Иной отлично тасует карты, а играть не умеет.

Плох тот пристав, у которого нет своего человечка близ поднадзорного. Да и вообще: хочешь быть в курсе событий – имей побольше наушников!

Утром Воейков уже знал, что Стефан Сийский встречался с поднадзорным отцом Филаретом, и что сразу после этого уехал вкруг озера по тракту на Емецк. Наушник подслушал разговор – в монастырях, как правило, это дело нехитрое. Беседа получилась короткой.

Стефан спросил, помнит ли монах – монах поневоле и монах подневольный – своего воспитанника, чьё письмо он привёз. Филарет понял иносказание, также говорил, не называя имён – просто подтвердил, что помнит. Сийский поинтересовался, признаёт ли собеседник воспитанника в новом качестве. Филарет в ответ посетовал на своё положение, что живёт в захолустье и не имеет сведений о супруге и сыне. Сийский, в свою очередь, повёл речь о том, что Господь милостив, и если будет на то его воля, благодеяния милостивца не останутся забытыми, а несправедливость, допущенная по отношению к нему, хоть и не может быть исправлена кардинально, но смягчить её – в силах благодарного питомца… Более того, Стефан заверил, что уполномочен заверить в том узника.

После этого Филарет твёрдо заверил, что признаёт воспитанника, и крест в том целует.

На том и расстались.

Выслушав наушника, Воейков задумался. Впрочем, в эти несколько дней, да и в последующие также, он только тем и занимался: думал, так и этак ворочая в голове ситуацию.

Он понял всё – а что не понял, о том догадался. Или решил, что догадался. Самолюбив человек: он с трудом мирится с непониманием ситуации, всегда старается докопаться до сути. Или по меньшей мере, подобрать хоть какую-то версию, объясняющую её. Потом и забудет за ненадобностью, но поначалу непременно постарается объяснить.

В данный момент, впрочем, угадать развитие событий казалось жизненно необходимо.

О том, что Лжедмитрия в течение ряда лет укрывали и воспитывали в усадьбе бояр Романовых, Воейков знал – да и многие о том знали. Соответственно, если предположить, а это вполне вероятно, что гонец, назвавшийся Стефаном Сийским, прибыл именно от «царевича», всё в этой беседе становится на свои места. Филарет обещал поддержку Самозванцу в обмен на твёрдое обещание своего освобождения!

Время для того, чтобы догнать Сийского, пока он доберётся до пристани в Емецке, ещё имелось. И как поступить?..

Воейков достал кошель с серебром, которое оставил ему посланец, покачал его в руке. Чахленький, кошелёчек, конечно… Но с другой стороны, и услуга, оказанная за эти монеты – не Бог весть какая!

В конце концов, какова цена той поддержки, которую в силах оказать одинокий монах из далёкой обители Самозванцу?.. В борьбе за шапку Мономаха успех определяет воинская сила, а не одинокий голос насильно постриженного инока из отдалённой обители!

Иван бросил кису в шкатулку, решительно поднялся. И отправился к поднадзорному.

Филарет выглядел, как всегда, строго и сурово. Однако пристав сразу подметил, как блестят его глаза, как руки время от времени приходят в движение, и как монах старается их усмирить при помощи чёток. Однако даже костяшки щёлкали, скользнув по шнурку, неровно.

Поговорив о том – о сём, Воейков, со значением глядя в глаза монаху, вдруг спросил:

– Не по тебе, отче, жизнь монашеская?

Инок вопросу почему-то не удивился.

– На всё воля Божья, – попытался он уклониться от прямого ответа. Воейков молчал, глядя на него, ожидая иных слов.

И дождался!

– Однако хотелось бы верить, что со временем жизнь моя переменится, – не удержал переполнявших его чувств поднадзорный. А потом повторился: – Но на всё Божья воля.

– Воистину! – перекрестился Воейков.

И задал следующий вопрос:

– Оба мы с тобой, отче, тут не своим хотеньем пребываем, а по воле государевой… Нет ли у тебя на меня какой обиды затаённой?..

Филарет взглянул на него с удивлением. Потом отвёл глаза – не то понял что-то, не то убоялся провокации какой от государева соглядатая.

– Нет у меня на тебя злобы, – после паузы ответил монах. – Ты волю государеву исполнял… А за остальные прегрешения – бог тебе судья!

На том и расстались.

Позднее, размышляя над этими словами поднадзорного, Воейков догадался, что тот имел в виду.

Скорее всего, Филарет рассудил, что Иван, прознав о миссии приезжавшего в обитель гонца, решил казнить поднадзорного за сношение с Самозванцем. Воейков ведь и в самом деле мог так поступить – утопить, дымом угарным удушить, татей подослать, впоследствии представив случившееся несчастным случаем, произошедшим не по его воле…

Кто знает, не мог успокоиться Воейков, быть может, Годунову и в самом деле выгодной оказалась бы такая смерть?.. Однако, не имея на то прямого указания, не решился. Потому что убийство монаха карается смертью. И лицемер Годунов, по всей видимости, отдал бы под суд верного подручного за самоуправство – и со всех сторон оказался бы прав!

Достаточно вспомнить события, связанные с гибелью подлинного царевича Дмитрия. Воейков ведь знал, а если чего не знал доподлинно, то догадывался, как всё случилось на подворье Угличского кремля. И какова судьба царёвых приказчиков?.. Никого не осталось в живых, а сам Годунов остался вроде как в стороне, незапятнанным. Слухи… Ну а что слухи?.. Прошелестели – и нет их!

Так и здесь случилось бы!

Не отдавал распоряжения Годунов убить Филарета, хотя и выгодной представлялась ему эта смерть. И какова награда стала бы Воейкову за самоуправство?.. Быть может, наградил бы его государь… А потом опять упёк бы в далёкий острог с наказом пересидеть тревожное время.

Ну а ежели б победил в борьбе за трон Самозванец?.. Вот тот бы точно казнил Воейкова, и кругом оказался бы прав, и народ поддержал бы его.

И принял Иван Меньшой Воейков решение. Ни во что не вмешиваться. Пусть всё идет, как идёт.

А там – как Бог даст!

А когда дошла до Сийской обители весть о скоропостижной кончине Годунова, Воейков истово перекрестился: правильно он поступил!

Да только не дано человеку знать, как наши поступки отзовутся!