Ты видишь, что дурное управление

Виной тому, что мир такой плохой.

В последующую за разговором с гонцом ночь Воейков долго не мог уснуть. Ворочался сам, тяжело ворочались его мысли. Смялась под ним мягкая льняная простынь, сминалось его представление о том, как следует в этой ситуации поступить. Бабу, которая привычно улеглась было с ним, через какое-то время прогнал – её присутствие раздражало.

– Господи, вразуми, как быть! – молил он.

Тишина звенела в ответ. Где-то точила дерево мышь, с улицы доносился взбрех дворового пса, едва слышно поскрипывали половицы – никак домовичок обходил свои владения… В красном углу теплился огонёк лампады…

Всё – как обычно.

Нет ответа. Вернее, ответ очевиден: сам-де решай, слуга государев, что есть истина!..

А как тут решить?..

Ему уже пятьдесят. Полвека прожито. Сколько той жизни осталось?.. А чего достиг, чего добился?.. И соответствует ли его нынешнее положение деяниям, совершённым во исполнение воли государевой, тем грехам, которые он на себя взял по чужой воле?

По велению Бориса Годунова приводил в исполнение тайные приговоры. Сколько и какие именно – только Суду Небесному ведомо, а людской молви о том можно лишь судачить-рядить.

И за это не награждения щедрые получал, а назначения в Богом забытые остроги по медвежьим углам государства. Доверие государево, конечно – дело доброе, но только… Как бы это сказать-то… Доверие оказываемое, но не подкреплённое серебришком – не такое уж выгодное обретение.

Да, Воейкову в период его воеводства, да и здесь, на посту пристава, многое прощается, на многое закрывается глаза. На то, что мзду брал и берёт, что поборами занимался, что бражничал сверх меры, что игрой вместо службы занимался – многое ему прощалось. За верность и готовность совершить преступление во имя государя, по поручению его.

Но только что казалось достаточным по молодости, уже не столь привлекает в возрасте зрелом. Для каждой поры жизни – свои приоритеты: когда приключения, а когда и покойное житиё.

Палач, приводя в исполнение смертный приговор, вынесенный по закону, только исполняет свой долг, и греха на нём нет. Если же приговор вынесен тайно, не по закону – тут дело иное: тут вина ложится на обоих, и на вынесшем его, и на исполняющем. Можно говорить о том, что не в равной степени, но то уж детали.

В молодости жизнь впереди кажется бесконечной; в возрасте всё чаще задумываешься о том, что приближается порог, за которым ждут тебя Суд Страшный, на котором не укроешься за государеву волю, где отвечать придётся за свои грешные дела-поступки.

На земле ежели все вместе согрешили, то вроде как и частичка его на каждого меньше приходится – на Небесах каждый сам за себя в ответе, и невозможно на кого-то скивнуть!

Теперь, когда старость уже подкрадывается, пора бы осесть в своей усадебке, да детишек тетешкать, грехи бурной молодости замаливать… А вместо этого – сиди здесь, в комарином краю, всеми забытый, охраняй ссыльного монаха!

Государи не помнят добра! Это истину Воейков уже давно осознал. Если бы Годунов рассчитывался с ним за выполненные поручения, Иван Меньшой не так роптал бы. Но Борис Фёдорович, будучи что Первым боярином, что став государем, только обещает воздаяние. А сейчас, когда в стране Смута началась, и вовсе думать о своём верном холопе забыл!

Нет-нет, да и вспоминал Воейков фразу, которую некогда услышал от дьяка Афоньки Власьева:

– Не так страшно, если государи не помнят сделанное для них добро – главное, чтобы они не помнили твои промахи!

Тогда Меньшой счёл изречение очень мудрым. Но со временем как-то разочаровался в нём. В конце концов, когда твои заслуги не помнят – в том тоже мало хорошего.

Где-то там, за сотни вёрст от обители, идёт война – на территорию царства вторглось войско, которое привёл человек, выдающий себя за покойного царевича Димитрия. В любой войне кто-то обязательно одерживает победу. А уж в войне, когда за один трон дерутся два государя, один из них цели достигнет непременно – тут ничьей, перемирия случиться не может.

То, что Годунов – человек неблагодарный, Воейков уже убеждался, и не раз. Равно как и в его лицемерии, в его коварстве. Но до сих пор он просто знал это, пестуя обиду долгими зимними вечерами, пытаясь залить её брагой и настойками, жёстко вгоняя похотливыми толчками в тело безропотной бабы, выговаривая неизменному сотрапезнику Захару.

…В былые времена в отношение задержанного гонца у него сомнений не возникло бы. На дыбу – и своего гонца в Кремль с донесением: так, мол, и так, задержал неизвестного, приезжал зачем-то, привёз непонятное письмо…

Но то – раньше. А сейчас?.. Ну, задержит, ну, вздёрнет, ну, доложит… И что в результате?.. Получил бы от Годунова благодарность… А то и вовсе ничего – что значит для государя сейчас какой-то неведомый человек, задержанный Воейковым в северной Тьмутаракани, когда судьба самого государя решается на западе, под украинным Путивлем?

И во имя чего брать на себя лишний грех, когда их, этих грехов, на нём и без этого хватает?..

За минувшие годы Воейков сделал для себя вывод: не тот человек Борис Годунов, чтобы государством повелевать; ошибся Земский собор, избирая на трон именно его. И Небеса, наслав на царство лютый трёхлетний голод, ясно на то указали. Появление «царевича Дмитрия» одновременно с окончанием Великого Голода – ярчайшее свидетельство того, кто более угоден Небесам!

Всё так?.. Всё так…

Однако, насколько ни плох государь, а только его избрание освятила Церковь. И он, Иван Воейков, крест целовал на верность Годунову. Идти сейчас против его воли – это бунт!

Кто победит в той войне, что идёт в западных волостях царства?.. От этого в значительной степени зависит судьба его, Ивана Меньшого Воейкова. Чего ждать от Годунова, он уже знал. Годунов верную службу себе воспринимает за должное, и не считает нужным достойно награждать верных холопов. Между тем, это было бы естественно для природного государя – государю выкликнутому следовало бы позаботиться о награждении своих сторонников.

Годунов этого не понимает. И будущее перед Воейковым в ту ночь рисовалось не слишком радужным. Даже если войско нынешнего царя, Бориса Фёдоровича, победит, на первый план выйдут герои этой войны, и память о былых заслугах его, Воейкова, и вовсе оттеснится в прошлое, тогда его второе имя-прозвище Меньшой станет совсем уж для него подходящим.

Если же на трон воссядет «царевич», это, без всякого сомнения, в корне изменит его жизнь. В какую сторону?.. Человек всегда надеется на лучшее. И, размышляя о грядущем, невольно подбирает аргументы, которые представляются ему предпочтительными. В конце концов, что есть, Иван знает – а что грядёт, одному Господу вестимо!

Если в Кремле окажется «царевич», вполне очевидно, он велит освободить опальных вельмож, в частности, и охраняемого монаха Филарета. Тогда отпадёт необходимость в затянувшемся дежурстве Воейкова при Сийском монастыре. И он сможет уехать из этого опостылевшего комариного края!.. Четыре года тут отсидел – хватит уж!

Конечно, Самозванец – а в том, что «царевич» самозванец, Воейков не сомневался – может прознать, чем на самом деле занимался Иван по поручению Годунова. Но что же – у него у самого нет нужды в таких людях?.. Тюремщики и палачи любой власти потребны!

Ворочается Иван, сминая простыню, кряхтит, и не в силах устроиться на перине поудобнее.

И постепенно вызревает в нём решение.

Не станет он вмешиваться в происходящее. Пусть всё идёт как идёт, а именно, как Господу угодно!

Ясно, что приезд Сийского имеет какое-то отношение к разгорающейся Смуте! Однако какова истинная цель его?.. И насколько она, эта цель, угодна Небесам?.. И каковы могут оказаться последствия происходящего?..

И как всё это отразится на его, Ивана Воейкова, судьбе?..

Если бы речь шла об интересах царя истинного, у него сомнений в том, как поступить, не возникло. Но природного царя не имелось. В наличии оказалось два царя сомнительных. И вот тут появлялся соблазн задуматься о том, который соискатель выгоднее.

Выбор, который сделал Иван, оказался прост: не делать выбор самому, а довериться провидению.

На этом он и уснул.