За то отцы будут есть сыновей среди тебя, и сыновья будут есть отцов своих; и произведу над тобою суд, и весь остаток твой развею по всем ветрам.

Следует обратить внимание на важнейшее и горчайшее обстоятельство, которое оказало огромное негативное воздействие на ситуацию в России. А именно – Великий Голод 1601–1603 годов.

В это трудно поверить, но виной тому стало извержение вулкана Уайнапутин в Южной Америке, которое случилось 19 февраля 1600 года. Многие сотни людей погибли вокруг взбунтовавшейся огнедышащей горы. А в далёкой от Анд России счёт жертв шёл на миллионы!

Дело в том, что во время извержения в небо оказалось выброшено много тонн пепла и дыма. И движение воздушных масс в верхних слоях атмосферы сложилось таким образом, что вся эта масса вулканической взвеси на три года заэкранировала небо над Восточной Европой, а именно аккурат над Московским царством. Три лета подряд шли сплошные обложные дожди, три года подряд уже в августе они оканчивались ранними заморозками, которые стремительно перерастали в лютые зимы…

Три года царство оставалось без урожая!

Природа никогда не являла особой милости к крестьянину России. Урожайные годы регулярно сменялись засушливыми, когда земля трескалась, или, напротив, дождливыми, когда невызревший урожай сгнивал на корню… Потому запасы хлеба в стране в тучные годы создавались по возможности побогаче. Имелись закрома государственные, монастырские, да и у каждого доброго хозяина в амбарах всегда хранилось кое-что про чёрный день.

Но ведь не на три года!..

Первый неурожайный год страна выдержала без особых проблем. Когда же и следующее лето осталось бесплодным, пояса пришлось подтянуть всем без исключения. Ну а когда и в третий год подряд солнышко не смогло пробиться сквозь сплошные обложные тучи – вот тут и пришла подлинная беда!

Постепенно, постепенно в стране нарастал голод. Начали умирать люди – попервости самые старые и слабые, потом у смертоньки аппетит разгулялся, начала она прибирать всех подряд. За три неурожайных года население царства сократилось на треть – и это даже при том, что его границы продолжали расширяться на юг и на восток. На просторах России стояли обезлюдевшие заброшенные деревни. Люди потянулись в города, в наивной надежде, что государь и его приказные люди где-то возьмут хлеба и накормят страждущих.

Оставшиеся при пустых амбарах помещики не возражали – чем меньше голодных ртов, тем лучше.

Годунов пытался оказать помощь народу за счёт государственных запасов зерна. Однако он столкнулся с силой, которая всегда доминировала на Руси – доминирует и по сей день. С чиновничеством, лихоимством, алчным бездушием!

Что бы ни пытался делать Борис Фёдорович, всё оборачивалось во благо чиновнику и не приносило особой пользы простому люду.

Царь приказал начать выдачу хлеба наиболее нуждавшимся – и зерно потекло в закрома родственников тех, кто за выдачу отвечал. К тому же, прослышав о государевой доброте, крестьяне повсеместно бросали свои хибары и устремлялись к местам, где раздают хлеб, в первую очередь в Москву.

Царь, поняв, что пошёл не по тому пути, приказал наиболее нуждавшимся выдавать сколько-то денег, чтобы они могли прокормиться… Но ведь само по себе серебро несъедобно! А продуктов в царстве и в самом деле не хватало, а те, что из государственных запасов отпускалось в продажу, оказывалось в руках перекупщиков, которые взвинчивали цены.

Тогда Годунов решил последовать совету библейской притчи о неводе для голодного, и решил организовать общественные работы, чтобы люди могли зарабатывать, а не получать дармовщину. В частности, он велел почистить от накопившегося мусора рвы, прокопанные, а в ряде мест и обложенные камнем, вдоль московских крепостных стен – кремлёвской, Китайгородской, белогородской, скородомской… Прознав об этом, в столицу устремились крестьяне из всех окрестных земель – они соглашались работать за меньшие деньги, потому приказчики охотнее нанимали их, присваивая оставшееся серебро себе.

Повсеместно ширился разбой на дорогах – везти продукты теперь приходилось только под сильным воинским конвоем, что также удорожало стоимость. Оголодавшие, доведённые до отчаяния крестьяне брались за вилы и топоры, грабили помещичьи усадьбы…

Сами же помещики, также оставшиеся без припасов, попросту распускали своих крестьян – идите куда хотите! Кто-то и уходил, а кто-то оставался в своей избёнке до последнего, надеясь на милость Господню.

Именно в те страшные годы прославилась своим святым подвижничеством Ульяна (Иулиания) Лазаревская, или иначе Муромская. Будучи до описываемых событий довольно состоятельной вдовой, в голодные годы она раздала все имевшиеся в усадьбах продукты, сама пекла хлебы из остатков муки, смешанной с корой и лебедой, чтобы хоть как-то подкормить нищих… На её обнищавшее подворье стекались голодные со всей округи!.. Находились у Ульяны помощники – однако нахлебников собиралось куда больше!

«Житие» безжалостно свидетельствует, что подвижничеством вдовы беззастенчиво пользовались соседи – такие же помещики, как и она сама, которые подсылали к ней попрошайничать своих слуг… В конце концов, отдав людям всё до зёрнышка, Ульяна умерла от голода…

Народ её провозгласил святой. Церковь таковой не признала…

Были, находились среди богатых вельмож те, кто заботился о своих крепостных. Например, добрых слов заслуживают князь Дмитрий Пожарский, а особенно его вдовая матушка Мария Фёдоровна, из рода Беклемишевых-Берсеньевых. Когда в хозяйстве истощились припасы, здесь пустили под нож даже строевых лошадей – а они стоили каждая целое состояние! В результате в самый тяжёлый третий год Великого Голода от князя почти никто не ушёл, не отселился… И репутация народного заступника сохранилась в народе надолго. Не случайно же, именно к раненому Дмитрию Михайловичу через десять лет придут народные ходоки с просьбой возглавить народное ополчение!..

Всегда так случается, что в период народного бедствия ярко проявляются качества человека – и самые возвышенные, и самые низменные.

В царстве повсеместно начало возрождаться язычество. В принципе, православие в русском народе всегда уживалось с языческими культами, волхвы всегда творили свои тризны по лесам. Только раньше они это делали тайно, а в Смутные времена уже ничего не боялись. Да и чего бояться, коль смерть кругом!..

Монастыри за продукты нанимали из голодных мужиков боевые дружины, которые разгоняли языческие сборища; повсюду случались ожесточённые столкновения, иной раз сопровождавшиеся кровопролитием.

Противостояние всех против всех нарастало по всей стране. Местные жители сталкивались с пришлыми, голодные – с ещё более голодными, те, у кого ещё оставались запасы продуктов, обороняли их… Да и вообще: всеобщее обозление, взросшее на голоде, не ищет аргументации для своего оправдания!

В пищу шло всё мыслимое и немыслимое – ели даже собак, кошек, крыс, лисиц… В исторических хрониках зафиксировано, что утратившие от голода разум люди ели даже навоз.

Но о самом жутком проявлении голода мы ещё не говорили.

В стране всё чаще происходили случаи каннибализма. Люди убивали путников, даже детей, чтобы сожрать свою жертву. В пищу шли трупы умерших… На рынках продавались пироги с человечиной…

Власти нещадно карали за такие злодеяния, казнили татей… А их трупы той же ночью выкапывали, чтобы съесть.

Следует особо подчеркнуть, что подобная же картина наблюдалась и в соседних территориях, которые также оказались под тем самым экраном пепла. В Прибалтике, например, случаи каннибализма также носили массовый характер – об этом остались документальные свидетельства ганзейских хронистов.

В этих условиях, конечно же, по всему царству пошла татьба.

Даже в столице разбой принял такой размах, что Боярская Дума ввела в городе особое положение. Москву разделили на отдельные сектора, и в каждом назначили окольничего, определив ему в подчинение воинскую команду. Причём, окольничими воеводами определили из числа бояр – не шутка!.. Начальникам этих формирований предоставили особые полномочия, им дозволялось казнить татей на месте преступления, без суда и дознания. Вооружённые дозоры, составленные из дворян, стрельцов, казаков, круглосуточно объезжали свои территории, и где только встречали татьбу, безжалостно рубили и вешали преступников. Случалось, рубили и вешали не тех – церковь этот грех прощала.

Следом улицы прочёсывали команды монахов и приданных им уголовников, к которым порой присоединялись и обыватели, на которых церковь наложила епитимью, которые собирали трупы – умерших и умерщвлённых. Их отпевали скопом и хоронили на убогих кладбищах…

В короткое время в столице этими жёсткими методами навели должный порядок. Ещё вчера хозяйничавшие в Москве лихоимцы-придорожники отхлынули в окрестные леса.

А там и без них разбойничков хватало!

Страна наводнилась множеством разбойных шаек, каждая из которых начинала с того, что грабила проезжих или усадьбы, которые не могли от нападения отбиться… Однако постепенно банды начали объединяться, укрупняться… И в конце концов сформировалась огромная разбойная рать. И вожак у неё нашёлся – беглый тать по прозванию Хлопко, или Хлопок (от слова «хлопать»), а то ещё иначе его именовали Косолап.

Перед этой массой сброда уже не могли устоять ни отдельные селения, ни даже небольшие городки…

На разгром армии голытьбы направили царское войско. Война получилась короткой, но чрезвычайно кровопролитной с обеих сторон. Бунтовщиков разогнали – и они подались подальше от центра, в казачьи края: на Дон, на Нижнюю Волгу, на далёкие Терек и Яик…

В этих условиях отдалённый монастырь, расположенный на полуострове, хорошо защищённый, и к тому же, как всем было известно, не слишком богатый, оказывался в относительно благополучных условиях. Хлебушка, конечно, досыта не хватало, его берегли… Зато рыбы оказалось вдосталь… И охота в окрестных лесах и на болотах давала какое-то пропитание…

Патриарх Иов рекомендовал монастырям поделиться припасами с крестьянами. Не все обители вняли этой просьбе, всё зависело от настоятеля. Однако в Антониево-Сийском монастыре даже вопроса такого не возникло – село при нём кормилось наряду с братией.

…Чем славна жизнь – ничто не длится в этом мире вечно. (Впрочем, тем же она и страшна).

И наступило лето 1604 года. Когда милостью Божьей развеялись тучи над Россией, и выглянуло солнышко, которого не видели почти тысячу дней.