрую мзду. Что вверг государственную казну в немыслимые долги, покрыть которые уже попросту не в силах. А ещё говорили, что все собираемые по царству богатства, едва оказавшись в Кремле, тут же возами отправляются в Литву, лично пану Мнишеку – серебро сундуками, золото ларцами, жемчуга пудами, меха сороками.

Говорили, что новый царь не столько делами занимается державными, сколько бражничает и распутничает. Что каждую ночь ему приводят красивых женщин – жён боярских, дев невинных, монашек и послушниц показистее… И это помимо того, что сильничает царевну Ксению, любимую дочь убитых по приказу Лжедмитрия несчастных царя и царицы Годуновых… О том, что Борис Фёдорович умер не своей смертью, а враги ему зелья в пищу подсыпали, тоже говорили.

Говорили, что новый царь отгородился от духа русского иноземными наёмниками, что стрельцов от себя отодвинул… И люда де московского сторонится, укрывшись от народа в новом дворце, у ворот которого медные львы огнедышащие стоят заморскими мастерами изготовленные…

Да что там! Много чего поганого колоколили о новоявленном государе. И верили в эти слухи! Прежде всего, потому, что в гадости про нелюбого правителя всегда приятно верить; а потом, в косвенных признаках видели подтверждение слышанному. Налоги-то и в самом деле подросли; и в местных монастырях – что Иоанно-Предтеченском, что в древнем Свято-Троицком – казна в долг денег взяла…

Опять же, из казачьих земель слухи доходили тревожные. Издавна повелось, что московская казна отсылала донцам-молодцам толику серебра, да пороху, да свинца на пули, да водки… Чтобы боронили они рубежи царства, а сами бы на них не покушались. А теперь эти поставки прекратились. Тут уже не только близкий Дон, но и далёкий Гребень с Яиком заволновались.

…Всё, абсолютно всё сейчас толковалось против царя Дмитрия!

А главное – вдруг стало ясно, что всё больше появляется в царстве территорий, где крамолу на него можно говорить безбоязненно – ибо всё меньше здесь находится людей, готовых написать ябеду на распространителей слухов. Да и сила, которая бы за лже-царя вступалась бы, постепенно истаивала.